С жизнью по книгам, 2004

Борис Савинков
"Воспоминания террориста. Конь бледный. Конь вороной"
М.: АСТ / ТРАНЗИТКНИГА, 2004, 507 с.

Прочитав эту аннотацию на четвёртой странице издания, хочется протереть глаза и посмотреть, кем же это в очередной раз были опубликованы произведения Савинкова-Ропшина (о Ропшине, впрочем, именем которого в действительности подписаны "Конь бледный" и "Конь вороной", нигде не упоминается ни словом)? Может быть, это какие-нибудь современные ультра-леваки анти-зюгановцы решили напомнить Родине её героев? Или антисоветчики ПОСЕВ забыли, что коммунистический режим у нас уже давно свержен, и отважились нанести ещё один идеологический удар по коммунистам? А, может быть, у нас возродилась партия социалистов-революционеров? Вовсе нет! Это издательская группа АСТ так преподносит свою очередную книгу! АСТ, известная своим колоссальным книгооборотом ("каждая пятая книга России", - согласно слогану на их сайте), крупными тиражами и попсовыми авторами! Как же их угораздило издать Савинкова, да ещё и такую помпезную аннотацию, извините за выражение, забахать - от которой, право, даже как-то неловко становится? Нет, она не лживая и не "натянутая" - но в том-то и дело!

Скажем честно: понятия не имеем, как до такого дело дошло. Ну, если только предположить, что кто-нибудь из председателей правления издательства страдает "стокгольмским синдромом": "Норд-Ост" посетил в нужный момент, например. Или, что он таким образом решил поднять патриотический дух "россиян" - мол, террористы не только среди чеченцев, они у нас ещё вон когда были! И прочий бред. Другое в голову просто не приходит - ибо, как это так, когда террористы почти каждую неделю ставят галочку в своём блокноте об успешно выполненной работе, издательство, специализирующееся на "попсе", осмеливается петь оду террористу до мозга костей?

Ладно, каждый волен расхваливать свой товар, как ему вздумается. Но, допустим, берёт эту книгу в руки человек, раньше и понятия не имевший о Борисе Викторовиче. Молодой человек, возмущённый экономической нестабильностью и социальной несправедливостью в нашей стране - уточним нашу гипотетическую ситуацию. В книге он не находит никакого вступления, предисловия или послесловия, как это было характерно практически для всех изданий начала 90-х годов XX века, в которых достаточно подробно излагалась судьба Савинкова, его трагедия и, что самое главное, его ошибки. Он находит только написанные кровью страницы - действительно кровью. И гимноподобную аннотацию. Романтика? Да, несомненно. И если указанный молодой человек не является поклонником "Бригады" (впрочем, с чего мы взяли, что Савинков не сможет победить "бригадиров"?), то, спасибо вам, господа из АСТ, за ещё одного рекрутированного в ультралевый лагерь бойца!

Серьёзно - книги, подобные "Воспоминаниям террориста", нельзя так издавать. Вам же хуже будет, господа издатели. Не сейчас - потом. В завершении ещё можно было бы патетически воскликнуть, что, мол, "не надо своей коммерцией марать имя совершенно чуждого вам человека", но ведь достаточно разок пройтись по книжным магазинам, чтобы убедиться в том, что Ницше, который "испортил" гораздо больше молодёжи, нежели маргинал Савинков-Ропшин, в коммерческих целях эксплуатируется на полную катушку. С Борисом Викторовичем до такого, разумеется, не дойдёт - это понятно, - но таких аннотаций всё же не следует писать. /С. Властьев/ К содержанию

Фридрих Хуземан
"Об образе и смысле смерти. История, физиология и психология проблемы смерти"
М.: ЭНИГМА (серия "Лики времени"), 1997, 144 с.

Когда исследование по какой-то теме пишет приверженец определённой идеологии или веры, то он неизбежно подаёт все факты через призму догм (явных или скрытых) своих убеждений. Это очевидно. Но работы штайнеровцев, на наш взгляд, "грешат" этим больше всего: православный исследователь, например, не ринется во времена Древнего Египта и не будет толковать все события, происходившие в нём, со своих позиций, тогда как штайнеровцы так охотно поступают. Об оккультистах и теософах такое, конечно, тоже можно сказать, но они, в отличие от антропософов, не очень часто и не так охотно выходят за границы своих учений.

По сравнению с остальными книгами серии "Лики времени" издательства ЭНИГМА "Об образе и смысле смерти" является чуть ли не гимном антропософии, хотя её автор, Фридрих Хуземан (Friedrich Husemann), ни разу не упоминает этого термина: всё Штайнер, да Штайнер. В других изданиях этой серии авторы лишь иногда кивают на Штайнера, как на учителя, проводя через всю книгу всё-таки свою мысль, здесь же Хуземан иногда просто вытесняется Штайнером.

Обратимся к структуре этой небольшой монографии. Перед тем, как рассмотреть феномен смерти с позиций своего учения, Хуземан показывает развитие, или, правильнее - деградацию понимания человеком смерти и существования после смерти. Последовательная связь времён, предложенная в его исследовании, на наш взгляд обоснована недостаточно, если вообще обоснована: Индия, Персия, Вавилон, Египет, Греция - эти древние цивилизации (в указанном порядке) понимаются этапами единого процесса. Как будто человеческая цивилизация сначала была индийской, потом - персидской и т. д. Географические, национальные и временные особенности человеческого менталитета всё-таки необходимо учитывать, если мы хотим, чтобы исследование было полным. Даже в том случае, когда само понятие "менталитет" неуместно - а случай исследования духовной проблемы именно такой.

Следствием необоснованности исторического экскурса является его размытость, и если добавить, что из всего богатейшего материала, который может предложить исследователю Древность, выцеживается только то, что подходит для антропософской идеологии, то в целом картина получается довольно плачевной. Например, раздел про Древний Египет - самый большой по объёму (стр. 23-45), но "Египетская Книга Мёртвых" упоминается в нём лишь два раза, да и то - вскользь ("Тибетская Книга Мёртвых", кстати, в книге упоминается вообще один раз), практически весь раздел занимают спекуляции на предмет Ка. Греческая философия рассматривается в гораздо меньшем объёме (стр. 45-55), и, что самое главное, список рекрутированных философов урезан донельзя, как будто мысль в Древней Греции не отличалась разнообразием и принципиально разными подходами к поставленным проблемам. Строго говоря, в применении к этому историческому экскурсу следует использовать характеристику "подборка случайных фактов" - это прямое следствие идеологизированности книги: как мы уже сказали (и ещё будем говорить), автора волнуют не сколько факты, сколько их соответствие учению Штайнера.

Если же это историческое исследование и становится в определённых моментах захватывающим, то лишь благодаря темам, предметы которых не столь известны: например, развитие чувства цвета у человека (стр. 56-60). Кстати, эти узкоспециализированные темы почти всегда вытесняют основную тему раздела или пункта книги, которая вынесена в заголовок, например, чувству цвета отводится практически весь объём главы "Начало нового времени". Словно сказать больше нечего о начале нового времени.

Суть предложенного исторического исследования ясна, в общем-то, и без странных, скажем так, рассуждений: Хуземан довольно своеобразно доказывает, что в человеческой жизни материальное медленно, но верно вытесняло духовное - и в вопросе понимания смерти это проявляется в первую очередь. Да это вовсе и не исследование смерти в исторической перспективе, это толкование отношения человека к смерти и её влияния на жизненный процесс во всех сферах с позиций антропософии. Немного забегая вперёд, скажем, что при прочтении последующих страниц вообще возникает вопрос: а смерть ли является предметом книги? Может, на самом деле - человек и его душа, как это и положено у штайнеровцев? И, дочитав книгу до конца, в этом убеждаешься окончательно: смерть используется Хуземаном лишь для доведения "эксперимента" до условий, именуемых "экстремальными".

Как бы там ни было, первый раздел книги "Образ смерти в сознании ранних эпох" читается относительно легко и интересно. Когда же приступаешь ко второму - "Проблема смерти в эпоху естествознания", дело принимает иной оборот: первое время с непривычки спотыкаешься, а потом потихоньку начинаешь понимать, почему предыдущий раздел у автора получился таким поверхностным и размытым. Дело в том, что там Хуземан работал с материалом не по своей профессии, потому его и хватило лишь на приведение общих сведений, а также в довесок к ним некоторых частных фактов - и их толкование с позиций антропософии. Здесь же, во втором разделе, профессия автора предстаёт во всей своей красе, и профессия эта - врач. Теперь его текст частенько становится трудночитаемым из-за атмосферы научной дискуссии, которую он развёл, критикуя и полемизируя с другими учёными и врачами, исследовавшими проблему жизни и смерти. Покопавшись в естествознании, Хуземан в итоге чуть ли не с радостью констатирует, что исследования почти всех учёных зашли в тупик, потому что они отказывались принимать во внимание область "сверхчувственного". Тут ему, как говорится, и флаг в руки: антропософия - это духовная наука, поэтому врач-антропософ - что может быть лучше для исследования смерти.

В известном смысле Хуземан видит в современном развитии науки верный шанс вернуть исконное понимание человеком смерти. Просто естествознание, систему наук о природе, необходимо дополнить учением Штайнера, что на самом деле проделать проще простого, ведь, как известно, "не было более понимающего ценителя естествознания, чем" Рудольф Штайнер (стр. 78). И хотя наука не стоит на месте, а развивается очень даже стремительно, однако, та база рассуждений, которую Хуземан заимствует у естествознания (труд был издан в 1954 году), к сегодняшнему дню кардинальных изменений не претерпела. Естественно, с точки зрения биологии к выкладкам Хуземана претензии предъявить можно, особенно это касается его ничем не обоснованной радости от открытия факта "минерализации" хрусталика человеческого глаза, но мы в этот вопрос углубляться не будем, отметим лишь, что и в биологическом аспекте немецкий исследователь рассматривает только то, что можно приспособить к своей теории.

Итак, какой же вывод делает Фридрих Хуземан? Пожалуй, только врач-антропософ (т. е. материалист-духовидец) после изложения и комментирования довольно несложных и очевидных биологических и мистических максим - при этом эфирное тело оккультистов у него умело интегрируется в биологическую структуру человека - может прийти к выводу, что причиной смерти, или, точнее, причиной невозможности вечной жизни является не что иное, как человеческое сознание (стр. 88). Приговор безжалостен: "Где возникает сознание, там происходит процесс разрушения" (стр. 91), причём процесс смерти начинается непосредственно с самого рождения, смерть идёт с нами рука об руку на протяжении всей нашей жизни, мы не придаём этому значения лишь в силу привычки и наивного убеждения, что смерть - это конец всему. Но только не останавливающийся ни на секунду процесс смерти и "позволяет нам стать сознательными существами, поскольку составляет основу для превращения жизненных процессов в содержание сознания" (стр. 96). Далее Хуземан выводит, что и свободны мы как личности исключительно благодаря процессу смерти (стр. 97-99), от нас зависит только то, чтобы выбрать правильное направление своего жизненного пути, а так, без смерти, наше "Я" было бы ничем: "Процесс смерти - это поистине его «крёстный отец», который превращает юное «я» в «великого человека» - великого прежде всего за счёт разрушения природы и себя самого!" (стр. 120).

Читать эти танато-экзистенциональные конструкции довольно интересно, тем более, что, как уже говорилось, автор нет-нет, да и сходит на узкоспециализированные темы. Производя свои выкладки, Хуземан, как и положено штайнеровцу, поёт гимн сну и при каждом удобном случае старается подчеркнуть особенно сильную веру в перевоплощения души у германской расы (это, впрочем, характерно не для всех антропософов). Естественно, Хуземан уделяет внимание и добровольному уходу из жизни, но глава о самоубийстве (предпоследняя) крайне слаба и натянута. Фактически, всех самоубийц Хуземан сводит к двум категориям. К первой относятся те, кто, так сказать, "погряз в материализме", и здесь автор, пожалуй, превосходит самого Фрейда, утверждая, что у них "именно конфликт с природой страстей стал причиной самоубийства" (стр. 124). Вторая группа - это те, кто, наоборот, в большей степени принадлежит духовному миру и так или иначе ненавидит материальный - лишая себя жизни, такие люди пытаются уйти туда, где им на их же взгляд будет лучше. Вот как всё просто. Завершается эта суицидная классификация гуманистическим панегириком: любое самоубийство, что бы не было его причиной - пагубно не только для совершившей его личности, но и для всего общества, ибо личность - часть целого. Поэтому учителям в школах нужно научиться смекать, к какому из миров принадлежит каждый их ученик, и из этого корректировать процесс его обучения - а то ещё, чего доброго, покончит с собой. Последнюю главу "Преодоление сознания смерти" не хочется комментировать вообще - кроме стандартных для штайнеровцев реверансов в сторону христианства здесь ничего нет, сознание смерти "преодолевается" неубедительно и как-то туманно.

Как и всякая антропософская литература (теософская и оккультная - тоже, но всё же в меньшей степени), "Об образе и смысле смерти" оказывает противоречивое воздействие: к изложенным в ней мыслям можно (и нужно?) относиться снисходительно или с сомнением, можно периодически думать, как откомментировал бы тот или иной пассаж Рене Генон, но работа эта, тем не менее, странным образом придаёт силы - силы для духовного роста и самосовершенствования, силы следовать своей судьбе, силы творить, никогда не останавливаясь на достигнутом. Но если трудом Хуземана заинтересоваться только с этих позиций, то лучше сразу обратиться к Майринку - и не скучно будет, и гораздо более познавательно. /Meister Schwarzsichtig/ К содержанию

Карл В. Эрнст
"Суфизм"
М.: ФАИР-ПРЕСС (серия "Грандиозный мир"), 2002, 320 с.

Что же, ещё одна книга по суфизму. И хотя здесь, как и в других исследованиях суфизма, рассматриваются его основные термины, понятия и принципы, рецензируемая работа всё же выделяется из них. Центр тяжести труда Эрнста приходится на положение суфизма в теле ислама и, соответственно, на его понимание суфиями и несуфиями. Главная же цель "Суфизма" Эрнста - это всеми силами опровергнуть всё более и более утверждающееся мнение, что суфизм не имеет никакого отношения к исламу. Задача автора имеет первостепенную важность, ибо дело ограничивается не только этой точкой зрения: в соответствии с фундаменталистами, суфизм стоит на первом месте из того, что представляет внутреннюю угрозу исламу (стр. 7). Ученик Аннемари Шиммель (ей, кстати, и посвящён труд) противостоит и этому убеждению - в итоге книга носит явно анти-фундаменталистский характер.

Вообще говоря, книга Эрнста, как и современный ислам, сильно политизирована. Именно поэтому, хотя знакомство с суфизмом и можно начинать с этой работы (мы продолжаем нашу предыдущую рецензию-памфлет о суфизме), но из-за этой политической жилки её всё-таки следует оставить на потом. Далее, хоть автор и говорит, что "настоящий труд не предназначен знатокам ислама" (стр. 14), говорить о его популяризаторской сущности тоже не стоит - слишком многое в этой книге, и в особенности имена суфийских деятелей, выводится на сцену без представления и объяснения: короче говоря, читатель уже должен иметь хотя бы общее представление о суфизме.

Если это не первая ваша книга по суфизму, то открытий всё равно будет предостаточно: взять хотя бы то, что, например, на первых страницах Эрнст оспаривает легитимность использования термина "ислам" по отношению к религии Мухаммада. Да и без этого информации хватает: в отличие от рецензировавшихся нами книг по суфизму этот труд рассматривает опорные моменты гораздо подробнее, чуть ли не дотошно. К несомненным достоинствам книги стоит отнести и подробные выкладки суфийской терминологии, что иногда чревато публикацией списков на несколько страниц (имена Бога, духовные стоянки, перечень суфийских братств).

Так как эта монография в некоторой степени является и экскурсом в востоковедение (поверхностным, но всё же), то мы назовём ещё одно её существенное отличие от многочисленных работ по суфизму и исламу вообще: проводимая тактика противостояния сложившимся принципам востоковедения - и слишком часто не только в деталях. Эрнст рассматривает развитие востоковедения параллельно с развитием процесса колонизации (осуществлявшегося главным образом Британской империей), что, само собой, уже не может добавить очков западной системе востоковедения. Автор объясняет, почему зародилась та или иная точка зрения на суфизм: в большинстве случаев оказывается, что сформировалась она в основном из-за христианского образа мышления востоковедов и их источников информации, или, точнее, из-за различий во взглядах и противоборства между протестантством и католицизмом - участники междоусобной войны в христианстве пытались задействовать новую религию как средство или, в крайнем случае, как ещё один повод для обвинения своему крестоносному противнику. Т. е., в отличие от предшественников, Эрнст не только излагает факты, не только указывает на заблуждение европейских точек зрения, но ещё и указывает на причину - далеко не всегда лестную для учёных мужей.

Также и суфийские понятия автор не только объясняет и комментирует (весьма подробно, как мы уже указывали), но и рассматривает их толкование с позиций суфизма и фундаментализма - а отсюда выявляет и суть конфликта этих идеологий. Пожалуй, чем ещё отличается Эрнст от других востоковедов, или, точнее, от большинства из них, так это тем, что не стесняется проявлять свою симпатию к суфизму и веру в него - особенно это заметно по его репликам касательно религиозного чуда (стр. 101). Автор, хоть и пытается сохранить объективность, но симпатии свои явно отдаёт суфиям, а к фундаменталистам он нет-нет, да и проявляет негативное отношение. Также иногда создаётся впечатление, что Эрнст из-за своего более чем благожелательного отношения к суфизму высказывает недовольство и западной цивилизацией, и христианством (в особенности протестантством). Вызвано это скорее всего тем, что в соответствии с автором сегодня имеет место прямое воздействие востоковедения на суфизм как явление: т. е. "западная цивилизация" воздействует на восточную, и действие это разрушительно.

Наше указание на политизированность книги не стоит понимать как намёк на какую-то политическую агитацию, проводимую автором, или что-то в таком же духе. Политизированность проявляется в том, что Эрнст показывает и доказывает, что за всеми внутриисламскими конфликтами (ваххабиты ли, аятоллы ли преследуют суфиев), стоит не религия, а политика. Даже суды над суфийскими "еретиками" имели политическую подоплёку. Между прочим, по автору главным различием между подходом западных востоковедов и восточных исследователей к суфизму, и особенно к суфийским орденам, является всё та же политика: западные востоковеды видят в мистических организациях рычаги регулирования политической ситуации (они автоматически проводят аналогии с европейскими тамплиерами, госпитальерами, тевтонцами и т. д.), а восточные воспринимают эти ордена исключительно как религиозные организации. Сам Эрнст, впрочем, тоже всегда указывает на политическую подоплеку действий суфийских братств, или, как минимум, на их причастность к политике, но главную роль он отдаёт всё-таки религии и духовному поиску. В частности, он разъясняет, что суфизм (и, стало быть, его инструменты - братства) - это не прерогатива высокодуховных набожных людей, и уж тем более не светское увлеченье, но даёт понять, что народу это течение всё-таки близко, а народ, как известно, в политике не участвует. Старается, по крайней мере.

Из рецензируемой монографии видно, что, хотим мы того или нет, суфизм незаметно проникает в "западную цивилизацию", в нашу жизнь - и речь идёт не только о таких деталях, что, как выяснилось, "герой Кавказа" Шамиль был членом суфийского ордена Накшбанди. Дело зашло уже слишком далеко - в списке "попавших в сети" исламской мистики можно найти и более приятные нашему уху имена: здесь и Дэвид Линч, и Ульям Берроуз, и Nine Inch Nails. Кстати, о музыке: мы искренне убеждены, что жизнь "цивилизованного человека" хоть немного, да наладилась бы, прими он к сведению суфийское правило-рекомендацию: музыка "не должна быть доступна духовно незрелым" (стр. 235). Даже если эта музыка не суфийская и не какая бы то ни было мистическая. Для восточной же мистической музыки (весьма немаловажной области в суфийских техниках), мода на которую всё более и более расползается на Западе, это вопрос первостепенной важности - ибо духовное, оказавшись в условиях "западной цивилизации", неизбежно деградирует, что чётко прослеживается из приводимых автором наблюдений.

"История Румынии"
Составители: А. Р. Андреев и С. А. Шумов
М.: АЛЬТЕРНАТИВА - ЕВРОЛИНЦ, 2003, 320 с.

Данная книга является сборником работ по истории Румынии и Молдавии, основными из которых являются две дореволюционные: С. Н. Палаузов, "История Валахии и Молдавии" (1859) и Н. Борецкий-Бергфельдт, "История Румынии" (1909), при этом на обложке почему-то красуется карта Румынии, взятая из Большой советский энциклопедии 1975 года издания. Также где-то одну десятую книги занимает подборка материалов о знаменитом Владе Тепеше (Цепеше - в соответствии с принятой в сборнике транскрипцией). В общем-то, обычная, ничем не примечательная (на наш взгляд, во всяком случае) историческая книга, на которую мы, справедливости ради, позарились исключительно из-за личности Влада Дракулы. Тем не менее, по её прочтении всё же можно сделать несколько общих замечаний о рассматриваемом в ней предмете. (Касательно же двух главных монографий можно сказать, что Палаузова читать скучно и мало познавательно, тогда как Борецкий-Бергфельдт пишет хорошо и интересно, читать его приятно, даже если темы не самые увлекательные - экономика, законодательство и проч.)

Русский читатель, само собой, обращает больше внимания на Молдавию, нежели на Румынию. И читая материал об этой земле, понимаешь, что именно происходит в сегодняшней Молдавии. Всё оттуда идёт, из истории. Сегодняшние события - лишь следствие, эхо тех времён. Желание молдаван влиться в Румынию - желание справедливое (во всяком случае, исторически обоснованное) и само собой разумеющееся, но в такой же степени и мало осуществимое, ибо пропасть между румынами и молдаванами, хоть это один и тот же народ, имеет вековую глубину. Становятся ясными и причины столь позднего внедрения Румынии в "западную цивилизацию", и дело здесь не только в бесконечном противостоянии османским захватчикам - "славизм", так много давший Валахии и Молдавии, стал и своеобразным шлагбаумом на их пути в Европу (Борецкий-Бергфельдт, стр. 179).

Из приводимых исторических сведений видно, что хвалёной "братской любви" между русскими и молдаванами взяться было, в общем-то, неоткуда - и дело вовсе не в "тормозящем" прогресс "славизме", он-то как раз не так уж и в глаза бросается, по крайней мере, обычному человеку. Россия - империя, и к её помощи молдаване обратились, называя вещи своими именами, выбирая из двух зол меньшее (см., в частности, третью главу работы Палаузова - "История Молдавии", кстати если у него акцентируется внимание на месте евреев в истории Валахии, то у Борецкого-Бергфельдта - нет). Конечно, в том, что и румыны, и молдаване в определённый отрезок времени разочаровались в России, виноваты не мы сами, не русский народ, а политики, причём в большинстве своём немецкой крови. Но, как известно, у пострадавших не принято разбираться в деталях причин ухудшения своего положения. Россия не оправдала возложенных на неё надежд - значит, виноваты русские. Виноваты мы, само собой, и в том, что уже в более позднее время русские цари не стремились помочь этим народам - уж больно сильная "революционная ситуация" сложилась у них. Виноваты мы и в том, что потом русской армии и вовсе пришлось подавлять эту "революционную ситуацию". За что же нас любить?

Как это обычно происходило и происходит в истории Европы, в Румынии и Молдавии все междоусобицы и войны, даже связанные с необходимостью давать отпор иноземным захватчикам, в большинстве случаев завязывались не из-за "национального вопроса", а из-за "религиозного" - католикам не давали покоя православные. В частности, в "Валахии и Молдавии", печатающейся по изданию "История Румынии", М., 1950 (автор почему-то не указан), говорится: "Борьба православной церкви против католицизма была составной частью борьбы за независимость" (стр. 273). Ну и, конечно, человеческий фактор, борьба за власть - вот ещё один из основных двигателей истории. Вообще, при чтении этой книги часто возникает впечатление, что история (и не только румынская) создаётся непрерывной чередой предательств...

Что касается Влада Дракулы, материал о котором подобран богатейший, то на самом деле он не был таким уж защитником чаяний румынского народа и борцом с турецкими захватчиками, каким его обычно любят представлять. Это был обычный для того времени вассальный князёк, являвшийся скорее пешкой, нежели какой-то важной фигурой в политической жизни: когда надо, он предавал своих сюзеренов и союзников, когда надо, менял веру (поговаривали, что однажды он принял даже магометанство - стр. 295). В общем, если бы не его изобретательная жестокость, то его бы, скорее всего, даже не упоминали в летописях. Говорят, портрет Тепеша висел в кабинете Корнелиу Кодряду - в таком случае, создателю "Легиона Михаила Архангела" на многое приходилось закрывать глаза... Кроме одного: хотя во многих деталях судьбы Влада Дракулы авторы собранных материалов практически всегда противоречат друг другу, но в одном они сходятся - на кол он сажал весьма успешно. Кстати, читая этот сборник, интересно периодически наталкиваться на сведения о клане Баториев, подарившем миру не менее известную злодейку, нежели Влад Дракула.

А. П. Коцюбинский, Д. А. Коцюбинский
"Григорий Распутин: тайный и явный"
СПб.: ЛИМБУС-ПРЕСС, 2003, 408 с.

Мы впервые без иронии приводим выдержку из аннотации на рецензируемую книгу: "Книга доктора медицинских наук, профессора А. П. Коцюбинского и кандидата исторических наук Д. А. Коцюбинского ... успешно решает несколько давно назревших задач и осуществляет серьёзный прорыв в познании этого ослепительно яркого и в то же время туманно загадочного феномена российской истории начала XX века. ... Книга легко читается и может быть востребована не только профессиональными историками, но всеми, кто интересуется российской историей начала XX века, а также проблемой фактора личности в историческом процессе". Всё так и есть. Следует только добавить, что заодно авторы критически оценивают практически все мемуары и работы о Распутине, предшествовавшие их "Тайному и явному".

Насчёт "серьёзного прорыва" - не преувеличение. Коцюбинские, собрав, сопоставив и проанализировав множество (порой противоречивых) источников информации, сумели наконец-то оформить что-то логически законченное и укомплектованное о Григории Ефимовиче Распутине. Мы не будем расписывать всех выводов, к которым пришли исследователи, - если вас действительно интересует личность Распутина, то вы просто должны прочитать эту книгу. Одно то обстоятельство, что психологически личность "Святого Чёрта" прямо по полочкам разложена (скорее всего, дело рук Коцюбинского-старшего) чего стоит - здесь, извините за банальность, будут "и овцы целы, и волки сыты". И наоборот. Причины убийства Распутина - так сказать, кульминации его "карьеры" - также рассмотрены в полном объёме: не упущены ни политические, ни психологические, ни даже сексуальные аспекты этого "теракта", как определяют совершённое убийство Коцюбинские (стр. 301). Впрочем, одной единственной фразы у них всё-таки не хватает: такой человек, как Распутин, просто не мог "хорошо кончить", причина его убийства - исключительно он сам, тот, каким он был.

Ещё хотелось бы сделать замечание касательно упомянутой в аннотации "проблемы фактора личности в историческом процессе" - определённо, Коцюбинские являются апологетами теории "личность как двигатель истории", хотя "общество как двигатель истории" они всё же не отрицают категорически, оставляя ему (обществу) второстепенную роль в историческом процессе. Но вот к чему авторы уж явно относятся скептически - так это к конспирологии. О нашумевшей книге Олега Шишкина "Убить Распутина" (М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000), в частности, они отзываются так: "Принять всерьёз концепцию О. А. Шишкина - по крайней мере, в том виде, в котором она предложена, - можно лишь в том случае, если признать, что историей априори движут не человеческие страсти в самых различных их проявлениях, а паучьи хитросплетения разного рода «спецслужб»" (стр. 320). Глава, из которой взята цитата, называется весьма красноречиво - "Криминальные апокрифы".

Естественно, в этой рецензии мы не можем пройти мимо акцентирования внимания исследователями на роли нашего города в судьбе Распутина. Мы просто приведём несколько цитат об этом, никак не комментируя их. "Святой Чёрт ... - феноменальный симбиоз человека по имени Григорий Ефимович Распутин и города по имени Санкт-Петербург" (стр. 104). "Нет никакого сомнения в том, что, не будь Санкт-Петербурга - города, в котором рационализм и мистика сплелись в причудливый модернистский узел, не будь этой огромной европейской декорации на краю бесконечной евразийской пустыни, - косноязычный и егозливый пилигрим с вечно всклокоченной бородой и глазами, «зацепляющими» всё и всех вокруг, затерялся бы где-нибудь на дальних перегонах между монастырскими подворьями, постоялыми дворами и придорожными кабаками" (стр. 104). "...Феномен Распутиниады, как и феномен русской интеллигенции, - сугубо петербургский. Не случайно и убийство Распутина, и крушение старой России произошли именно в Петербурге - городе, который был призван чудесным образом «спасти» эту безумную и необъятную страну, насытив её смыслом и примирив всех со всеми, но который с этой своей великой миссией так и не справился..." (стр. 335).

Книга Коцюбинских - один из тех счастливых случаев, когда основной текст читать гораздо интереснее и полезнее, чем приложение, часто дополняющее основной текст исследовательской работы. Здесь в качестве приложения публикуются (впервые) мемуары Распутина. Конечно, вместе с их публикаторами (Игорем Лукояновым и Даниилом Коцюбинским) хочется верить, что это подлинный дневник, но аргументы историков за эту точку зрения являются, выражаясь их же терминами, "недостаточно убедительными". На наш взгляд, последняя глава этого "произведения" ("Год шестнадцатый") представляется слишком пафосной и прямо-таки пророческой, чтобы не зародить у читателя подозрение в её тщательной продуманности и, стало быть, в подделке всех мемуаров. Но прочитать этот документ всё равно не помешает. Хотя бы с литературной точки зрения - слог у Распутина (или псевдо-Распутина) забавный... /Para Bellum/ К содержанию

Джин Плейди
"Испанская Инквизиция"
М.: ЦЕНТРПОЛИГРАФ, 2002, 445 с.

Говоря в общем, эту (очередную) книгу об Инквизиции можно охарактеризовать как "взгляд женщины-писательницы на проблему политико-религиозно-психологического характера". Я употребляю эпитет "женщина-писательница" лишь потому, что в аннотациях к книгам, особенно претендующим на исследовательский характер, указывается, по крайней мере, образование автора, а в идеале - и его учёная степень. Вполне возможно, что Джин Плейди обладает и тем, и другим, однако короткое предисловие по какой-то причине об этом умалчивает. В качестве вступления к этой рецензии хотелось бы ещё заметить, что, поскольку рецензент относится к числу людей, взявших в руки книгу подобной тематики впервые, то данный отзыв ни в коей мере не может быть ориентиром для специалистов, давно и глубоко изучающих тему Инквизиции: её историю, моральные, этические и политические причины возникновения и т. д.

По всей видимости, автор "Испанской инквизиции" пыталась провести всестороннее рассмотрение Инквизиции, и ей это отчасти удалось, если учесть количество событий и имён, упомянутых в её труде. Именно "упомянутых", так как никому из них не уделяется более четырёх-пяти предложений (исключая, естественно, нескольких "главных действующих лиц"). Строго придерживаясь хронологии и не отступая от неё даже в целях художественного приёма, перечисляются факты как прямо имеющие отношение к делу, так и общеисторические, и странице на пятидесятой читатель уже начинает медленно, но уверенно запутываться в мешанине имён, титулов, родственных связей и личных взаимоотношений. По причине обилия информации и недостатка места (или времени для написания работы), материал излагается сухо и конспективно. В итоге, к примеру, вся жизнь и смерть Яна Гуса укладываются на неполную страницу, а сведения о св. Доминике и св. Франциске, сыгравших огромную роль в становлении двух могущественных монашеских орденов и Инквизиции как таковой, занимают примерно столько же места. Знаменитому делу Жанны д'Арк уделяется и того меньше (несмотря на некоторую "затасканность" этой темы, в ней всё же остаётся немало "белых пятен", и странно, что писательница практически не обращает на них внимания). Кажется, даже в школьном учебнике отмеченным историческим личностям посвящается больше печатных знаков, так что в этом смысле "Испанская Инквизиция" скорее походит на тетрадь прилежного студента, чем на популярное изложение исторической действительности.

Вполне возможно, что Джин Плейди, как "писательница", желала всё же оживить своё повествование, но ей это удалось гораздо хуже, чем, например, таким писателям-историкам, как Морису Дрюону, Генриху Манну или даже часто некомпетентному Валентину Пикулю (конечно, я не могу судить о том, что бы вышло у них, возьмись они описать исключительно Инквизицию). Не буду воздерживаться от резких выражений и замечу, что персонажи у неё получились на редкость безликими и неинтересными. Для описания характера той или иной исторической фигуры она считает достаточным сказать "он был злой и жестокий" или "он был великодушен, но его преданность вере и жажда борьбы с еретиками его изменила" (о св. Доминике). Как будто бы действительно рождение Инквизиции зависело от чьей-то жестокости или "преданности вере". Если говорить об описываемом в книге времени, то тогда за редким исключением все "были преданы вере": даже еретики, когда их сжигали на кострах, молились Богу о спасении души.

Естественно, что таким личностям, как Фердинанд, Изабелла, Томас Торквемада и некоторым другим бумажного пространства выделяется сравнительно больше, но скорее в связи с обилием их действий (всё же именно они совместными усилиями учредили Инквизицию в Испании), чем с их характерами. Фактически, кроме того, что Изабелла была "благочестивой", а Фердинанд "любил чувственные удовольствия" и "был жаден" (и всё в таком роде об остальных), читатель ничего из книги не почерпнёт. Справедливости ради стоит отметить, что временами писательница вспоминает, что описывает живых людей, а не политические машины, и всё же уделяет некоторое внимание моральным и духовным качествам отдельных действующих лиц. Но, опять же - как бы мимоходом.

Инквизиция - явление, порождённое жаждой любой власти (духовной либо светской) к неудержимой экспансии, жаждой любого вероучения к захвату новых и новых душ, - представляется в трактовке писательницы обыкновенной попыткой нескольких человек захватить богатства "еретиков" (это при том, что горячий свинец заливали не только в горла обеспеченных граждан), и в лучшем случае - стремлением фанатиков искоренить любой признак еретической мысли. То, что Инквизиция, как и любая война (всё же, на мой взгляд, Инквизицию можно определить как войну) была объективной (не зависящей от воли и сознания человека), и появилась именно в те времена и именно в Испании, поскольку сложились, наконец, необходимые для неё политические и духовные условия, проходит как-то побоку. Если вообще такая мысль высказывается.

Автор рассматривает инквизицию исключительно с позиций современного человека (точнее - с позиций современного обывателя, т. е. с точки зрения гуманистического позитивизма), награждая происходившее в те далёкие времена эпитетами "ужасный", "жестокий" и прочими, в целом греша эмоциональными определениями и восклицательными знаками, несколько, мягко говоря, несоответствующими духу той эпохи. Ведь определения Плейди можно бы было принять, пиши она об Инквизиции, нежданно-негаданно возникшей в XX веке: несомненно, "борцы за права человека" принялись бы представлять инквизиторов "фанатиками" и "чудовищами" (впрочем, Плейди временами начинает будто бы оправдывать их, по несколько раз упоминая об их "благочестии", странным образом не вяжущемся с их нетерпимостью...), но в XVI-XVII веках аутодафе для народа были скорее одним из немногих доступных развлечений, нежели проявлением бесчеловечности.

Особенно хотелось бы заострить внимание на том, как видит Джин Плейди такое качество, как святость - позволим себе процитировать её: "Сегодня многие считают, что святой - это тот, кто, не считаясь со своими интересами, жертвует собой для блага других, но мы не склонны признавать таковыми тех, кто, подвергая себя лишениям на земле, думает, что готовится к блаженству в грядущей вечной жизни. Их стремления представляются нам эгоистическими, а эгоизм и святость несовместимы" (стр. 181). В таком случае стоит признать, что святости не существует вовсе, так как святость в самом общем случае - и есть Путь к Вечной Жизни. Скорее всего, это можно назвать единственной формой эгоизма, допустимого для человека религиозного - но Эгоизма в своём наивысшем проявлении. В частности же "пути в Рай" различны и зависят от времени и историко-культурного окружения, в котором существует личность. Понятие о Святости меняется от века к веку, равно как и понятие о красоте.

Жертвование собою ради блага других, по сути, есть плата за место в Раю - это утверждение не новое. Однако, не будем забывать, что отшельники, удалявшиеся от мира в поисках уединения, прозрения и Святости, вовсе не "жертвовали собой для блага окружающих" - они лишь отрешались от бренного мира, и, ещё находясь в телесной оболочке, начинали своё восхождение к Вечности. Те же инквизиторы, сжигавшие на кострах ни в чём не повинных людей, с точки зрения их эпохи могли считаться святыми как защитники веры и образцы преданности Богу. Отвлёкшись от христианства, можно также оговориться, что и мусульманин, лишивший жизни "неверного", займёт посредством этого своё место среди праведников.

Если говорить о рекомендациях, то книгу, определённо, нельзя посоветовать как "пособие" для только что начавших интересоваться рассматриваемыми в ней темами. Скорее, она оставит более вопросов, нежели ответов на них. Конечно, с точки зрения количества фактической информации и логичности она представляет ценность, но отсутствие в ней именного указателя, списка литературы и даже оглавления (!) сильно затрудняют знакомство с предметом, а сухое, почти антилитературное изложение (можно допустить, что это недостаток перевода, но хорошую книгу всё же сложно изуродовать переводом до неузнаваемости, - равно как плохую им исправить) могут и вовсе отбить всякое желание дочитывать её до конца. Хотя, что касается ссылок на работы других авторов, то они всё же редко встречаются в тексте, но по большей части Плейди предпочитает использовать к месту и не к месту рефрен "говорят", что также несколько настораживает.

"Широкому читателю", падкому на сенсации и подробные описания пыток и "нечеловеческих жестокостей", обыкновенно связанных с Инквизицией и подобными ей институтами, "Испанская Инквизиция" также вряд ли придётся по вкусу: Плейди в свойственной ей сухой манере перечисляет несколько орудий пыток, на этот раз избегая экзальтированных возгласов; однако, к чести её будет сказано, приводит достаточно много свидетельств людей, непосредственно подвергшихся пыткам, их родственников и друзей (почему-то предпочитая передавать их в косвенной речи, а не приводить оригинальные документы, что в очередной раз портит впечатление от книги).

Скорее всего, наиболее интересным сей труд может оказаться для тех, кто в большей или меньшей степени уже знаком с предметом... по крайней мере, в качестве объекта излияния эмоций и критики. Конечно, обладая достаточными желанием и "смирением", можно извлечь полезные сведения практически из любой книги (а эта, полагаю, несмотря на довольно обширную её критику, не самый худший из вариантов), однако смирение, на мой взгляд, - черта, скорее жизненно необходимая жертвам Инквизиции, чем современным читателям, которым есть из чего выбирать. Опять же, если есть желание. /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Михаил Демиденко
"Барон Унгерн - белый рыцарь Тибета"
М.: ЯУЗА / ЭКСМО (серия "Путь в Шамбалу"), 2004, 320 с.

Наше настроение подскочило на несколько баллов по шкале Рихтера, когда на стеллаже одного из питерских книжных магазинов мы увидели книгу о бароне Унгерне, ещё не являвшуюся экземпляром нашей личной библиотеки. С волнением взяли мы в руки этот ярко оформленный томик, с волнением начали листать: ах, здесь, оказывается, опубликованы фотографии Романа Фёдоровича, которых мы раньше не видели - вот здорово! Только в следующий момент обратили мы внимание на фамилию автора, скромно обозначенную на обложке, на первый взгляд даже и незаметную из-за кричащих заголовков "Путь в Шамбалу", "Наследник Чингисхана", "Барон Унгерн", "Белый рыцарь Тибета"...

Демиденко Михаил Иванович! В себя, впрочем, мы пришли почти сразу - ведь, если как следует поразмыслить, это само собой разумеется, что наш старый добрый знакомый после до-тошного исследования следов СС в Тибете обратится к феномену Унгерна фон Штернберга. Ладно, почитаем: ну-ка, что мы наисследовали на этот раз? Тьфу, оказывается, Михаил Иванович послушался нашего совета ("г-ну Демиденко всё-таки лучше было бы и дальше писать свои «романы с явным восточным колоритом», нежели заниматься исследованиями весьма серьёзных вопросов", - альманах "Солнце и Сталь" № 418, стр. 55), и породил на этот раз не "историко-публицистическое издание", а этот самый "роман с явным восточным колоритом", замаскировав его под "Записки поручика Волкова" (стр. 1). К роману-то не придраться - это ведь "художественный вымысел", это ведь "раздолье для фантазии"! В романе можно чего хочешь нагородить!

Можно, например, снимать текст почти один к одному с других авторов: больше всего, разумеется, обдирается как липка (с соответствующей "творческой переработкой") произведение Юзефовича (даже сама завязка романа Демиденко, в которой упоминается военная служба писателя в молодости, есть "вариации на тему" вступления Юзефовича к своему произведению), другому известному роману об Унгере - за авторством Оссендовского - тоже достаётся. С последним Демиденко даже проделал один волшебный трюк, которому и клан Кио мог бы позавидовать: переделав автобиографию-монолог Унгерна из "И звери, и люди, и боги" (но не настолько, чтобы не быть неопознанным), он выдаёт его за заметку в харбинской газете "Новая мысль" (стр. 32, об этой "заметке" немного ниже). Вообще, "разоблачение" биографии Унгерна (стр. 32-36) - наглядный пример "работы" с чужими произведениями, будь то литературные или документальные. Есть "заимствования" и помельче - Анатолий Рыбаков в "Детях Арбата" титулует Сталина как "ОН", у Демиденко Унгерн тоже - "ОН" (стр. 135). И т. д.

А с самим бароном в романе можно такого навытворять! Можно нагло утверждать, что Унгерн "не попал на [русско-японскую] войну, война окончилась, но тем не менее заслужил Георгия, чем очень гордился" (стр. 48). Это как так, объясните нам, пожалуйста. Получить "Георгия" без принятия участия в военных действиях??? И потом, Унгерн на войну всё-таки "попал" и воевал храбро - за что и получил солдатскую медаль и звание ефрейтора. Ещё можно нафантазировать судилище над бароном "не то за пьяную рубку с офицерами, не то за дуэль", заявив при этом, что "Унгерн получил сильный сабельный удар по голове, удар мог оказаться смертельным, если бы его не пожалел противник" (стр. 49), тогда как история с судом над Унгерном произошла совершенно по другому поводу, совершенно при других обстоятельствах и совершенно в другое время, - что уж там говорить о якобы полученной ране: удар был нанесён не барону, а наоборот, им самим, да и то - шашкой в ножнах. И т. д.

Далее, под предлогом того, что "непосвящённый разум (в данном случае - православный) трудно воспринимает" информацию из области восточных религий, можно "не упоминать всуе запутанных имён ламаистских богов" (стр. 119). Разумеется, ведь так проще - и писателю, и читателю. А то, что гневное божество Махакала всё-таки упомянуто чуть ранее (стр. 118) - так ведь после книги Юзефовича "православный разум" уже "посвящён", так что - ничего страшного. Э, да что там, можно назвать Бадмаева бурятом (стр. 10), тогда как в действительности у него было монгольское происхождение. Но, может, для Демиденко облик представителей этих национальностей один и тот же, если уж он позволяет себе поселить в голову своего поручика Волкова - бурята по происхождению (стр. 9), кстати, как и атамана Семёнова - недовольство тем, что его "всю жизнь дразнили японцем" (стр. 9). И такой сюжетный выверт позволяет себе человек, считающий себя "специалистом по Востоку" - это ж надо, бурята с японцем путать!

Что ещё можно сделать в романе? Можно написать грязный пасквиль на Николая Константиновича Рериха, вложив его в уста старшего брата Владимира (стр. 154-159), причём, видимо, только потому, что известный художник был мистиком, а нашему исследователю-писателю это, как известно, не по нраву. Можно вкладывать в уста героев, действующих во втором десятилетии XX века, фразы из лексикона современного человека: "ночь длинных ножей" (стр. 23), "здравствуйте, я ваша тётя" (стр. 122) и т. д. Можно заставить та-ламу подобно чукче из анекдота периодически вставлять в свою речь сакральное слово "однако" (стр. 98). Можно написать, что осетин "давал клятву на Коране" (стр. 61), хотя большая часть осетин была всё же христианами. Можно периодически рожать столь глубокие и логические мысли, что читатель будет млеть от восторга, например: "по сути дела, это была не вера, а религия, она не нуждалась в доказательствах" (стр. 201), или: "казаки были элементарно голодны" (стр. 132). Можно переделать Особый Маньчжурский Отряд (ОМО) - личную гвардию Семёнова - в "ОМОН" и называть его бойцов "омоновцами" (стр. 79, 80, 101). Можно два раза подряд написать слово "масоны" с двумя "с" (стр. 156). Можно гностическую секту богомилов переделать в "богомолов" (стр. 227). Можно фамилию писателя и исторического лица Оссендовский переделать в "Оссеновский" (стр. 215, 118). И т. д. Как же - творческое действие, творческий поиск, творческий подход!

Короче говоря, немного перефразируя самого Демиденко, "сами понимаете, что происходит, когда нашим тёмным писателям [в оригинале - "солдатам"] говорят: «Делай, что хочешь!»" (стр. 82). То, что мы перечислили выше - это вовсе не результат "тщательного исследования" романа, нет, - это всего лишь результат его беглого прочтения. Можете себе представить, чем бы всё обернулось, возьмись мы за дело "как следует"? Если честно, сами мы - нет. Нам просто страшно это представлять. Все эти "неточности" - всего лишь само собой разумеющиеся "литературные особенности" для такого писателя, как Демиденко, ибо что вообще можно ожидать от автора, который о вещах серьёзных - история ведь! - и слишком часто трагических пишет фривольным и разнузданным стилем, не подошедшим бы даже для описания похождений Алисы Селезнёвой. Для полноты картины учтите, что от замашек "соцреализма" Демиденко так и не удалось избавиться (см., например, описание любовной сцены на стр. 57). Ну, а чтобы роман выглядел "исторически обоснованным", Демиденко постоянно тасует - причём просто дико, словно с каким-то остервенением - беллетристический вымысел с весьма подробными (но вовсе не обязательно, как мы показали, точными и правдивыми) вставками из области истории, религии, мистики, географии т. д. Но так как мастерства Демиденко не хватает, чтобы красиво и гармонично влить историческую и др. справку в сюжетную линию романа, то все как один его персонажи становятся любителями потрепаться и порассуждать вслух, делая при этом умные мины и как следует морща лоб.

Своего главного героя Унгерна (роман ведь носит его имя, а не поручика Волкова) Демиденко не любит, очень не любит. Оно, конечно, его личное дело: не любит - и не любит, так ведь ладно бы дело ограничилось тем, что он просто бубнил бы старый миф о работе Унгерна на японцев (стр. 173, 209, 216, 136). Нет, Демиденко не стесняется выражать и "праведные" эмоции: он периодически по-всякому обзывает Унгерна - то "шизофреником" (стр. 33), то "малахольным" (стр. 194) - но это тоже ладно, это, так сказать, "не сошлись характерами", - а то ведь бывает и похуже: называет "глистой с белобрысым хохолком" (стр. 37, на стр. 135 хохолок, правда, уже "рыжеватый"), "утопленником белоглазым" (стр. 125), "глистой варёной" (стр. 126, 183). Вот тоже превосходное и редкое по своей литературной изысканности сравнение: "такое впечатление, что его за задницу укусила змея, которых он запретил убивать" (стр. 232). Финальная же сцена романа вообще является вершиной процесса внедрения в литературу детско-деревенских обзывалок - здесь и "сопли", и "таракан", и "лошадиные зубы" (стр. 252). Впрочем, перечисленные "гневные выпады" - ещё ерунда по сравнению с тем, что иногда Демиденко, как и все недалёкие и завистливые люди, желающие свалить ненавистную им личность или хотя бы причинить ей максимально болезненный удар, бьёт по половой системе: сначала у Унгерна "простата" (стр. 138), потом он "импотент" (стр. 141), а скоро и вовсе "гомосексуалист" (стр. 155). Самый "великодушный" эпитет по отношению к своему "идеологическому противнику" - это сравнение Унгерна с Дон-Кихотом (стр. 179, 188), но это - как пить дать - только благодаря источникам, что были "творчески переработаны" Демиденко (в частности, воспоминания Першина Д. П.).

Естественно, неприязнь барона к евреям поставлена Демиденко во главу угла и поминается при каждом удобном случае (стр. 36, 169-171, 174, 176, 204, 217, 218, 219), и вообще, оказывается, "Унгерн был первым фашистом в XX веке" (стр. 169). Оно и понятно - от "малахольного" до "бесноватого" один шаг, да какое там один шаг - это одно и то же! В своей непримиримости к нацизму Демиденко до того доходит, что принуждает русских офицеров ненавидеть свастику на только что введённых Унгерном "азиатских" погонах (стр. 187). По ходу дела к сюжету приплетается и "Повесть об Антихристе" Владимира Соловьёва (стр. 22, 31, 103 и 201), - вот только не понятно, с какой позиции подаётся это произведение: то ли как пророческое, то ли, вот, мол, "умы взбаламутил". Впрочем, что это мы, ничего здесь понимать не надо, ведь "Антихрист" Соловьёва пришёл на страницы романа Демиденко от Юзефовича: поручик Волков, объясняя суть мрачного соловьёвского пророчества (стр. 22-23), пересказывает не оригинал, а его "конспект", сделанный Юзефовичем ("Самодержец пустыни", М.: ЭЛЛИС ЛАК, 1993, стр. 7-8). Странно тогда, что Демиденко не добрался до "Протоколов сионских мудрецов", ведь в соответствии с подобными ему горе-исследователями, инфицированными бациллой конспирологии (два раза - стр. 17 и 153 - Демиденко пересекает сюжетную линию романа с содержимым своей конспирологической книжки про приключения СС в Тибете), от "Антихриста" до "Протоколов" - всё тот же один шаг. Впрочем, фашизм фашизмом, а, когда надо, Унгерн сравнивается и... с Лениным (стр. 176, 179, 200, 204). Мол, Ленин со своей идеологией был ни чуть не лучше барона. Оба хороши.

Короче говоря, в этом историческом романе достаётся и белым, и красным (последние, впрочем, чаще всего ругаются с позиций взглядов частного предпринимательства - например, стр. 51). Хотя, нет: в одном месте Демиденко увлекается (или забывается) и позволяет себе выпад против демократии: "проституция, купля-продажа, венерические болезни и прочие прелести демократии" (стр. 115). Вот это да! Браво! Но кто же тогда "хороший" у Демиденко? Ну, во-первых, простой народ - женщины, дети, пастухи, крестьяне и т. д., а, во-вторых... Нет, наоборот, это простой народ - "во-вторых", а "во-первых" - он сам. По крайней мере, молодой уж точно: "высокий", "зеленоглазый", "общительный", "любознательный" (стр. 7) и вообще, короче говоря, прелесть и ходячая добродетель (стр. 7-22).

"Хороший", разумеется, и герой-рассказчик - поручик Волков. По сравнению с бароном - он просто святой! Не в прямом смысле слова, потому что для того, чтобы, видимо, противопоставить себя - извините, Волкова - Унгерну, Демиденко заставляет Волкова часто разглагольствовать о женщинах (стр. 44, 54, 57, 74, 103, 141). Да, он хоть и семёновец, что вроде бы должно дискредитировать его, но, тем не менее, "хороший" вне всяких сомнений - он даже красных партизан спасает от японского патруля (стр. 39), что уж там говорить об убийстве кого-нибудь: "Я не душегуб" (стр. 69). Впрочем, в семёновском полку его вместе с закадычным другом называли "парой душегубов" (стр. 23)... Ладно, это же "шутливо", "несерьёзно", "по-братски". По ходу развития романа, однако, это нимбоносное "не убий" (применяемое к офицеру!) становится просто-напросто ещё одной стороной постоянной, извините за выражение, халявы, в которой пребывает герой. Он почти никогда ничего не делает - даже должность, которая ему достаётся в войске Унгерна - кладовщик. Вообще, поручик Волков - воплощение пассивного разглагольствования. Он пассивен даже в своей ненависти к барону: Волков способен только втихаря обзывать барона за спиной, открыто же выступить против него, и уж тем более при первом удобном случае убить из мести - ведь по приказу Унгерна убили его молодую жену! - он не способен. "И ненависть к барону-параноику овладела мною до тошноты" (стр. 183), - только на это и хватает поручика. Волков, как и все подчинённые барона, просто парализован от страха перед личностью барона (стр. 213, 241), страх этот - "животный" (стр. 250). Какое там восстание: на бунт офицерьё решается, только когда положение дел становится совсем уж безысходным. Короче говоря, в своём стремлении очернить барона Демиденко перегибает палку и в итоге работает на него: Унгерн фон Штернберг становится всесильным, недостижимым даже для человеческого гнева. Он - Бог.

Есть, наверное, какой-то замысел в том, что главный герой, не будучи стопроцентным русским, по внешности уж точно, причисляет себя, тем не менее, к русским и частенько позволяет себе критиковать русских, балансируя иногда на грани русофобии (стр. 65, 82, 89, 95, 241) и антипанславизма (стр. 76). Вообще, крайне "интересно" то обстоятельство, что такая необычная, скажем так, внешность для русского офицера, присягнувшего Его императорскому величеству (стр. 9), всплывает только в конце книги как необходимость сюжета. Когда это стало выгодно герою - чтобы в очередной раз "схалявить" (стр. 245). Ни разу, ни на одной странице на русского офицера-азиата не обращают какого-то пристального внимания, и уж тем более не подозревают в нём японского шпиона, наймита и пособника. Автору можно было бы додуматься, что Унгерн не смог бы пройти мимо азиата в русской форме - явно как-нибудь заинтересовался таким обстоятельством. Да жена его, влюбившаяся в него с первого взгляда, что-то должна была сказать о необычной внешности своего мужа!

"Русскость" бурята, скорее всего, понадобилась Демиденко ещё и для того, чтобы постоянно "продвигать" модное нынче православие - вообще говоря, странно видеть в тексте человека, отдавшего почти всю сознательную жизнь брутальному атеистическому социализму в Союзе писателей, сплошные песнопения христианству. Кстати, его Волков любит обвинять барона Унгерна в предательстве родной веры из-за принятия буддизма (стр. 135, 232), то сам-то он в итоге спрятался в ламаистском монастыре - внешность позволила ещё раз "схалявить"...

Очень может быть, что коварный замысел Демиденко предполагал подать литературное произведение "Барон Унгерн - белый рыцарь Тибета" как подлинные воспоминания (в крайнем случае - беллетризованные). Дело в том, что поручик по фамилии Волков действительно одно время находился в лагере барона в Урге (очевидно, именно он и упоминается на стр. 243 - всего лишь как однофамилец героя), и его воспоминания, опубликованные в Нью-Йорке в 1931 году в журнале "Азия", так и называются - "Наследник Чингисхана" ("A Descendant of Chinghis-Khan"). Объединяет обоих Волковых и то, что оба были уроженцами Иркутска, по крайней мере, исторический - точно, а литературный закончил Иркутское кадетское училище. Вот только имя подлинного Волкова было Борис, а не Станислав Владимирович, и был он колчаковцем, а не семёновцем, и в Ургу он прибыл, не спасаясь от преследующих его красных, а был направлен контрразведкой с заданием противостоять "панмонгольским планам" Унгерна и Семёнова.

Мемуаров Б. Н. Волкова нам прочесть, к сожалению, не довелось, но даже по тем цитатам, которые приводит Юзефович в своей книге (весьма часто, между прочим, и проведение аналогии между Унгерном и Лениным принадлежит тоже Волкову), можно сказать, что Демиденко нагло обворовал и прототипа своего героя! Кстати, Юзефович называет реального Волкова "самым страстным из врагов барона" (ук. произв., стр. 211), а его записки - "самым страстным из всех обвинительных приговоров, которые когда-либо выносились «кровавому барону»" (там же, стр. 78), т. е., казалось бы, в этом плане литературный Волков соответствует реальному, но последний-то никак не мог позволить себе всех этих люмпенских "гневных выпадов" против барона, которыми кишат страницы романа Демиденко. Между прочим, в 1921 году, после бегства из Урги, Волков опубликовал в десяти номерах харбинской газеты "Новости жизни" свои записи о происходившем в Урге во время властвования Унгерна - под псевдонимом Н. Н., а не "Волосовин", как это у Демиденко (стр. 35), - если и здесь выискивать "связи".

В общем, налицо подтасовка исторических событий и персонажей в выгодном для романиста свете. Учитывая ещё и то, что при каждом удобном случае Демиденко стремится оболгать или хотя бы оскорбить барона Унгерна фон Штернберга, его произведение есть не что иное, как "чёрный пиар". В это грязное дело (не оболгать, так оскорбить) оказывается вовлечённым даже художник П. Волков (не путать с поручиком Волковым!), который, раскрасив для обложки чёрно-белую фотографию молодого Унгерна, перестарался и зарисовал ему саблю, оставив от неё только эфес. Может, это было сделано и нечаянно, по невнимательности - но приём-то этот в лучших традициях "чёрного пиара"!

Для того, чтобы это "литературное произведение" выглядело как настоящий исторический документ, книга дополнена двумя статьями, причём они поданы как третья и четвёртая часть книги. Первая статья, за авторством Никиты Кузнецова, называется "Барон Унгерн и Азиатская конная дивизия". Это свежая работа, написана, как минимум, в 2003 году, и, что удивительно, очень даже неплохая и довольно интересная. Здесь можно найти ряд сведений о бароне, которые не упоминались в других источниках, а основная мысль этой статьи, в противоположность роману Демиденко, сводится к тому, что Унгерн был "именно Воин, Рыцарь" (стр. 279). Кузнецов Н. А. соглашается с современным историком Белого движения А. С. Кручининым в том, что "в погоне за романтическими красивостями русскому генералу барону Унгерну отказывают в последнем посмертном праве - войти в историю тем же верным солдатом России, которым он был всю свою жизнь" (стр. 263). Вот уж не знаем, случайность ли это, "юмор" ли это Демиденко, но в этой статье два раза упоминается доктор исторических наук, известный популяризатор и энтузиаст истории Белого движения Волков С. В. (стр. 271 и 276), фамилия и инициалы которого совпадают с именем главного героя романа... Вторая статья - "Ликвидация барона Унгерна" А. Кислова. Написана она была в 1931 для советского издания, потому носит ярко выраженную идеологическую анти-унгеровскую направленность - её ценность заключается только в подробном анализе сил и действий Красной армии против войск барона. Весьма детальная, но крайне скучная работа.

Что нам сказать в заключение этой рецензии? Читатель, серьёзно интересующийся феноменом Унгерна фон Штернберга, если и будет читать эту книгу, то лишь подобно нам - из мазохистского желания поглазеть на тупость, беспринципность и лживость убелённого сединами графомана и плагиатора, игриво взявшегося за серьёзную и жестокую тему. И, увы, попади эта грязная книга к читателю, ранее ничего не читавшему о бароне, она может подействовать на него, как и положено действовать "чёрному пиару". С другой стороны, подобные методы оказывают влияние только на тех, в ком заложены "гуманистические основы", а такие люди барона и так не примут. Тем же, кто следует по пути Духа и изучает наследие Воинов, шедших этим путём, демиденковская стряпня, упакованная в красочную обложку, ничем не помешает. Так что, с нетерпением ждём ваших новых книжек, глубоколажаемый Михаил Иванович! /Дмитрий Попов/ К содержанию

Николас Гудрик-Кларк
"Оккультные корни нацизма"
М.: ЯУЗА / ЭКСМО (серия "Империя III Рейх"), 2004, 576 с.

Конечно, это снова рецензия на издание работы, а не на неё саму, тем более, что "Оккультные корни нацизма" мы рецензировали много раньше. Собственно, здесь мы уделим внимание лишь приложениям, благодаря которым известные "Оккультные корни нацизма" стали толще почти в два раза. Но прежде всё-таки пара слов, касающихся непосредственно монографии Гудрика-Кларка. Как известно, впервые у нас она была издана ЕВРАЗИЕЙ, годах в 1993-1994 - в книге нигде не обозначена дата выхода (указанная дата выдачи лицензии России не является датой выхода книги в свет), равно как и имя переводчика. Тогда "Оккультные корни" открыли серию издательства "Подземелья истории" - но, насколько нам известно, больше ничего в этой серии так и не вышло. Вообще, у отечественного издания "Оккультных корней" несколько странная история - помимо тайны даты выхода и имени переводчика, она сама стала неким фантомом: сегодня её почему-то нельзя найти в списке изданий на официальном сайте ЕВРАЗИИ. Так что, очень может быть, ЯУЗА совершенно не утруждали себя правовыми издержками - просто взяли и по-пиратски перепечатали "Оккультные корни нацизма" под своей красочной обложкой. Что уж там говорить о приложениях.

Начнём с тех, что по своей тематике нам ближе. Достаточно бросить взгляд на содержание, чтобы сразу понять, что ЯУЗА протрясли через сито издания АРКТОГЕИ. "Мистерия Грааля" Юлиуса Эволы, "Атлантида и Гиперборея", "Место атлантической традиции в Манвантаре" и "Несколько замечаний по поводу доктрины космических циклов" Рене Генона взяты из эзотерического ревю "Милый Ангел", т. 1, 1991 год; "Священный год" Германа Вирта, "Рождение Аватары" Рене Генона и "Liber Ararita" (в содержании ошибочно указано "Liber Arrita") Алистера Кроули - из учебного пособия "Конец Света", 1998 год. Все эти работы выложены и на сайте АРКТОГЕИ. Разумеется, источник их первой публикации в книге ЯУЗЫ не указан. Кроме того, практически во всех работах изъяты весьма обширные и полезные комментарии текста, причём не только самого Александра Дугина и переводчиков, но иногда и самих авторов (например, "Место атлантической традиции в Манвантаре" Генона). Повезло только "Атлантиде и Гиперборее", где сохранены примечания, принадлежащие самому Рене Генону (один комментарий числится за переводчиком, но эта информация опущена), также в "Рождении Аватары" сохранены все примечания Генона, и даже одно Александра Дугина, но немного подрезанное и, само собой, без указания авторства, в "Нескольких замечаниях..." два из трёх приведённых комментариев переводчика (в оригинале их пять) сокращены, и в "Liber Ararita" тоже сохранены все комментарии переводчика, только два из них оборваны.

Как известно, существует категория людей, для которых даже издания АРКТОГЕИ являются "фашистскими", а "оккультизм" у АРКТОГЕИ, само собой, вообще за версту виден, потому, наверное, составитель сборника (его имя не указано) и решил запихать публикации этого издательства под заголовок "Оккультные корни нацизма". Только так можно объяснить присутствие в этом сборнике работ, главной темой которых является индуистская традиция и т. п. Жак Бержье и Луи Повельс нашли своих верных сторонников в лице редакции ЯУЗЫ: "Нацизм в своём роде - это Рене Генон плюс танковые дивизии" ("Утро магов"). С Алистером Кроули редакция сыграла ещё большую шутку - в "нацистский" сборник включили его "Liber Ararita", вторая строфа которой звучит следующим образом: "В образе Шестиконечной Звезды, сверкающей сквозь глупые своды, позволь мне объявить о твоих совершенствах" (стр. 473).

Такое же происхождение имеют и "Гитлер и тайные общества" Юлиуса Эволы. Насколько нам известно, в печатном виде эта работа у нас не публиковалась (если только в каком-нибудь специализированном журнале), в Интернете же её можно найти, конечно, на сайте АРКТОГЕИ (в своё время, она была выложена и на ныне почившем сайте "Нового Сопротивления"). Надо ли говорить, что предложенный в рецензируемом издании текст слово в слово совпадает с выложенным на сайте "Арктогеи" - только пометка "Перевод А. Б." отсутствует?

Все остальные работы из приложения "Оккультных корней", кроме последней (о ней после), взяты с сайта независимого сетевого журнала "Сейд" ("Seidr"). В порядке публикации это: "Тайны рун" Гвидо фон Листа, "Девять заповедей божьих" и "Тридцать молитв к богу" Карла Марии Вилигута, "18 рун Футарка" Зигфрида Адольф Кюммера, "Рунология в Третьем Рейхе: 1933-1945 гг", подписанная инициалами или аббревиатурой F. H. (у ЯУЗЫ эта работа почему-то приписана предыдущему автору - Кюммеру), "Германия и Тибет" В. Гримвальда, "Происхождение и общественный строй древнегерманских племен" Маркуса Вольффа, "Свастика - эзотерический символ язычества", подписанная Jurgen S., "Древние мистерии Года" и "Сакральный смысл Божественной Недели" Эвальда Фризахера, "Душа в германском язычестве" и "Нить Девяти Миров в англосаксонском язычестве" Свена Уолдинга (на сайте "Сейда" эти работы подписаны латиницей - Swain Wodening). Насколько нам известно, лишь работа Гримвальда была опубликованы в печати: "Золотой грифон" № 4, 2002, но нам неизвестно, версия ли это "Сейда" или нет. Естественно, в рецензируемом издании обладатель авторских прав на переводы перечисленных работ нигде не упомянут (а "copyright" значится на каждой странице "Сейда"), равно как и их переводчик Shelley. С комментариями та же самая история, что и с АРКТОГЕЕЙ: в "Тайнах рун" Листа, "Германии и Тибете" Гримвальда частично удалены и сокращены примечания как автора, так и переводчика, а в "Свастике..." Jurgen S.оборвано одно примечание переводчика. Другие работы не содержат комментариев.

"Тайнам рун" Гвидо фон Листа - работе, которая, собственно, открывает приложения, нам хотелось бы уделить несколько больше внимания, всё-таки она считается культовой, по крайней мере, среди нео-язычников и последователей ариософии. В рецензируемом сборнике представлена только первая часть перевода "Сейда" - вторая, неопубликованная, как раз и содержит объяснение и толкование рун. Мы не являемся приверженцами ариософии, не интересуемся рунами, но автоматически сопоставили текст "Сейда" с изданным под редакцией Антона Платова (М.: СОФИЯ / ГЕЛИОПОЛИС, 2001): переводы отличаются друг от друга разительно, иной раз даже возникает ощущение, что они производились с совершенно разных изданий. Какой из них лучше, сказать трудно - в любом случае работать нужно, как мы постоянно говорим, с оригиналом. Впрочем, название работы Листа звучит всё-таки "Тайна рун" ("Das Geheimnis der Runen"), а не "Тайны рун"...

Последнее приложение - "Из допроса свидетеля В. Зиверса. Стенограмма заседаний Международного военного трибунала". Документ взят из известного фолианта "СС в действии. Сборник документов и материалов о преступлениях СС", издававшегося у нас дважды: в 1969 году ПРОГРЕССОМ и в 2000 СВЕТОТОНОМ. Но очень может быть, что ЯУЗА позаимствовали стенограмму допроса и из Интернета (она выложена на сайте "История СС"), ведь с интернет-страниц текст снимать гораздо легче, чем с книг - сканер не нужен, "FineReader" не нужен... Отметим, что, несмотря на своё нюрнбергское происхождение, этот документ содержит очень хороший материал об "Аненербе" и профиле его работ, не отмеченный в статьях по рунистике (коллекция скелетов, опыты с отравляющими веществами, опыты по переохлаждению и замораживанию, опыты по воздействию низкого давления, эксперименты по превращению морской воды в питьевую, эксперименты по ускорению свёртываемости крови, эксперименты по вопросу о причинах возникновения заразной желтухи, эксперименты над созданием сыворотки против сыпного тифа, эксперименты по стерилизации, создание "пятой колонны" заграницей как одна из политических целей института), и, что самое главное - представленная информация, как говорится, из первых рук.

Короче говоря, новое издание "Оккультных корней нацизма" - красочное свидетельство коммерческого беспредела, творящегося в современном книжном бизнесе. Есть спрос - есть и приложение. Но не будем всё-таки так принижать величия содеянного ЯУЗОЙ: во-первых, первого издания "Оккультных корней" уже не найти, хотя его тираж был 15000 (нынешнего, кстати говоря, всего 5000), во-вторых, новое издание является настоящим подарком для тех, кто, подобно нам, предпочитает работать с печатными изданиями, а не с их цифровыми версиями. С этой позиции лично мы очень рады публикации "Гитлера и тайных обществ" Эволы - это в первую очередь, далее - "Рунологии в Третьем рейхе: 1933-1945 гг" Кюммера и, наконец, "Германии и Тибета" Гримвальда. Эти небольшие работы лишены как "нео-языческого романтизма", так и "гуманистического морализма", и выглядят действительно исследовательскими и объективными, хотя Гримвальд всё-таки несколько наивен, в духе "Утра магов". /Para Bellum/ К содержанию

Чезаре Ломброзо
"Гениальность и помешательство. Женщина преступница и проститутка. Любовь у помешанных"
Мн.: ПОПУРРИ, 2000, 574 с.

Можно долго рассуждать о том, что подход его безнадёжно устарел и интересен лишь с исторической точки зрения, - действительно, трудно сдерживать улыбку, читая сравнения поведения человека с поведением общественных насекомых (впрочем, в пользу этой точки зрения при желании также можно привести немало аргументов), которые якобы способны испытывать злость, обиду и проч.; странно встречать в научном тексте восклицательные предложения и эмоциональные суждения автора о предмете своего изучения. Однако если отбросить этот "современный снобизм" и постараться за "данью времени" разглядеть "вечное", то улыбка сама собою сойдёт с лица.

О "Гениальности и помешательстве" я распространяться не стану - про эту работу уже практически всё сказано в предшествующей рецензии, - и остановлюсь на двух других вещах, не столь объёмных, но не менее занимательных. Кажется, трудно найти книгу, более задевающую "женское достоинство", чем "Женщина преступница и проститутка" (кроме, конечно, "Пола и характера" Отто Вайнингера), и удивительно, что популярные ныне феминистки до сих пор не обрушились со своей (по большей части огульной) критикой на основателя т. н. ломброзианства. Скорее всего, связано это с незаинтересованностью эмансипированных женщин всех времён и народов в каких бы то ни было исследованиях в принципе, так как любая наука отрицает массовость, любое же общественное движение, напротив, ориентируется исключительно на неё: образно выражаясь, снимая пену и не касаясь того, что покоится в глубине.

Не вдаваясь в попытки "обойти неприятную тему" (а сам автор подобными попытками не грешит), сразу отмечу, что Ломброзо считает всех женщин "моральными уродами", отличающимися друг от друга лишь различной степенью подавленности этого морального уродства чувствами материнства и стыдливости. Вступать в полемику со знаменитым психиатром по меньшей мере бесполезно, также нет смысла пересказывать здесь в подробностях его произведение (а подробностей этих, оговорюсь, масса), потому я лишь постараюсь обозначить некоторые мысли, на которые оно меня натолкнуло.

Убеждённость Ломброзо в низости женщины перед мужчиной, может, опять же, быть списана на общий дух времени, в котором он жил, но сложно спорить с таким, например, замечанием его, что любовь развивается в эволюции животного мира по мере подавления женщины мужчиною, или, лучше сказать, самки самцом. Действительно, подчинение для существа женского пола играет огромную, а подчас и решающую роль в выборе себе партнёра, и даже в наше время нетрудно заметить, как часто женщины увлекаются именно сильными и грубыми мужчинами, иной раз даже склонными к насилию.

"Можно сказать с положительностью, что любовь женщины к мужчине не имеет в своём основании чувственной подкладки, а является известного рода связью, которая устанавливается обыкновенно между высшими и низшими существами" (стр. 320). "Характер любви женщины, хотя и косвенным образом, указывает нам на то, что она стоит ниже мужчины, так как подобные чувства могли развиться в ней только благодаря ничтожной переменчивости её личного «я»" (стр. 325). Отсутствие у женщины свободной воли, её тяга к унижению - несомненно, всё это может быть с негодованием оспорено современной женщиной, которая, однако, обладая свойственными её эпохе образованием и правами, к сожалению, не представляет собою живого опровержения "устаревшим" утверждениям.

В то же время у проституток Ломброзо замечает удивительную привязанность и нежность к своим сутенёрам, нередко истязающим их. "Сутенёр - это почти всегда субъект со зверским характером, с наклонностью к насилиям, становящийся паразитом своей любовницы, которую он в благодарность за её любовь немилосердно колотит" (стр. 388). Хотя между приведёнными цитатами существует пропасть в полсотни страниц, естественно с известной долей уверенности заключить, что в проститутке, у которой чувства материнства и стыдливости не подавляют "изначальной безнравственности", женское начало выражено куда как сильнее, чем в обыкновенной женщине; и, развивая мысль автора, можно прийти к выводу, что проститутка и есть истинная и наиболее примитивная сущность любой женской натуры.

Проституция называется в то же время "истинной женской преступностью" (стр. 406), тогда как за преступницами в обычном понимании этого слова (убийцами, воровками, поджигательницами и проч.) признаётся некоторое сходство с мужчинами (как по части биологических особенностей, так и по части моральных). Сходство женщин-преступниц с мужчинами, их моральное помешательство, а также замечания, что зачастую преступницы развитостью ума превосходят обычных женщин, заставляет сравнить "Женщину..." с "Гениальностью...".

Возможно, именно из-за отсутствия среди женщин такого количества безумцев, как среди мужчин, нам практически неизвестны случаи женской гениальности, но помешательство, на которое женщина способна, даёт ей иной раз возможность проявить себя одарённой. При этом она своей внутренней организацией непременно приближается к мужчине, "являясь исключением среди женщин" (стр. 407). Стоит признать, что гениальность - исключительно мужское качество, на которое не стоит претендовать даже самому "упёртому" феминизму.

Огромное количество сведений, ссылок на другие работы, глубина и масштаб исследования (автор приводит проявления проституции и преступности практически у всех народов в различные эпохи, тщательно прослеживая её путь и не отбрасывая ни одного факта, даже если последний вписывается в его рассуждения не идеально) делают книгу действительно увлекательной и в некотором роде захватывающей. Мне трудно судить о её "актуальности", так как область моих занятий лежит далеко за областью психиатрии.

Что касается "Любви у помешанных", то здесь затруднительно сказать многое, хотя не удивлюсь, если большей части читателей в виду пикантности излагаемого материала этот раздел покажется наиболее привлекательным. Подробностей, от которых иной раз бросает в дрожь, здесь действительно предостаточно, и людям со слабыми нервами лучше и вовсе не браться за чтение (впрочем, это также касается и предыдущей вещи). Как опытный хирург вскрывает гнойный нарыв, так Ломброзо вскрывает самые низкие человеческие пороки, от безобидной эротомании до некрофилии, приводя, как обычно, множество примеров - как рядовых помешанных, так и всем известных: Нерона, Калигулу, маркиза де Сада и проч.

Впрочем, если есть желание ознакомиться с более обширным материалом на последнюю тему, можно обратиться к книге Р. Крафта-Эбинга "Половая психопатия" (на которого неоднократно ссылается и сам Ломброзо), где автор с не меньшими подробностью и красноречием повествует о разнообразных проявлениях подобной "любви". Данная же работа уделяет им не столь много внимания, равно как и я, поскольку не нахожу её достаточно интересной.

В заключение можно сказать, что Творчество всегда неразрывно связано с отклонением от нормы - временным ли, лёгким и неопасным, или длительным и тяжёлым, порою доходящим до чудовищных патологий. Но, в любом случае, Шопенгауэр и Ницше были бы ничем без их безумия, мадам де Помпадур не стала бы регентшей Франции, не будь она проституткой и преступницей, а маркиз де Сад никогда не написал бы своих великих произведений, не выражайся его страсть в садизме. Боясь безумия и стремясь запереть его в психиатрических больницах, человечеству всё же не стоит забывать, скольким оно обязано этому безумию. Пусть иной раз поступки сумасшедших заставляют нас стыдиться слова "человек", но в то же время вряд ли мы могли бы им гордиться, не будь безумия. /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Алистер Кроули
"Дневник наркомана"
М.: АСТ (серия "Классика контркультуры"), 2003, 509 с.

"Легалайз" - это когда либерально и пацифистски настроенная молодёжь требует легализации т. н. "лёгких наркотиков". Потому что это весело, это хорошо и, главное, потому что это совершенно безопасно. Движение, понятное дело, массовое, уже одержавшее победу в Нидерландах и Эстонии. "Never stop the madness" ("Не останавливайте безумие") - это когда ультра-радикально настроенная молодёжь призывает к употреблению т. н. "тяжёлых наркотиков". Чтобы народу побольше дохло - прямо так и скажем. Мизантропический слоган придумал замечательный норвежский музыкант, творивший под псевдонимом Эвронимус, при этом он надругался над клеймом анти-наркотической кампании "Stop the madness" мажорных звукозаписывающих фирм. Движение это, конечно, маргинальнее некуда, победить оно нигде не победило, да и не рассчитывает на победу - так, над "обществом" издевается.

Алистер Кроули, творивший в те времена, когда представителей обоих движений ещё не было не только на свете, но даже в проекте, выдвинул идею, по отношению к которой нынешние "легалайз" и "Never stop the madness" - так сказать, дочерние фирмы. Или, нет - полумеры. Легализовать нужно ВСЕ наркотики: и "лёгкие", и "тяжёлые": те, кто умеет управлять собой - выживут и заживут очень даже хорошо, а те, кто не умеет - туда им и дорога. Доказательству первой части идеи в основном и посвящён роман "Дневник наркомана", а растолкованию второй - предшествующий ему в этом издании очерк "Кокаин".

В "Кокаине" Кроули полемизирует со всеми противниками идеи свободной продажи наркотиков, "вызывающих привыкание". Сторонникам репрессивных методов борьбы с наркоманией он отвечает, что "демократия, более чем любая другая форма правления, должна доверять народу, поскольку именно такое доверие и отличает её по преимуществу от всех иных форм политического устройства" (стр. 14). Указанию на опасность наркотиков для жизни человека Кроули противопоставляет право людей на свободу: предупреждённый об этой опасности сам волен определять свою судьбу, и, в конце концов, "жизнь человека принадлежит только ему одному, и он вправе положить ей конец по собственной воле, если, разумеется, он тем самым не посягает и не угрожает неотъемлемым правам своих ближних" (стр. 15). Эпидемия наркомании (а ведь в то время она ещё не приобрела столь колоссального распространения, как сегодня) Зверя 666 не пугает: "Нам говорят, что наркомана нельзя вылечить и сделать из него вновь полезного члена общества. Но если бы он был им раньше, он никогда не пристрастился бы к наркотику. ... Справиться с таким субъектом можно единственным способом - позволить ему провалиться ко всем чертям как можно быстрее. ...Государство от этого только выиграет. ... Вы скажете, что прежде, чем эти люди убьют себя, они натворят немало бед. Возможно, но они и так уже творят их" (стр. 20). В общем, в отличие от всевозможных политических партий, ратующих нынче за "легалайз" исключительно с целью увеличения популярности среди молодёжи, у Кроули всё продумано. Хотя, не спорим, противники проповедуемого им "брутального легалайза" не долго будут думать над контрдоводами.

Роман "Дневник наркомана" - это, в двух словах, история увлечения наркотиками одной молодой четы, опустившихся из-за своего пагубного пристрастия на самое дно жизни, но в конце концов счастливо избавившихся от него. Третья часть романа, озаглавленная "Чистилище", в которой любящие друг друга герои вылечиваются (соответственно часть о "кайфовом" периоде называется "Рай", а часть о падении - "Ад"), говорит всё-таки о том, что образованным, творческим, верящим в себя и способным на любовь людям наркотики не страшны, - она вовсе не предлагает "ещё одного" метода лечения от наркомании, как это может показаться на первый взгляд. "Методом лечения" описанный Кроули способ назвать нельзя уже хотя бы потому, что видно невооружённым глазом - подходит он далеко не для всех. Во-первых, у человека должно быть много чего в голове - даже "хоть что-нибудь" не подходит. Во-вторых, этот человек должен иметь какой-то интерес в жизни, он должен чего-то действительно хотеть и стремиться к этому, а не быть запрограммированным големом в бездушной машине государства. В-третьих, нужно быть способным на сильное чувство к другому человеку, которое в итоге даст силу обоим. Отсутствие хотя бы одного из перечисленных условий ставит под сомнение вероятность излечения этого человека телемитским методом.

В общем, наркотики в романе в большей степени служат не для того, чтобы показать их опасность и способ лечения от пристрастия к ним, но для того, чтобы раскрыть идею Телемы на "жизненной ситуации", приведшей к "болезненному состоянию". На это указывает и авторское примечание перед "Чистилищем", утверждающее, что описываемые ниже методы "подходят для всех видов духовных кризисов и служат для открытия и развития «Истиной Воли» любой личности" (стр. 331). Далее Кроули предлагает заинтересовавшимся связаться с ним.

Не отрицаем, это талантливое произведение, и в первую очередь талант Кроули проявляется в описании сцен, которые, казалось бы, описать просто невозможно из-за их исключительно чувственной составляющей - наркотического кайфа и, наоборот, ломки. Там, где большинство переживших эти состояния спотыкаются после первой фразы "это было бесподобно" (или, наоборот, "ужасно"), не в силах перевести на человеческий язык творившееся с ним, Кроули с азартом отвоёвывает страницу за страницей у "белого безмолвия" бумаги. Читать наркотические приключения героев просто захватывающе - знаком ли ты с наркотиками близко или лишь понаслышке. Но когда сюжет приводит нас в Телему, здесь становится скучновато из-за ощущения беллетризованного трактата, от которого "Дневник" находится на расстоянии всего лишь в вытянутую руку, а порой и досадно - из-за чрезмерной идеализации человеческого интеллекта в угоду рекламы Телемы. Там, где были наркотики - там был реализм, а Телема... В жизни, к сожалению, мысли в человеческом сознании, тем более размягчённом наркотиками, зарождаются и бегают куда медленнее, чем у героев на страницах книги.

По этой идеализации, между прочим, равно как и по своему сюжету, "Дневник наркомана" напомнил нам "Скорбь Сатаны" Брэма Стокера - здесь кокаин и героин заменяют стокеровского Люцифера, все коварные ловушки которого главным героям удаётся счастливо преодолеть - в обоих романах читатель получает хэппи-энд. В том числе и из-за подобной сладковатой концовки до мэтра мистического и оккультного жанра Густава Майринка, с произведениями которого мы уже сравнивали "Лунное Дитя" Кроули, ему и здесь далеко - если только по неприязни к сословию врачей (стр. 253, 268, 354, 454) он превзошёл более уравновешенного, но и более талантливого австрийца. И всё же мы категорически не согласны с тем, что данное произведение Кроули является "халтурой" - якобы по той причине, что из-за необходимости денег оно было написано "за 27 дней, 12 часов и 45 минут". Талантливо написанных страниц здесь всё-таки больше, чем написанных "для количества".

Переиздание "Дневника наркомана", первоначально опубликованного маргинальным издательством T-OUGH PRESS (вступление переводчика Гарика Осипова при этом превратилось в послесловие), мажорные АСТ дополнили указанным очерком "Кокаин" и зарисовкой "Сибарит меж теней" с небольшим комментарием к ней, озаглавленным почему-то "Комментарии редактора" и оттеснённым в конец книги (он должен следовать сразу за "Сибаритом"). Авторство этой зарисовки неясно: в рецензируемом издании оно отдано Алексу Керви, а под эпиграфом, взятым из "Книги Лжей" Кроули, значится непонятное имя Р. С. МакНефф, в "Митином журнале" № 57 (1999) МакНефф значится автором, а Керви - переводчиком, в первом же отечественном издании этого эссе (Алистер Кроули, "Книга Закона. Биография. Таро Baphomet", Уфа: ЮНИКОРН, 1997) оно вообще числится за Виктором Нойбергом (упоминаемым в тексте рассказчиком) и называется "Кроули в Берлине - 1938 год". В общем-то, скорее всего это АСТ перепутали автора и переводчика, во всяком случае, согласно информации русского O.·. T.·. O.·., английский оригинал рассказа был опубликован в альманахе "Rapid Eye" № 1 в 1995 году. Впрочем, лично для нас имя автора совершенно не имеет значения, гораздо более интересно содержание зарисовки: в ней описывается фантастическая встреча Кроули и другого "нарко-гуру" - Олдоса Хаксли - в Берлине в 1938 году, во время которой первый угощает второго мескалином. Встреча эта является фантастической потому, что Кроули покинул Германию в 1934 году, а Хаксли и в голову не могло прийти нанести визит нацистам - достаточно сказать, что его предвоенные произведения носили пацифистский оттенок. И вообще, захотел бы Хаксли общаться с Кроули? Между прочим, согласно "либеральным конспирологам" Кэролу Уайту и Джеффри Стейнбергу, "встреча" Хаксли и Кроули на самом деле произошла примерно в то же время, но только в США - под руководством шефа ЦРУ Аллена Даллеса, организовывавшего крупномасштабный проект по "промывке мозгов" молодёжи ("Лаборатории Сатаны: «Прекрасный новый мир»")...

В зарисовке литературные Кроули и Хаксли ведут метафизическую беседу, из-за нереальности которой у читателя вызываются ассоциации с известными рассказами Эдгара По ("Сила слов", "Беседа Моноса и Уны", "Разговор Эйрос и Хармионы"), нахваливая и эзотерируя наркотические вещества. Эта фантастическая беседа многое выиграла бы как литературное произведение, останься она исключительно в рамках наркотической романтики и не затронь известных конспирологических сказок, вроде тех, что Гитлер употреблял мескалин, за НСДАП стояли O.·. T.·. O.·. и т. д. Впрочем, в любом случае "Сибарит" не имеет никакого отношения к "бруталайзу" Алистера Кроули. /Para Bellum/ К содержанию

Саддам Хусейн
"Забиба и царь"
СПб.: АМФОРА, 2003, 254 с.

Из всех ухмылок в адрес этой книги - де, мол, ещё одному вождю захотелось славы творца (ах, даже Гитлер рисовал!) - лично мы всерьёз воспринимали только ту, которая задавалась вопросом, а сам ли Хусейн написал эту книгу. Да и то, лишь поначалу. Всё-таки от казуса трилогии Л. И. Брежнева ("Малая земля", "Возрождение" и "Целина"), которую, как известно, написал не он сам, никак не отделаться. И хотя в прессе как-то проскользнула информация, что аналитики ЦРУ, тщательно изучив "Забибу и царя", пришли к выводу, что Хусейн "как минимум" лично прописал "все ключевые эпизоды" книги, однако, для полного отказа от сомнений слишком уж велик разрыв между личностью самого автора и личностью его героя - царём, под которым, несомненно, подразумевается сам Саддам Хусейн. Брежнев-то какое никакое, но имел отношение к предмету своих книг, пускай даже и, так сказать, "по касательной", но представить уважаемого нами Саддама Хусейна в роли царя, серьёзно внимающего "дочери народа" и следующего её советам, всё-таки трудно. Можно, конечно, списать это несоответствие на либерально-демократическую пропаганду, исказившую в своих идеологических целях подлинный облик бывшего лидера Ирака, но, в таком случае, нам стоило бы серьёзно относиться и ко всем бредням борцов с "жидо-масонами".

Если же отбросить все подозрения в использовании "негров" для создания этого труда, то дело заключается скорее всего в том, что Саддам Хусейн, как и большинство диктаторов всех времён и народов, а заодно и революционеров, и идеологических террористов, был (и есть) величайшим идеалистом. Разумеется, он отдавал себе отчёт, что нарисованная им картина взаимоотношений царя с народом, вернее, с одним из его представителей, в корне отличается от имеющихся взаимоотношений президента ("диктатора") с тем же народом, - кроме, пожалуй, вопроса исламской веры и неприязни к чужеземцам. Но ведь одной из движущих сил творчества и является непримиримость с реальностью, желание воплотить свой идеал хотя бы на бумаге. Раскаивался ли Саддам, что не смог воплотить свою мечту, - это нам неизвестно, но, как и всякий безмерный идеалист, в итоге он оказался бессилен перед обрушившейся на него реальностью.

Что касается самого романа, то написан он в привычной для отечественного читателя (хотя бы по "Тысячи и одной ночи") восточной манере, смешанной с не очень принятым сегодня способом подачи идеи и мысли - в форме диалога. В качестве "учителя", "мудреца" или "наставника" здесь в подавляющем большинстве случаев выступает Забиба, а царь в романе - что-то вроде неофита, ставшего на путь поиска Истины. Оно и понятно: он, как личность, возвышенная своим положением, оторван от настоящей жизни и потому порой не может разобраться даже в элементарных вещах. Забиба же, являясь "дочерью народа", обладает всей его многовековой мудростью и опытом. То, что для "простолюдинки" она слишком часто выражается витиевато, аллегорически, поэтически и даже мудрёно, принять можно - этого требует жанр произведения и вообще восточная стилистика. Другое дело, что современные слова, философские обороты и даже научные термины в её устах звучат несколько странно, скажем так. Зато другой персонаж романа, а именно рассказчица, называемая в тексте просто "бабушка", представляется действительно "дочерью народа" - безо всяких многоступенчатых силлогизмов и энциклопедически вымеренных формулировок, она мудра своей многоопытностью. Впрочем, и её речь грешит неологизмами. Но это, как говорится, детали.

Вообще, насколько мы поняли, единственная внятная претензия, которую критикам удалось предъявить литературному детищу Саддама Хусейна, заключается в описательных характеристиках "нудно", "скучно", "неинтересно". Что же, если "Забибу и царя" брать в руки с целью потешиться и развлечься, то, несомненно, можно вывихнуть челюсти от приступов зевоты, но если к этой книге подойти как к документу эпохи, апологии отдельно взятой личности и манифесту вступившей в схватку со всем миром идеологии, то тогда скучно не будет. Ну, а если бывший иракский лидер вам совсем уж несимпатичен и на вопрос "Стоит ли присудить Саддаму Хусейну Нобелевскую премию" вы отвечаете "нет" или "затрудняюсь ответить", то тогда исключительно ради самоутверждения на полях книги можно делать пометки, у кого Хусейн позаимствовал ту или иную мысль, но это, опять же, по желанию. Чему, однако, трудно будет найти "первоисточник", так это тому, что в книге также обсуждается предостаточно - мы говорим о взаимоотношениях мужчины и женщины: здесь никто и никогда не сможет послужить "первоисточником", потому что о таком можно писать, лишь будучи много повидавшим и пережившим. Жизненный опыт, короче говоря, нужен.

На наш же взгляд с литературной точки зрения основным недостатком "Забибы и царя" является непродуманность сюжета, по крайней мере - не такая уж основательная. Условно выделяемая вторая часть романа посвящена описанию народных дебатов после смерти Забибы об устройстве нового государства, - кажется, они готовы длиться до бесконечности, или, как минимум, пока не выступит каждый из собравшихся. Роман завершается пришедшим известием о смерти царя, но мы не знаем, закончилось ли на этом собрание. Народ, обратите внимание, вовсе не воспламенился любовью к этому самому царю, как это обещала ему Забиба - дистанция между массами и (критикуемым ими) правителем сохраняется до самого конца. Очень реалистично. Это народное собрание, между прочим, тоже описано в традициях восточной литературы - где-то по какому-то поводу собираются люди, и каждый из них рассказывает свою историю, остальные внимательно его слушают, а потом бурно реагируют.

"Забиба и царь" - конечно, не шедевр, как уверяла нас иракская пропаганда, но иронизировать, или, гораздо правильнее, "стебаться" над Саддамом Хусейном, как это с восторгом проделывала "прогрессивная общественность", - это всё же верх вероломства: нацистам, значит, нельзя было глумиться над писателями-евреями, а гуманистам поиздеваться над диктатором можно. Здорово. Тут уж поневоле пустишь слезу над царём из книги и его обречённостью. /Дмитрий Попов/ К содержанию

"Психология террористов и серийных убийц"
Составление и редакция - А. Е. Тарас
Мн.: ХАРВЕСТ (серия "Библиотека практической психологии"), 2004, 400 с.

"Психология террористов и серийных убийц" объявлена "хрестоматией", и с точки зрения определения этого слова к столь почётному титулу издания не придраться. Но учебные пособия, как известно, бывают разными, и не всеми из них можно пользоваться с удовольствием и с пользой для дела. Впрочем, рассматриваемый случай всё-таки не так уж и плох. В смысле, есть здесь действительно хороший материал. Сборник крайне разнороден по своему содержимому, и это нельзя назвать ни его достоинством, ни недостатком: с одной стороны бесполезные очерки компенсируются действительно интересными и нужными работами, а с другой - понятно. Рассмотрим по порядку эту хрестоматию.

Взятая, как чистосердечно сознаётся подпись, из интернет-ресурса в качестве предисловия статья доктора медицинских наук, члена всевозможных ассоциаций Виктора Кагана "Homo violentus", повествует не столько о террористах, сколько о насилии вообще, насилии в нашей жизни - начиная от семейных "разборок" и заканчивая бомбардировкой Хиросимы. Это довольно стандартный набор разглагольствований гуманиста-интеллигента, нагруженного багажом знаний из области психиатрии и психологии, эдакое пафосное выступление, сыплющее именами, фактами и сведениями, ссылающееся на свои знакомства, к чему-то вроде призывающее, но ничего толком не говорящее. По Кагану причина терроризма (насилия вообще) - тёмный и страшный "подвал", который есть в каждом "доме"-человеке (стр. 7), поэтому, наверное, автор и не может ничего предложить для его искоренения. Зданий без подвалов не бывает.

Следующая за вступлением статья М. М. Маркова "Корни и психология террора" ему в противоположность - жёсткое и обличающее конспирологическое исследование, называющее всё своими именами и говорящее, что же именно необходимо делать, чтобы положить конец терроризму (стр. 50). Но обличает оно не насилие, и даже не террористическую деятельность как таковую (хотя начинает именно с неё), но в основном западные спецслужбы и личностей, подходящих под определение "сильные мира сего". Статья взята из т. н. патриотической прессы ("Дуэль" № 13 от 1 июля 1997), и она обладает всеми характерными для этой категории изданий недостатками: идеологическими крайностями, фактическими натяжками и фантазиями. Например, суфийский орден Кадирийя назван "наиболее радикальной сектой сегодняшнего ислама" (стр. 46) - действительно, многие лидеры "чеченского сопротивления" являются членами этого ордена, но это всё-таки не повод смешивать мистическое учение с ваххабизмом. Психологии у Маркова, если честно - кот наплакал, да и то, только в начале.

Следующая статья "Терроризм: психологические и политические аспекты" числится за четырьмя авторами: Р. Лукабо, Х. Фукуа, Д. Кенджеми и К. Ковальски. Авторы аккуратно выводят (или, скорее всего, заимствуют эту мысль у более талантливых исследователей) сегодняшний разгул международного терроризма из послевоенного расцвета национально-освободительного движения в ближневосточном регионе: евреи, которые стали первыми террористами на Ближнем Востоке, теперь пожинают плоды своего "почина". Больше ничего интересного в этой заметке нет, если, конечно, не считать коротенького объяснения налогоплательщикам, почему они должны содержать ЦРУ и др. спецслужбы (стр. 60). Психология в статье затронута, но дальше стандартных заключений типа "не нашёл своего места в обществе" или "всё дело в нарцисстических нарушениях", дело не идёт: "Сильная потребность в принадлежности к группе и потребность в ощущении самоидентичности" (стр. 63), - интересно, как четыре человека ухитрились сойтись на такой простенькой формулировке, а не залезли в психологические дебри и не передрались. Нам совершенно непонятно, почему эта поверхностная и довольно пафосная статья взахлёб публикуется практическими всеми сайтами, имеющими отношение к психологии.

Д. В. Ольшанский, "Психология террориста". Происхождение этой статьи не очень ясно: дело в том, что за Ольшанским числятся книги с названиями "Психология терроризма" и "Психология террора", и является ли приводимая статья частью одной из них, или же это независимая работа, мы не знаем. Тем не менее, это первая работа, действительно отвечающая названию и назначению сборника. Она же и самая большая по объёму. Она же и самая полезная. Здесь представлен исчерпывающий анализ психологии террориста - всё обосновано, разъяснено, изложено без всякого уничижительного пафоса. Немаловажно и то обстоятельство, что автор работы - не абстрактный теоретик, но исследователь, непосредственно имевший дело с террористами, в частности, с теми, кого поддерживал Советский Союз (сейчас Ольшанский политолог, директор Центра стратегического анализа и прогноза). Террор рассматривается Ольшанским во всех идеологических и временных проявлениях - начиная от Савинкова и заканчивая современными исламскими террористами. Савинков цитируется особенно часто и объёмно - это, мы полагаем, связано с тем, что с тех времён так и не появилось человека, совмещавшего в себе и террориста, и документалиста - а только такой человек способен предоставить столь богатый материал по терроризму. Мало кто описывал так подробно все мысли, эмоции, терзании, разговоры и т. д. террористов непосредственно во время "террорной работы". После неё, как верно замечает автор, уже совершенно не то. Минус "Психологии террориста" - Ольшанский слишком часто не указывает, из каких именно работ приводится документальный материал, а иногда даже не называет и цитируемых авторов. Не можем удержаться и от того замечания, что с точки зрения терминологии вместо понятия "зомби", которым характеризуется определённый тип террористов и вообще "людей насилия", лучше всё же использовать термин "робот". Хотя на первый взгляд "зомби" и "робот" - одно и то же, тем не менее "робот" не несёт такой уничижительной рабско-големической характеристики: "зомби" - это безмозглый мертвец, "робот" же - бездушная машина. Но это только наше мнение.

Авторство следующей статьи под названием "Почему люди становятся убийцами" ни составителю сборника, ни нам выяснить не удалось, но если не ошибаемся, эта заметка имеет отношение к сетевому проекту "Хроники Харона. Энциклопедия Смерти". На поставленный в заголовке вопрос автор, как водится, не отвечает, если только в нескольких частных случаях, которые он безуспешно пытается обобщить. В целом же заметка ценна богатым материалом по террористам, также в ней, в отличие от остальных работ, подробно рассматривается случай женщины-террористки. Дело несколько портит чрезмерный гуманистически-христианский пафос в конце заметки - объективности нет.

Статья Б. Г. Чуркова "Мотивационные и идейные основы современного терроризма" ничего нового по сравнению с работой Ольшанского нам не сообщает, в принципе её можно даже назвать конспективным изложением "Психологии террориста". Единственное, что выделяет её вообще из рецензируемого сборника - это мысль о том, что в области политического терроризма границы стираются - ультралевые действуют так же, как и ультраправые, и те, и другие всё чаще подумывают о сотрудничестве. Идея не новая, но к сожалению не так уж и часто подтверждаемая практикой.

Следующая заметка "Где граница между терроризмом и уголовщиной?" Анжелики Курукуласурии - эдакий панегирик романтизму, заключающемуся в слове "террор" и в нём самом непосредственно. Явно, разумеется, ничего такого здесь не высказывается (Курукуласурия - журналистка т. н. "либеральной прессы"), но смысл статьи заключается в том, что мир изменился, изменились условия существования в нём, соответственно изменились и сами террористы - они и их методы уже не те, что в старые добрые времена. Между прочим, "появление международного терроризма можно отнести на счёт глобализации" (стр. 200).

Коротенькая статья Вячеслава Измайлова "Что движет людьми, совершающими террористические акты?", рассматривающая исключительно чеченский терроризм, сводится к тому, что террористы - это уголовники, жаждущие внимания к себе и одновременно денег. Так же, как и Ольшанский, Измайлов судит о терроризме не только по прочитанным газетным заметкам - он майор, военный журналист, обозреватель "Новой газеты" и редактор отдела расследований (первоначально статья опубликована в "Новой газете" № 34 от 16 мая 2002 года). Минус работы - слишком эмоциональна, она скорее похожа на выступление на митинге или на ток-шоу, чем на серьёзное исследование.

"Тьма из пустыни" Алексея Цветкова (не путать с "тем самым" Алексеем Цветковым) - это развёрнутая рецензия на книгу американского журналиста и учёного Стивена Шварца, причём её текст был предназначен для радиопрограммы на "Радио Свобода". Не будем заниматься рецензированием рецензии, отметим лишь, что Цветков вкратце пересказывает историю ваххабизма, объясняет причины его роста как движения и описывает его положение в современном мире. Затронут, естественно, и суфизм, но только в качестве "противоборствующей силы" фундаментализму - понятное дело, в этом статья Цветкова противоречит выше прокомментированной статье Маркова. Рецензия хорошая и обстоятельная, только не очень понятна какая-то приглушенная недоброжелательность автора к суфийскому мировоззрению Шварца. Так православные христиане относятся к христианам-сектантам. Как и предыдущая статья, "Тьма из пустыни" имеет отношение к теме сборника лишь поскольку постольку.

"Террористами не рождаются, ими становятся" Елизаветы Алексеевой не вписывается в сборник в ещё большей степени - в том смысле, что автор признаёт несостоятельность психологии в исследовании терроризма. Не всей, конечно, а только той её части, которая занимается индивидуальностью террориста - как настаивает Алексеева, в случае терроризма должна практиковаться групповая психология. Публикация - "Независимая газета" от 4 ноября 2002 года.

Во второй части сборника, посвящённой серийным убийцам, дело ещё мрачнее - касательно подбора материала. Здесь, как говорится, кто в лес, кто по дрова. Чести открыть этот раздел удостоена статья, озаглавленная "Во мраке безумия" и подписанная "Вольным стрелком". Она представляет из себя абстрактные рассуждения любителя пофилософствовать о серийных убийцах, который хронически впадает в демагогию и абсурдность: сначала серийные убийцы "оправдываются", потому что "общество само в какой-то мере виновато в появлении таких случаев" (стр. 257), потом говорится, что женщины своим сексуальным видом и развязным поведением сами их провоцируют (стр. 258), в заключении же заметки серийные убийцы именуются "ужасающе-безобразными ангелами смерти, карающими общество за несправедливость" (стр. 260). Такие пассажи заслуживали бы внимания и даже уважения, выйди они из-под пера какого-нибудь радикала или экстремиста-социопата (разумеется, в совершенно другой манере), но нелепость ситуации заключается в том, что эта заметка позаимствована с домашней интернет-странички (озаглавленной почему-то информационно-развлекательным порталом) некоего Кутлина Дениса Владимировича, основными интересами которого являются уфология, фэнтэзи, компьютерные программы, ну и виртуальное общение с массами, разумеется. Судя по всему, "Вольный стрелок" и есть этот самый Кутлин Д. В. Мы убеждены, что "Отважный стрелок" откажется от своих разглагольствований в один миг, доведись ему хоть на шаг подойти к реальному серийному убийце - это и отличает его от убеждённого экстремиста-социопата. Не таким слогом следует высказывать предлагаемые мысли. И вообще, как известно, Красный Дракон наказывает тех, кто лезет не в своё дело. Самое дурацкое включение.

Вслед за этим "оптимистическим" вступлением следует доклад психиатра Карла Абрахама, зачитанный аж в 1911 году (!) - серийных убийц и вообще убийц здесь нет и в помине, есть просто психически больные люди со свойственными им маниями, подозрениями и угрозами (но в целом всё довольно безобидно), а также гимны психоанализу Фрейда. Думается, что этот доклад оказался в сборнике потому лишь, что находящихся в стадии возбуждения больных маниакально-депрессионным психозом Абрахам так и называет: "маньяки". Но они никого не убивают, эти "маньяки". Может быть, конечно, составитель хотел показать читателю этой статьёй одну из первых стадий формирования личности серийного убийцы, но, думается, у того же Фрейда работы есть и более подходящие, а в "Половой психопатии" Крафта-Эбинга для составителя рецензируемого сборника вообще было бы раздолье. Одно из самых нелепых включений.

Следующая далее обширная заметка является подборкой глав из книги "Маньяки... Слепая смерть: хроника серийных убийств" (М.: НАДЕЖДА-1, 1997) Н. С. Модестова, широко известного по бестселлеру "Москва бандитская". Автор подробно рассказывает о некоторых отечественных серийных убийцах, но если это и является исследованием, то явно не их психологии, а феномена серийных убийц вообще - больше внимания уделяется следствиям, а не причинам безумия и тем более его прохождению. Материал подаётся легко, что называется, методом "это должен знать каждый", "академизма" здесь нет и в помине, но в данном случае это не является достоинством.

Без сомнения, самый интересный материал во втором разделе - это следующее вслед за работой Модестова интервью Марка Дейча с психиатром Александром Бухановским - "человеком, который «вычислил» Чикатило", оно озаглавлено "Специалист по монстрам". Кроме интересных фактов по предмету сборника (т. е. по психологии серийных убийц), здесь можно найти малоизвестные детали расследований преступлений серийных убийц, некоторые нюансы "закулисной игры", так или иначе возникающей в ходе следствия и т. д. Одно только непонятно - почему человек, так долго отказывавшийся давать интервью, в итоге дал его совершенно нелепому изданию - "Московскому Комсомольцу" (выпуск от 24.10.2003).

Теперь наше резюме. Мы терпеливо прочитали весь сборник от начала до конца, хотя не так уж и часто чтение доставляло нам удовольствие. И, признаться, мы не убедились в том, что "с позиций научной психологии не просматриваются сколько-нибудь существенные различия между террористами и пресловутыми «серийными убийцами»", как это заявляет аннотация. Во всех статьях про террористов подчёркивается, что террористы - нормальные с точки зрения психиатрии люди, статьи же о серийниках говорят, что они имеют те или иные отклонения в психике, даже если признаются психиатрическими экспертизами нормальными (это может делаться и в целях "ограждения общества" от них, ведь будучи признанным невменяемым, убийцы отправляются на лечение, а из спецбольницы можно и на свободу выйти - стр. 353).

Но главное различие между террористами и серийниками на наш взгляд заключается в том, что если первые прекрасно осознают, зачем, ради чего и для чего они убивают, то вторые, как правило, ничего определённого об этом сказать не могут. И террористы, и серийники - это одержимые, но террористы одержимы идеей, а серийники - демоном, нуждающимся в человеческой крови. Идея, без сомнения, также имеет демоническое происхождение, но, как это понятно, в этом случае демон действует более "благородными", креативными методами. Для серийника жертва - цель, для террориста - лишь средство. И тот, и другой убивают людей, которые слабее их, но серийный убийца в беззащитных женщинах и детях видит предмет, на котором можно выместить свою ярость, злость и страсть, тогда как террорист женщин и детей не видит, а видит находящуюся за ними вражескую Систему - государство, полицию, религию и т. д., - в неё-то он и целится. Или безотказное средство повлиять на эту Систему. Именно поэтому маньяк-убийца никогда не будет предупреждать правоохранительные органы о готовящемся кровавом акте, как это делают некоторые террористы (ИРА, например). Они могут (теоретически) добиться своего, не пролив ни капли крови, лишь показывая свой гнев, а вот серийные убийцы - не могут. Им нужна кровь. В общем, единственное, что объединяет террористов и серийников - это акт (процесс) одержимости.

Ещё цитата из аннотации: "Хорошим проводником в жуткий мир маниакальных убийц, замаскированных под человеческое обличье, может служить данная хрестоматия. Она предназначена широким кругам читателей, но в первую очередь сотрудникам правоохранительных органов, практическим психологам и психотерапевтам". Очень сомневаемся, что "практическим психологам и психотерапевтам" подойдёт это "научно-популярное издание", ведь у них есть специализированная литература, гораздо более толковая. "Сотрудники правоохранительных органов", думается, тоже могут обратиться к источникам посерьёзнее, нежели данная хрестоматия. В общем, остаётся один лишь "широкий круг читателей" - и использование интернета в качестве основного источника материала подтверждает это.

Алексей Пензенский
"Миф о Нострадамусе"
М.: ТЕРРА - КНИЖНЫЙ КЛУБ (серия "Двуликая Клио: версии и факты"), 2003, 336 с.

Вопреки расхожему мнению, что не очень хорошо быть осведомлённым о том, какие неприятности тебя ожидают в будущем (а по большей части людей интересуют именно грядущие неприятности и несчастья), и как в конце концов ты умрёшь, во все времена люди страстно желали проникнуть в это самое будущее или хотя бы немного приоткрыть над ним "завесу тайны". Видимо, именно с этим и связана неувядающая популярность различной "предсказательной" литературы, в особенности той литературы, что пытается на современный лад изложить "пророчества" магов и оккультистов прошлого.

Также не совсем понятно, почему человек более склонен доверять словам, произнесённым несколько веков назад, чем предположениям, выдвинутым его современниками. Скорее всего, это связано вовсе не с каким-то здравым смыслом, а просто с притягательным обаянием древности. Кажется, что нечто, прошедшее через века, несёт больше истины - как проверенное временем. Маг из средневековья, облачённый в остроконечную шляпу и усыпанную звёздами мантию (именно такой карикатурный образ прочнее всего укоренился в сознании "широкого круга читателей") представляется современному человеку более просвещенным и сведущим, чем какой-нибудь учёный в белом халате, вооружённый совершенно неромантичным микроскопом. Скорее всего так.

В век космических технологий неясные строки древних пророчеств (тем не менее достаточно понятные читателям тех времён, так же как и, например, переполненные загадками картины Иеронима Босха, во времена художника являвшиеся вполне естественной символической живописью) обретают новую жизнь, и человек, утомлённый бетонными конструкциями и уличной суетой машин, начинает искать недостающих современной жизни загадочности и романтизма в пожелтевших манускриптах и ветхих книгах, всем своим видом говорящих о неких скрытых в них неземных тайнах. Увы, эти ветхие книги пестрят ошибками и опечатками гораздо в большей степени, чем книги сегодняшние, хотя бы в силу трудоёмкости их издания: "Известно, что в типографиях того времени была распространена такая практика набора текста: один работник громко читал рукопись, в то время как другой набирал его со слуха. При этом неизбежны искажения и при прочтении, и при оглашении, и при восприятии, и при наборе" (стр. 45).

Личностью, вызывающей сегодня, пожалуй, наиболее живой интерес с упомянутой точки зрения, является магистр Мишель Нострадамус, французский предсказатель, чья жизнь и творчество пришлись на эпоху позднего Ренессанса. Ажиотаж вокруг его имени, в чём-то граничащий с одержимостью, приводит к появлению на свет массы откровенно "жёлтой" литературы, выходящей из-под пера любителей, профанов, а то и вовсе охотников быстро подзаработать на "горячей теме" (с количеством ширпотребной "литературы", посвящённой Нострадамусу, может поспорить разве что "литература", касающаяся истории и культуры Древнего Египта).

Пензенский рассматривает фигуру и творчество прорицателя в историческом и социальном контекстах, описывая её именно как явление культуры позднего Возрождения, как порождение этой культуры и как один из факторов, на неё влиявший, т. к., действительно, невозможно отрицать значимость предсказаний Мишеля де Нотрдама для его времени. Но, повторюсь, исключительно для его времени, а не для нашего и, тем более, не для будущего.

В некоторых отзывах, которые попадались мне на глаза, эта книга была названа "разоблачением пророка всех времён и народов". Неверно - это разоблачение не "пророка", но скорее тех, кто на протяжении многих лет толковал его пророчества так, как ему заблагорассудится: достаточно лишь упомянуть, что на сегодняшний день существует более шести тысяч различных "прочтений" катренов Нострадамуса, которые зачастую противоречат друг другу - уже само по себе это способно свести к нулю их предсказательную ценность. Даже в том случае, если бы она вообще существовала.

Следует отметить, что вопреки сложившейся "традиции" авторов-академистов писать сложным языком (порой неоправданно сложным), изобилующим массой профессионализмов, данный исследователь пишет достаточно доступно (но всё же не "для широкой публики"), и, что особенно примечательно, уделяет внимание магии и оккультизму как одним из главнейших факторов, повлиявших на развитие науки и культуры Возрождения. Кстати, учитывая связь эпох и то, что наш век является в большей или в меньшей степени продуктом веков предыдущих, можно говорить о влиянии этих факторов и на него, как бы смешно это не прозвучало.

Естественно, что каждая новая эпоха, приносящая с собою и новые идеологические веяния, стремится "подогнать" под свои концепции наиболее выдающиеся умы прошлого, сделав их таким образом провозвестниками, "гарантами" собственных умозаключений. Это кажется вполне логичным шагом - действительно, какой ещё может быть более верный способ завоевать авторитет быстро (а для всех "реформаторов" время имеет решающее значение), чем привлечение на свою сторону авторитета уже признанного? Особенно если он уже давно мёртв, и, следовательно, никак не может "постоять за себя".

Например, стремление позитивизма превратить оккультиста и мага Парацельса только во врача, а астролога Коперника только в астронома порой доходит до абсурда - до такого, к примеру, что в последующие века позитивисты называли Джордано Бруно "первым атеистом" (это при том, что в его времена атеизм как таковой вообще не мог существовать). Но здесь я процитирую саму книгу: "Мы полагаем, что колоссальный корпус исторических документов, созданных в рамках магической, натурфилософской традиции Возрождения, достоин рассмотрения наряду с классическими источниками и что изучение их позволит в ином ракурсе взглянуть на проблематику Возрождения..." (стр.39), и далее: "Значение магических элементов натурфилософии Возрождения в формировании современного мира трудно переоценить" (стр. 79).

История часто замалчивает то, что не вписывается в её сегодняшний контекст, и заслуга Пензенского состоит в том, что он собрал и тщательно проанализировал массу исторических документов (о чём красноречиво свидетельствует обширный список литературы и документов, указанных в конце труда), проливающих свет на взгляды и убеждения не только самого Нострадамуса, но и вообще многих деятелей Ренессанса, начиная от Кампанеллы и заканчивая Леонардо да Винчи.

В те времена, когда астрология и астрономия не классифицировались как "противоборствующие" науки, люди были заняты поиском истины в человеке, используя магию как "средство построения нового мира" (стр. 73) и трансмутации человека. Сегодня от этого поиска остались разве что улыбка Джоконды, карданный вал и перевранная на все лады книга "Пророчества магистра Мишеля Нострадамуса". По-моему, этого явно недостаточно для дальнейшего успешного прогресса как научной, так и культурной мысли.

"Миф о Нострадамусе" раскрывает нам события, людей и явления без желтопресенных восторгов и предвзятости. Впрочем, автор, как и все настоящие исследователи, явно слишком любит объект своего исследования, и иногда кажется, что он бессознательно пытается "защитить" и "обелить" его, но этот недостаток восполняется фактическим материалом и объективным характером работы. Жёсткую критику в адрес тех, кто "жертвуют исторической правдой ради сомнительного антуража, превращая исследование в фарс" (стр. 82), Пензенский позволяет себе лишь ближе к завершению: "Оставьте Нострадамуса в покое. Не превращайте его в подпевалу CNN, клеймящего, в зависимости от конъюнктуры, то Сталина, то Гитлера, то имама, то Саддама. Сам он писал, что наставляем Святым Духом, а, как грубовато по другому поводу заметил Лютер, «Святой Дух - не дурак»" (стр. 304).

Автор не проходит мимо того известного с древних времён суждения, что поэт как творец является не самым сведущим в исходящем из-под его пера: согласно ему во времена позднего Ренессанса термины "поэт" и "пророк" приобрели практически единое значение - когда "в поэзию шагнула астрология и мистика вообще" (стр. 110). Строго говоря, ренессансное "объединение" "поэта" и "пророка" правильнее было бы назвать запоздалой констатацией факта, так как известен он, повторюсь, с древних времён, а мистика в той или иной форме присутствовала в поэзии и раньше. По этой теме мне ещё хотелось бы отметить близость искусства к пророчеству в том смысле, что искусство отражает современные ему настроения и, пользуясь научным термином, анализирует их, предопределяя таким образом настроения и тенденции будущего: так "творчество Нострадамуса со всей ясностью отразило кризис гуманистического мировоззрения XVI века" (стр. 192). Именно искусство, подобно губке, вбирает в себя все черты, присущие эпохе, начиная от таких природных катаклизмов, как эпидемии, и заканчивая политической ситуацией своей страны и перспективами её развития.

Подытоживая, книга "Миф о Нострадамусе" является добросовестным историческим трудом, построенным согласно всем правилам исследовательской работы, который можно порекомендовать всем, кто интересуется не только личностью и творчеством предсказателя, но и культурой в целом. Вопреки всем "разоблачениям" и признанию чисто исторической ценности "пророчеств" Нострадамуса, замечу, что одно из них всё же сбылось со всей точностью: "Всем, кто столько раз предавал меня смерти. / Я буду бессмертен - и живой, и мёртвый, / И долго после моей смерти имя моё будет жить во Вселенной" (стр. 89). /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Пако Игнасио Тайбо II
"Гевара по прозвищу Че"
М.: ЭКСМО-ПРЕСС, 2000, 800 с.

Некоторым людям необходимы определённые вещи, определённые условия, определённые мысли - необходимо что-то конкретное. Как воздух необходимо. Без этого конкретного они существуют как големы, запрограммированные только на работу и семью. Да, если необходимого нет, такие люди чаще всего всё-таки способны "жить как положено", и даже замечательно выполнять возложенную на них работу. Но если они всё-таки получают это СВОЁ, это необходимое, это конкретное- то тут сразу и выясняется, что живут они только этим. Они взлетают. Благоговейное ликование (стр. 547) - именно так можно описать состояние, овладевшее Че, когда он оставил все свои обязанности в кубинском правительстве и вернулся на партизанскую тропу. Только там он мог быть самим собой на все сто.

В своё время Гевара сменил не одну профессию, во многих занятиях он пробовал свои силы и ещё от большего числа впоследствии отказывался, но двум чувствам не изменял он никогда - любви к авантюре, приключению, и любви к книгам. И ещё, конечно, обострённое чувство справедливости всегда было составляющей его личности. Этими качествами он очень похож на одного из своих любимых писателей - Джека Лондона. Как Лондон спился бы в рабочих трущобах, не стань он писателем, та и Гевара зачах бы на любой работе, не стань он партизаном-революционером. Без революции астма доконала бы его очень быстро.

До прочтения этой книги мы, конечно, знали, кто такой Че, и даже более того - представляли, как он выглядит, но, естественно, однажды нам захотелось узнать поподробнее о Легенде, поэтому мы и одолели этот увесистый том, набранный убористым шрифтом. Касательно только что упомянутой "легенды" - а нам трудно пройти мимо такого последствия жизненного пути выдающегося человека, - автор книги сказал очень хорошо: "Призрак Че оказался в портретной галерее машинной цивилизации, которая, когда с невинными, а когда со злонамеренными целями стремится лишить сути всё, что попадает в её сферу влияния, превращая эти объекты в предметы коммерции - футболки, сувениры, кофейные чашки, плакаты, значки, фотографии. Такова судьба тех, кто вызывает тоску по прошлому: они оказываются либо в ловушке потребительства, либо в раковине безвестности" (стр. 8).

Вряд ли бы в футболках Че Гевары ходило столько людей, будь они знакомы с жизнью своего кумира поближе. Он же не модный музыкант какой-то, чтобы всем сразу показывать, что ты его поклонник. Да и вообще, странно смотрится лик человека, сказавшего, что "партизан, в основном и прежде всего, это аграрный революционер" (стр. 360), на футболках снующих по городу людей, а ведь к "городскому комфорту", по словам Че, "нас приучил империализм" (стр. 414). Даже далёкому он политических идей Гевары видно, что его просто превратили в икону, в идола, в коммерческий образ (например, в Москве есть ресторан, носящий его имя), от его действий оставили лишь пятиконечную звезду (странно, на некоторых изображениях Че она перевёрнута), а от его мыслей... Может, впрочем, что-то и оставили, мы, повторяем, не очень сильны в идеологии левых. Но в чём мы уверены на сто процентов - так это в том, что обилие изображений Гевары вовсе не означает торжество его идей (в этой связи мы всё-таки надеемся, что неофициальное переименование у нас в Санкт-Петербурге 9-ой Советской улицы в улицу Эрнесто Че Гевары, осуществлённое неведомыми нам городскими партизанами, является серьёзным идеологическим шагом). К счастью для поклонников Гевары он страсть как любил фотографироваться - в этом, пожалуй, даже Карлосу не удалось его превзойти (странная прихоть для профессиональных конспираторов). Между прочим, самая известная фотография Че, которая нынче красуется на плакатах, футболках, значках, была сделана во время похорон - хоронили жертв взрыва судна, гружёного оружием (стр. 393).

Революция - это не романтика, а изнурительная, совершенно неблагородная и порой чрезвычайно неприглядная работа (физиологические подробности прелестей жизни партизан в книге не скрываются). Нам кажется, что это не всем до конца понятно, а потому и рождаются у нас чуть ли не каждый день всевозможные маргинальные группировки, обречённые на короткую жизнь. Остаются лишь сильнейшие, наиболее преданные своему делу - истинные, короче говоря. Скорее всего, такие люди уже не носят футболок с портретом Че.

Неудивительно и то, что нынешние "революционеры" не могут договориться между собой в координации усилий и распределении обязанностей, ведь даже их предшественники - их кумиры - чудом не погрязли в междоусобицах: "У истории революций есть «подводная часть», не доступная взглядам публики. Революции не являются совершенно чистыми движениями; они совершаются людьми и осуществляются среди междоусобной борьбы, столкновения амбиций и взаимных претензий. И когда всё это оказывается преодолённым, революция, к счастью или к несчастью, становится частью истории, смиряется и исчезает" (стр. 508), - это слова самого Гевары.

Вот ещё что хотелось бы отметить. У нас создаётся впечатление, что многие по-прежнему оценивают Че как современника, тогда как в нынешнем мире ни одна идеология не может быть стабильной из-за скоротечности всех политических, экономических и социальных процессов. Не говоря уже о целой череде смен поколений со времени жизни Гевары. Мы не утверждаем, что сегодня Че "не актуален", великие люди "актуальны" всегда, просто нужно признать тот факт, что Че Гевара - это такая же историческая личность, как и, к примеру, русские революционеры начала XX века, многие из которых, кстати говоря, по своим личным качествам ничуть не уступали Аргентинцу. Но почему-то никто не ходит с их изображениями на своих футболках. Оно и понятно: "не модно", "не стильно", "не так поймут".

Затронутый термин "легенда" наводит и на другие мысли. В книге неоднократно рассказывается о том, что ЦРУ всевозможными способами старались если не очистить политический мир от Че (вплоть до его физической ликвидации), то, по крайней мере, создать такую видимость (особенно, когда он "таинственно исчез" с Кубы). Или, как минимум, опорочить его имя. Так если в то время ЦРУ считали Че Гевару страшным и опасным бунтарём, тогда как сегодня, похоже, даже либералы уверены, что Аргентинец был замечательным человеком, то, может, и Бен Ладен - замечательный человек? Разные времена - разные герои. Через пятьдесят лет и Бен Ладен станет Легендой во всём мире, а не только в исламском. Че ведь тоже сначала только в Латинской Америке почитался. А Шамиль Басаев, так тот и вовсе действует чуть ли не один к одному, как Че на Кубе: лагерь в горах, внезапные атаки на правительственные войска и т. д. (впрочем, Гевара детей не убивал и головы не отрезал). Правда, принять геваровский бунт против Системы легко - это всё-таки не Чарльз Мэнсон.

Как и относительно судьбы каждого человека, восставшего на мир, мы задаёмся вопросом: почему Че проиграл? (Как сражённый пулей солдат, но не как идеолог) Солнечный герой нашего времени обречён на поражение - этим-то поражением он и берёт вверх; для Гевары износ в бюрократической рутине, медленное старение и спокойная смерть в постели были бы муками ада, в Боливию он поехал умирать... Такие "возвышенные" причины, конечно, имеют право на существование, и в чём-то они очень даже верны, но, отвернувшись на миг от романтизированной метафизики и трезво оценив ситуацию, можно сказать, что причиной гибели Че стал пресловутый человеческий фактор. Идеология Че, его мечты, стремления и цели натолкнулись на серьёзные препятствия в виде обыкновенных человеческих мыслей, страстей и намерений. Одинокая старушка, от страха доложившая об увиденных партизанах, солдат правительственных войск, испугавшийся сделать решительный шаг в своей жизни, соратник Гевары, дезертировавший и предавший всех и вся, другие соратники, не пожелавшие объединять усилия в борьбе - их действия, способные быть преодолёнными по одному, все вместе и остановили сердце великого ЧЕловека... Массы топят Великих. "Человеческое, слишком человеческое" не даёт взлететь Ангелу. Или Демону - в одной из кубинских церквей лик Че поместили на заалтарном образе среди ангелов, а в мексиканской церкви он делит угол фрески с Дьяволом (стр. 759).

И ещё немного метафизики. В партизанских периодах жизни Гевары неоднократно встречаются упоминания переправы через реку. Как известно, это глубоко символический акт: берег, от которого отплывают, символизирует мир, подвластный изменениям, т. е. область проявленного существования (термин Генона), противоположный же берег означает состояние существа, окончательно освобождённого смертью; река - это некая граница между посюсторонним и потусторонним мирами. Переход через реку есть своего рода инициация, переводящая человека на более высокий уровень. В судьбе Че переправа являлась показателем положения дел и предвозвестником грядущих событий: если на Кубе водные препятствия преодолевались: "Переправа через Хатибонико явилась для нас символическим действием, равносильным выходу из тьмы на свет" (стр. 263), - то в Боливии партизаны терпели неудачу за неудачей. На Кубе революция победила, в Боливии - нет.

Последняя мысль, которую нам хотелось бы изложить в этой рецензии, не очень похожей на таковую (касательно самой книги мы можем только сказать, что Игнасио Тайбо нарисовал всё-таки очень человеческий образ Легенды - в этом и заключается его немалая заслуга), носит личный характер. Тяжело всё-таки нам вникать в прелести и романтику партизанской жизни. Мы уважаем Эрнесто Гевару, преклоняемся перед его отвагой, преданностью идее и честностью, но нам бесконечно далеки партизанские войны, походы в джунглях, жизнь под открытым воздухом, агитация среди крестьян, нам непонятна его неприязнь к городу. Взрывы монстров из стекла и бетона милее нашему сердцу, каждодневная вероятность теракта в метро интереснее для нас, раздражение от больших скопищ народа наркотически привычнее нам. Именно поэтому из леваков нам ближе итальянцы из "Красных Бригад", немцы из "Фракции Красной Армии", японцы из "Красной Армии". Аргентинцу Че Геваре мы предпочитаем венесуэльца Ильича Рамиреса. /Дмитрий Попов/ К содержанию

Тор Андре
"Исламские мистики"
СПб.: ЕВРАЗИЯ (серия "Magicum"), 2003, 240 с.

Почему-то в предисловии говорится (автор - В. В. Емельянов), что Андре "в отличие от большинства других европейских исследователей, не пытается оценить ислам с позиций христианства ... , а занимается вполне объективным анализом мусульманского религиозного чувства" (стр. 9). Оценка эта не очень понятна - не оспаривая первую часть заявления, хотя говорить о "большинстве", наверное, не стоит, отметим, что Тор при каждом удобном случае привлекает своё лютеранство - то ли чтобы показать, что ислам вовсе не "чуждая" (добропорядочным бюргерам или хотя бы ему одному) религия, то ли в каких-то своих экуменистических целях. Под "объективный анализ" явно не подходят некоторые косые взгляды на восточные обычаи: например, многожёнство критикуется автором именно с европейских, христианских позиций (стр. 85). Клеймение "лицемерным" теоретического отторжения суфиев от других людей, не соответствующего практике (стр. 107), также не тянет на "объективный анализ" - причём это говорит человек, много лет изучавший исламскую религию, поэтому он вроде бы должен понять и оценить корни этого "лицемерия". Многочисленные упоминания Евангелий и проведение параллелей с ними - один раз даже использовано слово "гиперевангелистический" (стр. 179)! - равно как и привлечение время от времени учений некоторых христианских сект, явно противоречат отрицанию "оценки ислама с позиций христианства".

Вообще, книга Тора Андре - это, если так можно выразиться, труд Идриса Шаха наоборот, т. е. не суфизм незаметно проник в европейскую цивилизацию и оказал на неё влияние, а христианские положения сформировали исламское мистическое направление. Впрочем, мы можем говорить об этом, лишь анализируя общую атмосферу книги, т. к. провозглашение автором христианского (евангелического) доминирования заключается лишь в констатации параллелей между мистическими течениями в христианстве и исламе. На этой констатации исследование и "зависает": не предлагается никаких доказательств, не рассматриваются никакие условия, не выдвигается никаких гипотез и т. д. "Официально" же влияние христианства на ислам Андре устанавливает в крайне осторожных терминах: "...развитие совершалось без прямого влияния христианства как церкви, но не без тайного влияния аскетической христианской мысли" (стр. 214). Приличия, так сказать, соблюдены.

И хотя в пропагандистском и ревизионистском смыслах "Исламские мистики" не являются каким-то серьёзным экуменистическим выпадом (тем более, что экуменизм - это движение за объединение христианских церквей, к исламу это учение по определению не должно иметь отношения, но, как известно, идеологии любят расширять сферу своего действия), однако, с точки зрения традиционалистского учения "христианско-исламский духовный симбиоз", рассмотренный "с позиций общей психологии и психиатрии (теория неврозов, изменённые состояния сознания, медитативные практики и т. п.)" (стр. 6), несомненно является контртрадиционалистским монстром.

Впрочем, опять же, несмотря на множество ссылок по тексту на психологию, всё-таки нельзя сказать, что "Исламские мистики" написаны специалистом в этой области и тем более её апологетом. Здесь также всего лишь отмечаются общие для мистицизма и психологии положения, о "тоталитарном фильтре" психологии говорить, право, не стоит. При этом некоторые примеры просты до безобразия: предварив главу об аскетизме фрейдистским заявлением, что "с точки зрения психологии и истории за этими сознательными мотивами [аскезы] скрываются смутные, лишь полуосознанные стремления и склонности, которые и вели к осуществлению аскетической практики" (стр. 64), - это, пожалуй, и есть самый мощный психологический выпад в книге, если не считать туманного указания на схожесть экстатических состояний мистиков с некоторыми нервными заболеваниями (стр. 94), - Андре поясняет психологический мотив ритуала самоистязания историей из своего детства, когда они, несмышлёныши, делали себе татуировки (стр. 65).

Короче говоря, эту книгу можно порекомендовать лишь как средство ознакомления с мыслями исламских мистиков, приводимых из источников, которые на русском языке, если не ошибаемся, не издавались. Некоторые их высказывания действительно производят впечатление, и все они убедительно показывают многогранность и гибкость системы исламского мистического учения, способного одновременно утверждать противоположные точки зрения, при этом не нарушая своей целостности - это и есть наиболее притягательная на наш взгляд черта суфизма. Выводы же автора из приводимых цитат лучше не принимать во внимание, хотя с некоторыми развлечения ради можно и поспорить, например, на тему, что суфизм - явление урбанистическое (стр. 198). /Dr. Dunkelstein/ К содержанию

Андреас Окопенко
"Киндернаци"
СПб.: SYMPOSIUM, 2001, 288 с.

Читая эту книгу, невольно задаёшься вопросом: а для чего она вообще была издана в начале XXI века, когда со времён написания романа (1984 год) была создана масса гораздо более ярких и во всех отношениях более интересных художественных и публицистических произведений на представленную в ней тему? Ответ, по-видимому, прост: сегодня, "на волне популярности" неонацизма и страха обывателя перед всякого рода националистическими движениями молодых людей, отрезающих уши индийским студентам в переходах метро и убивающих таджикских девочек, любая литература, клеймящая нацизм, какого бы низкого качества она не была, идёт "на ура". Так случилось и с романом проживающего в Австрии писателя Окопенко "Киндернаци".

Когда человек берётся писать художественное произведение "о враге", то его повесть, рассказ, роман или стихотворение - да, Окопенко помимо всего прочего ещё и поэт, что, видимо, объясняет некоторые его странные метафоры, такие как "свобода, как блестящий электрический провод" (стр. 19) - неизбежно превращается в произведение публицистическое, стремящееся всеми силами "перетянуть в свой лагерь" читателя, который, как правило, не принадлежит ни к какому лагерю. Ведь зачем ему, действительно, брать в руки книгу своего оппонента, если он заведомо настроен на его точку зрения негативно. Нет, я, естественно, не утверждаю, что человеку, обладающему некой идеологией, не следует знакомиться с идеологиями враждебными или просто иными, но когда речь идёт о рядовом читателе, то чаще всего он мыслит либо в каком-то полагаемом им "истинным" неизменном направлении, либо не мыслит вовсе, и в последнем случае выбранная им позиция будет зависеть скорее всего от того, книга какой из сторон (листовка какой из партий) первой попадёт ему в руки.

Пожалуй, если рядовому читателю первой попадётся именно эта книга, то его неподготовленное сознание преисполнится неприязни в первую очередь к её автору. Окопенко выбрал самый беспроигрышный путь, написав свой роман в форме дневника ребёнка, пытаясь "детским" языком говорить о тоталитаризме и его влиянии на детское сознание. "Устами младенца глаголет истина" - эффективный приём, активно эксплуатируемый в рекламном бизнесе и из-за своего влияния на сознание во многих странах запрещённый, равно как и двадцать пятый кадр.

Что ж, соглашусь, если бы тираж этой книги был побольше (настоящий - 2000 экземпляров), а обложка чуть более кричащей (дети с приклеенными усиками à la Гитлер смотрятся всё же не слишком вызывающе, хотя, по всей видимости, это казалось оформителю весьма оригинальным), то не одна и не две домохозяйки пролили бы над ней горючие слёзы, растроганные пассажами типа "На обед давали: суп, шницель, торт. В районе Вены бомбили?" (стр. 90) или "У нас тут водятся тараканы, им даже зима нипочём: одни - чёрные, другие - бурые; бурые - помельче и приятнее на вкус, когда попадаются в хлебе" (стр. 113). Не уловив при этом, правда, ни крупицы смысла, так как смыла в этом романе, увы, не более, чем на плакате с карикатурой на Гитлера. Зато слов - на целый дневник, охватывающий пять лет человеческой жизни: с 1944 по 1939 год - именно в таком порядке, так как дневник в романе начинается с конца. Действительно: если некоторым можно писать справа налево, то почему бы не написать так и роман? Впрочем, приём этот не нов.

Окопенко называют провозвестником постмодернистской литературы "гипер-текста"... Возможно, я ничего не понимаю в литературе, но если новая литература - это обрывки фраз, прочтённые задом наперёд, мешанина из ФАУ-3, больниц, бомбёжек, медсестёр, супа, овсяной каши, болот, первых влюблённостей и прочего, расцвеченного антинацистским и антитоталитарным пафосом, если это попытки превратить художественное произведение (я ещё раз повторю этот термин: "художественное произведение") в суд, писателя - в обвинителя, героев - в преступников, детей - в мудрых философов, изъясняющихся такими словами, каких нормальный ребёнок, особенно в условиях войны и отсутствия школы знать вообще не может, - если всё это - новая литература, то я отрицаю новую литературу как таковую. Это пропаганда, а не литература. Да, и искусство должно быть пропагандистским, - с этим никто не спорит, но когда искусство превращается не в цель и не в средство пропаганды, а в голую пропаганду, в которой "не важно, как сказать, главное - сказать" (или даже просто "наговорить как можно больше"), то оно неизбежно перестаёт быть искусством.

Как на электронную музыку без вокальной партии можно "навесить" любую концепцию, так и в книге, в которой слог отрывист и расплывчат, а мысль теряется за сомнительными писательскими приёмами (хотя иной раз у Окопенко проскальзывают действительно хорошие литературные пассажи, что помогает дочитать роман до конца), можно до умопомрачения искать "глубокий смысл". Это всё равно, что вглядываться в "Чёрный квадрат" Малевича: на самом деле это только чёрный квадрат на белом холсте, ничего более, но "ценители искусства" будут с упорством ахать и охать, разглядывая квадрат со всех сторон, с фальшивым восторгом вглядываться в него и презрительно твердить окружающим "вы ничего не понимаете". Как много, однако, можно скрыть за этим "вы ничего не понимаете". В том числе и собственное невежество.

Впрочем, я отвлеклась от темы. Я не слишком хорошо разбираюсь в подобных вопросах, но, когда ненемец (Окопенко родился в Словакии) пытается писать от имени немца (даже малолетнего члена гитлерюгенда), то это выглядит несколько странно. Герой, который по логике должен быть восторженным поклонником "вбиваемых ему в голову" идей, каким становится любой юноша, ещё не слишком вникающий в идеологию и воспитанный на "агитплакатной дребедени" (стр. 13), почему-то оказывается молчаливым созерцателем, вообще не высказывающим никакого отношения к происходящему. Хотя происходит-то, признаться, не слишком много - всё это больше напоминает "дневник", заведённый скучающим джентльменом средних лет в интернете, причём джентльмен этот зачем-то пытается безуспешно замаскироваться под юношу, озабоченного прелестями своей школьной учительницы...

По мнению Окопенко идеи национал-социализма превращают людей в апатичных болезненных амёб. Должно быть не зря в романе так часто затрагивается тема болезни: герой только и занимается тем, что путешествует из больницы в больницу, листая "листки замусоленных тоскою календарей" (стр. 111). И здесь следует отдать должное "таланту" Окопенко - заразить своих персонажей нацизмом в прямом смысле ещё никому не удавалось. На основе "безучастного участия" новообращённых амёб и строит свою тоталитарную систему "обыкновенный фашизм" - впрочем, такая схема применима не только к национал-социализму, но и к любому идеологическому движению, доходящему рано или поздно до тоталитаризма. Так что можно подставить вместо "нацизма" "коммунизм" или "монархизм" - и роман Окопенко станет "приговором" им. Тут уж либо бороться против тоталитарности вообще, как это делает Оруэлл в своём "1984", либо не браться за это дело вовсе.

"Хочешь частью дома быть, камнем, в ряд уложенным, уговор тогда - не ныть, ты нужен нам отёсанный" (стр. 117) - кажется, здесь "обвинитель" несколько перегнул палку и в итоге сыграл на руку "обвиняемым". Только из мягкого и податливого теста, коим в данном случае является народ, замешенного сильными руками, может выйти хороший хлеб, не так ли? Но не получается ли в таком случае, что тоталитаризм имеет несомненные преимущества перед демократией, в которой каждый как бы обладает "собственным мнением", и в итоге из теста, замешенного либералами и гуманистами из всех сортов муки, получается, мягко говоря, несъедобный хлеб? /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Брюс Хоффман
"Терроризм - взгляд изнутри"
М.: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА, 2003, 264 с.

В оригинале "Inside terrorism" была издана в 1998 году, так что эту книгу, являющуюся исследованием терроризма и его истории, уже следует рассматривать как деталь этой самой истории: произведённая 11 сентября 2001 года атака на нью-йоркский Центр международной торговли продвинула идеологию терроризма далеко вперёд по оценочной (любыми методами и с любых позиций) шкале. Впрочем, автор работы, Брюс Хоффман - директор знаменитой некоммерческой исследовательской организации "Корпорация РЭНД" (название происходит от термина "research and development" - "проектно-конструкторская работа"), глава её отдела по исследованию терроризма, бывший директор Центра по изучению терроризма и политического насилия в Университете Сент-Эндрю (Шотландия), - в известной степени предсказывает такой грандиозный теракт: "Необходимо задуматься о том, что мы можем находиться на пороге новой и, возможно, более опасной эры терроризма, связанной с наступлением третьего тысячелетия. ... Модель развития религиозного терроризма за последние два десятилетия предполагает, что следует ожидать большего числа и большей степени жестокости актов насилия со стороны террористов этого типа" (стр. 157). Финальная фраза "Терроризма" Хоффмана также преисполнена мрачного пророчества: "Мы, возможно, стоим на пороге куда более кровавой и разрушительной эпохи насилия, чем та, что была ранее" (стр. 253).

Наверное, не зря Хоффамана причисляют к лучшим аналитикам терроризма, потому что он всё-таки увидел исходящую от религиозных террористов колоссальную угрозу - тогда, когда все ещё жили действительностью, диктуемой ИРА и подобными ей организациями, или вообще прошлым, самыми ужасными персонажами которого являлись палестинцы и европейские леваки. Так или иначе, гораздо большая опасность религиозных террористов нежели "светских" (как называет их сам автор) у Хоффмана отмечается по всей книге, нынешнее преобладание по сравнению с концом 60-х годов XX века религиозных террористических групп над этнонациональными / сепаратистскими и вообще "светскими", равно как и их превосходящую все установленные ранее нормы жестокость (по отношению к терроризму мы может употреблять такой термин - "нормы жестокости"), автором также объясняется довольно подробно. Правда, он не указывает конкретно на исламский терроризм, а говорит о религиозном терроризме вообще, тогда как сегодня сам по себе термин "террорист" практически всегда понимается как "исламский террорист". Переломным моментом в истории терроризма - подчёркивающим угрозу религиозного типа терроризма - автор называет теперь уже почти забытую газовую атаку "Аум Синрикё" в токийском метро в 1995 году (стр. 148 и 250), и, что странно, он ни разу не упоминает имени Осамы Бен Ладена или названия "Аль-Каиды" - подлинных королей нынешнего террора. Другой практически сбывшийся прогноз Хоффмана гласит, что именно религиозные террористы применят оружие массового уничтожения (стр. 242) - ведь сегодня мы видим, что если у кого из террористов и появится атомная бомба, то только у исламских.

Собственно, угроза религиозных террористов и является основной мыслью книги Хоффмана, её замыслом - в смысле предупреждения. Но и привычные для работы по исследованию терроризма темы - его история, та или иная классификация и т. д. здесь присутствуют в полной мере. Единственным недостатком (отметим уж сразу) в этих привычных темах является то, что информация подаётся неравномерно: о старых добрых палестинских террористах, немецких красноармейцах и т. д. рассказывается лишь в общих чертах, как будто читатель о них всё знает, и теперь ему нужно только познакомиться с их местом в схеме, выстраиваемой автором. В противоположность этому о некоторых американских организациях, борющихся за господство белых, рассказывается очень подробно - только потому, что их деятельность носит религиозный оттенок. А тем более подробно рассказывается об "Аум Синрикё" - здесь вообще всё по этапам расписано. И это при том, что "терроризму вообще" посвящено больше трети книги (главы 5 - 7), а с учётом первой главы - полкниги. В общем, эта работа не может послужить источником справки о той или иной террористической организации, что, естественно, не является её недостатком.

Касательно "терроризма вообще". История терминов "террор" и "терроризм", их эволюция, изменение области их использования рассматриваются Хоффманом весьма обстоятельно, начиная, разумеется, с Великой французской революции. Несмотря на приведённые самим же автором свидетельства бессмысленности попыток сформулировать определение терроризма (стр. 41), всю первую главу Хоффман изо всех сил старается дать это проклятое определение и в итоге всё-таки приходит к более или менее внятной формулировке (стр. 47-48), не сообщающей, как это должно быть понятно, ничего принципиально нового.

России, как это ни странно, в книге не присуждается титул родины политического терроризма (кстати говоря, большая часть фактических ошибок автора, на которые указывается в русскоязычном издании, приходится именно на историю русского революционного движения конца XIX - начала XX веков). Зато, похоже, честь быть первыми в явлении спонсирования террористов государственной системой отдаётся братской Сербии - имеется в виду организация "Чёрная рука" и её роль в убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево в 1914 году (стр. 20). Вообще, спонсируемый терроризм, наряду с религиозным, является предметом повышенного внимания Хоффмана - он раскрывает, почему такой вид терроризма намного опаснее, чем терроризм без поддержи государств, и указывает на его большую перспективность - ведь при его помощи государствам, которым не выпала имперская бытность, очень удобно добиваться своих политических целей. И, главное, спонсирование терроризма практически безнаказанно: всевозможные эмбарго бессильны против "стран-изгоев" (стр. 239).

Из взгляда на историю и развитие терроризма видно, что он может менять свою идеологию, свои средства, свою технологию, но стратегия его всегда остаётся одной и той же. В своё время еврейским террористам (а история современного терроризма начинается именно с них) "не требовалось побеждать британские войска в бою, а лишь избегать поражения. Таким образом, успешные тактические операции британских войск никоим образом не сместили баланс сил и не приблизили их к победе" (стр. 59), - то же самое сегодня мы видим по отношению к "Аль-Каиде" и другим более или менее крупным террористическим группировкам. История вообще обожает повторяться: ситуация, складывающаяся сегодня вокруг американских войск в Ираке сильно напоминает ситуацию в Алжире после Второй мировой войны, где французские военные своими действиями только разжигали недовольство местного населения, подталкивая его к поддержке сражающихся с "оккупантами" подпольщиков. В итоге французские войска были выведены из Алжира - американские войска тоже близки к этому.

Но часто преподнесение историей нового дубля старой сценки выходит боком. За примером ходить далеко не надо - касательно всё тех же еврейских террористов Хоффман пишет, что их восстание "стало моделью для дальнейших антиколониальных бунтов по всему миру" (стр. 64). Вот этот-то "еврейский сценарий" и сыграл злую шутку с т. н. "общественным мнением": видя аналогичные стратегию и тактику, запад воспринимает "национально-освободительный" пафос чеченских террористов (они, кстати, также ни словом не упомянуты в книге) за чистую монету. Все эти "пуси-пуси" британцев с Ахмедом Закаевым - результат стереотипного мышления западного обывателя: ведь политики и общественные деятели, скачущие вокруг чеченского "борца за освобождение" - такие же сформированные СМИ обыватели, как и люди, взирающие на них с другой стороны телеэкрана.

Кстати (мы немного отвлечёмся от темы книги), на наш взгляд террористическая деятельность евреев-экстремистов благоприятствовала не только созданию (как минимум - ускорению создания) еврейского государства (стр. 62-63). Почему в своё время евреям позволяли почти беспрепятственно покидать Советский Союз? Очень может быть, что руководство страны делало это не только из-за опасения за последствия, которые бы возникли вследствие негативного международного мнения. Весьма разумно было не закрывать глаза и на угрозу терроризма, который евреи могли обернуть против препятствующего достижению их целей СССР. Большого вреда, скорее всего, они бы не причинили, но, что называется, нервы бы потрепали. Благо, опыт у них имеется. И ещё один вывод, который можно сделать из исторического положения Израиля: по известному и негласному закону воздаяния (имеющего строгое обоснование с метафизической точки зрения), государство, основанное при помощи террора, рано или поздно должно изведать на собственном опыте этот метод - ответная реакция будет всегда, кто бы и что бы ни делал.

Отношение автора к своим героям, что называется, предельно объективное. "Предельно" в том смысле, что гуманистические эмоции сведены к минимуму (но не искоренены, само собой) - больше всего они проявляются, когда автор резюмирует, что такой-то теракт превзошёл по количеству жертв более ранний. В противоположность гуманистической точке зрения Хоффман показывает и доказывает, что террористическая деятельность как таковая не строится на патологической склонности убивать. Мы даже не исключаем, что "Inside terrorism" рассчитывался на совсем уж недалёких людей, потому что автор буквально разжёвывает читателям, что террористами, какой бы идеологии они не придерживались, движет эта самая идеология, что они преследуют строго определённые цели и стремятся оказать влияние на общественность и СМИ, даже если их противозаконная деятельность и выглядит со стороны беспорядочной.

Это что касается "светских" террористов. Религиозные террористы, вообще говоря, такой патологией тоже не страдают, но они с точки зрения автора, как мы уже говорили, гораздо более опасны, в т. ч. и потому, что производимые ими акции рассчитаны не на чьё-то конкретное мнение (сочувствующих и т. д.), они вообще ни на что не рассчитаны - просто таким образом террористы служат своему богу, отстаивают свою религию. Странно, что Хоффман не называет патологией стремление убивать исходя из позиций своей веры - это похвально, похвально.

Ранее отмеченный талант Хоффмана производить тщательный анализ приводит к ещё одному достоинству книги - рассмотрению ошибок террористов (а так, как и в каждой детальной книге по терроризму - но только не в сборнике пропагандистских статей - в "Терроризме" можно обнаружить завуалированные и откровенные "советы" и "рекомендации" террористам: в частности, отдельные конструкции взрывных устройств, приёмы конспирации и т. д.). Анализируя цели террористов, автор наглядно показывает, почему деятельность одних террористов (в особенности левых) в итоге оказалась малоэффективной и довольно скоро сошла на нет, тогда как другие подпольщики остаются на плаву десятилетиями и при этом постоянно пополняют свои ряды (те же палестинцы).

В частности, хотя ультраправые террористы менее действенны, чем левые, но зато они имеют гораздо больше понятия, за какое именно государственное обустройство они сражаются - левые же о структуре грядущей системы имеют весьма смутное представление: "Это самый сложный вопрос для революционеров, - ответил Козо Окамото, единственный оставшийся в живых из трёх членов команды Японской Красной Армии, причастной к гибели людей в аэропорту Лод в 1972 году, на вопрос о постреволюционном обществе, которое они стремятся создать. - Мы и сами хотели бы знать, на что это будет похоже" (стр. 211). Неспособность внятно сформулировать свои цели на ближайшее и отдалённое будущее не идёт на пользу дела привлечения новых бойцов.

О факте сотрудничества левых и правых террористов, кстати говоря, в книге ничего не говорится, лишь указывается, что западногерманские правые террористы относились с уважением к своим левым коллегам и стремились им подражать. Вообще, работа Хоффмана выделяется среди многих исследований терроризма ещё и тем, что в ней много внимания уделяется ультраправым организациям, ведущим террористическую деятельность - обычно же правых террористов почему-то принято игнорировать. Автор раскрывает разницу между европейскими и американскими организациями правого толка (стр. 201-202), из чего становится понятным их, в общем-то, взаимное недолюбливание друг друга и тщетность всех попыток начать сотрудничество между континентами.

Не всегда, впрочем, Хоффману удаётся блеснуть своим аналитическим талантом: в частности, он не пытается выяснить, почему палестинская модель международного терроризма (предшествовавший ему еврейский терроризм не успел выйти на международный уровень) "не слишком идеально подходит для универсального применения" (стр. 94), т. е. почему, к примеру, армянские националисты, полностью заимствовавшие тактику и стратегию палестинцев, не добились того же, чего добились их учителя. Очевидно, ответ на этот вопрос следует искать аналитику не из академической среды, а аналитику непосредственно из террорной среды (только в этом случае, между прочим, название русскоязычного издания книги - "Терроризм - взгляд изнутри" - было бы правильным).

Иногда грамотному анализу мешает и неверная осведомлённость Хоффмана (выше мы уже говорили про фактические неточности, допускаемые автором), иногда даже граничащая с некомпетентностью. Такие случаи чаще всего касаются религии: применять к шиитскому Ирану термин "фундаментализм", как это делает Хоффман, можно лишь подразумевая под ним идеологию антимодернизма и антиамериканизма, потому что, строго говоря, чистые фундаменталисты - это ваххабиты, которые в своё время разрушали могилы шиитских имамов, считая их предметами идолопоклонничества. И потом (а вот этот промах просто ужасен), шииты ждут пришествия не "пророка Мухаммеда, посланника Аллаха" (стр. 115) - ислам ведь не христианство, - а Мухаммеда ибн Хасана, двенадцатого и последнего Имама рода.

Очень много внимания в книге уделяется "взаимовыгодному партнёрству террористов и СМИ" (стр. 166). В качестве неоспоримого свидетельства в пользу этого "партнёрства" Хоффман указывает на то странное совпадение, что запуск Соединёнными Штатами первого телевизионного спутника (освоение космического пространства также является предметом исследований "Корпорации РЭНД") и появление международного терроризма произошло в одном и том же году - 1968 (стр. 166). Из приводимых автором фактов видно, что, в общем-то, дискуссия о работе СМИ на пользу террористов, которая разгорелась у нас после захвата заложников во время мюзикла "Норд-Ост", стара как мир. Говорит-то на тему СМИ Хоффман много, но если, к примеру, в заключительном пункте главы по религиозному терроризму он чётко расписывает, что необходимо делать для снижения опасности этого вида терроризма, то в вопросе "взаимоотношений" терроризма и СМИ он беспомощно разводит руками. Всё дело в дилемме: "сотрудничество" СМИ с террористами на руку последним и во вред правоохранительным органам, но, с другой стороны, благодаря деятельности репортёров иногда удаётся избежать кровопролития. Престиж государства или человеческие жизни - вот в чём вопрос.

В заключении рецензии нам хотелось бы отметить хорошую работу редактора, составившего подробные комментарии, уточнения и исправления к некоторым местам книги (правда, авторство примечаний не указано, очень может быть, что это заслуга переводчика) - благодаря им русскоязычное издание книги Хоффмана выглядит вполне даже современным. Очень хорошая книга и очень хорошее издание, вот только слоган издательства, красующийся на обложке: "Всё что ты знаешь - ложь", - не очень подходит к данному исследованию, потому что здесь нет ничего действительно нового, ревизионистского и тем более "взрывоопасного". /Серж Властьев/ К содержанию

Эдуард Лимонов
"Священные монстры"
М.: АД МАРГИНЕМ (серия "Спутник"), 2004, 316 с.

Сегодня так называемая "грязная литература" очень популярна, и Лимонов является, пожалуй, одним из самых ярких её представителей. Сравниться с ним по количеству обывательских восторгов может разве что Пелевин: хотя мы и не знакомы с точной статистикой издания книг этих писателей, но, судя по прилавкам книжных магазинов - что один, что другой могут считаться фаворитами продаж. Да ещё после заключения Лимонова в тюрьму (за вполне конкретное уголовное преступление, без какой бы то ни было политической подоплёки, как на том яростно настаивают члены его партии) количество переизданий его книг резко возросло - очень может быть, что и на несколько порядков. Ведь ничто так не привлекает людей, как скандал. И творческому человеку в этом смысле скандалы просто необходимы: даже если по вине генетики он на самом деле состоит в рядах самых обыкновенных с точки зрения психологии и психиатрии граждан, он неизбежно сыграет радикала или сумасшедшего, как это сделал, например, Сальвадор Дали. Не истинное безумие и не экстравагантность, но скандал есть вечный спутник творчества и его самый верный помощник. Массового творчества, по крайней мере.

Естественно, мы не считаем, что Лимонов - неталантливый писатель. Напротив, мы утверждаем, что Эдуард Вениаминович - один из самых значительных персонажей российской литературы XX века, и пускай его романы никогда и не войдут в школьную программу, но они всегда будут читаться, издаваться и считаться неофициальной классикой нашего времени. Однако, лучше бы он, честное слово, продолжал писать свои романы, а не брался за полупублицистический-полукритический труд, названный им "Священные монстры", в котором попытался разом и осудить своих литературных конкурентов, и прославить своих литературных и политических учителей, и бунтовать против Системы, отправившей его в "Лефортово", и осветить свои политические убеждения... Чего только не попытался Лимонов сделать в этой написанной им в тюремной камере книге, но всё в итоге свелось к жалобам и стенаниям обиженного человека - непонятого, униженного и отвергнутого обществом. "Монстрам" в некоторой мере тоже свойственна автобиографичность, присущая всем его произведениям, в них можно натолкнуться на некоторые факты личной жизни писателя, но, так или иначе, рассказаны они уже не голосом "супермена" из "Укрощения тигра в Париже". Скорее они смотрятся как некстати приведённые цитаты, а не нечто "в тему". На страницах книги как бы застыл вопрос: "Почему государство, раньше закрывавшее на меня глаза или даже поощрявшее меня, так поступило со мною сейчас?"

Лимонов сам же и даёт ответ на этот вопрос, утверждая, что поступили с ним так потому, что он оказался фигурой слишком значительной и слишком опасной для своего времени. В поддержку своей точки зрения он привлекает случаи из жизней других известных заключённых, например, маркиза Де Сада: "Так что мы с Садом подаем друг другу руки через века. Через издателя. И из тюрьмы в тюрьму" (стр. 32), или Фердинанда Селина. С этим трудно, честно говоря, согласиться: Сада в заключение отправила его мстительная тёща, а вовсе не правительство, а бунт Селина против Системы никак нельзя сравнить с бунтом Лимонова против той же Системы, да и вообще, "беспомощность" Селина никак не параллельна беспомощности автора "Священных монстров". Беспомощность Селина - чисто физическая, его желчь, которой он щедро сдабривал свои книги - это желчь измотанного войной, болезнями и просто жизнью человека, в то время как беспомощность Лимонова - моральная, пытающаяся спрятаться за оскорбления одних Великих и за сравнения себя с другими. Негодование Селина - это негодование на Систему, насилующую Человека, негодование Лимонова - это обида на Систему, насилующую его самого. "Нелюбимых и инакомыслящих пересажали. Нового государства не получилось - старые кадры построили старый мир. Вторичный мир. Временный мир. Гнусный своей вторичностью. А русская демократия скончалась от бледной немощи" (стр. 306).

Тех, с кем можно отождествить себя, в чьих судьбах можно отыскать параллели со своей собственной, кого можно назвать трагическими героями без всяких сомнений, их Лимонов выбирает безошибочно: Савинков, Мао, Унгерн Фон Штернберг, Гитлер - личности, чей мрачный героизм и нестираемый след в истории оспаривать примется разве что сумасшедший. Создателю "партии-изгоя" других "предтеч" не требуется, а если и случилось в жизни, например, Пушкина нечто до удивления созвучное какому-нибудь событию из жизни Лимонова, то последний ни за что не вспомнит о нём, и тут отсутствие справочной литературы в следственном изоляторе "Лефортово" окажется едва ли не спасительным.

А события такие, без сомнения, есть (тут мы говорим уже не о Пушкине конкретно), и вытекают они просто из того факта, что судьбы всех людей строятся по некоему единому плану. Нам ничто не мешает предположить, что существует некий изначальный план строения человеческой судьбы, предусматривающий все повороты этой судьбы, все удачи и неудачи в тех или иных делах, карьерный рост или, напротив, карьерные провалы. И если поразмыслить, то событий таких, которые может предусмотреть гипотетический "генплан", не так уж и много, особенно в приложении к количеству людей на нашей планете. Если же сравнивать отдельные человеческие судьбы с этим планом, а затем между собой, то можно без труда усмотреть как общую, так и частную гомологию. Общая гомология в данном случае вытекает из сходства отдельно взятой судьбы с изначальным планом (или архетипом, говоря терминами философов XVIII века), а частная обусловлена сходством частных судеб между собой.

У Бога не так много вариантов, которые он может предложить человеку, и поэтому некоторым из них неизбежно попадаются одинаковые. А если учесть ещё и то, что говорит Лимонов в основном о людях творческих, как и он сам, то ему с ними уже хотя бы в этом выпали "билеты одной серии", так что ничего удивительного и в остальных "случайностях" нет. К примеру в таких, что издатель (во Франции) у де Сада и Лимонова оказался один и тот же. Издателей, интересующихся "бунтовской" литературой, тоже не бесконечное разнообразие.

Как радикал, автор не может не восхищаться другими радикалами, и иногда, мягко скажем, не слишком справедливо: "На самом деле «Воспоминания террориста» [Савинкова] глубже и мощнее книга, чем все тома Достоевского" (стр. 243). Возможно, с субъективной точки зрения такая фраза и имеет право на существование, но вряд ли даже самый ярый нонконформист и оригинал возьмётся "на полном серьёзе" отрицать гений Достоевского, которого, если говорить словами самого Лимонова (сказанными им совсем про другого "монстра" - про Ван Гога) "толпа не испортила" (стр. 60). Преклонение же перед ним толпы в значительной степени нивелируется тем, что в некоторых семьях детям и вовсе не дают читать его произведения (рецензент утверждает это, исходя из своих наблюдений), мотивируя это, правда, не солидарностью с мнением Лимонова, а просто соображениями типа: "мрачный безумец, игрок, неумолимо жестокий со своими персонажами, ходят слухи, что он изнасиловал малолетнюю девочку, вдобавок, исступлённо религиозный - чему такой может научить ребёнка?" Одним словом - "монстр".

"В монументальных произведениях Достоевского море слёз, тысячи истерик, колоссальное количество бесед за чаем, водкой и без ничего, бесед о душе, о Боге, о мире. Герои его упиваются беседами, самоистязаются словами и истязают других. Только и делают, что высасывают из пальца, из мухи производят слона. На Западе считают, что Достоевский лучше всех сообщил в словах о русской душе и изобразил русских. Это неверно. Истеричные, плачущие, кричащие, болтающие без умолку часами, сморкающиеся и богохульствующие - население его книг - достоевские. Особый народ - достоевцы. С русскими у них мало общего. Разве только то, что живут они в русских городах - Санкт-Петербургах и прочих, на русских улицах, ходят по Невскому, и только" (стр. 15). Здесь автор уж и просто грешит против истины, забывая, что Достоевского считают живописцем Петербурга, а не России в целом.

Впрочем, закрыв глаза на факты, можно было бы всё-таки согласиться с ним, если бы не была вся его книга единым - растянутым на 316 страниц - плачем. Непрестанные сравнения себя с Хлебниковым ("святым"), де Садом ("садистом"), Ницше ("отверженным"), Че Геварой, Селином и даже со Слободаном Милошевичем - всё это не более, чем отчаянные попытки оправдать собственный проигрыш. Потому что те, оставшиеся в истории - победители, несмотря на их трагизм и кажущееся очевидным поражение. Потому что они были выше своего чисто физического поражения, выше насмешек толпы над поверженными колоссами. Стремление Лимонова возвыситься за счёт величия других видно невооружённым глазом.

Для творческого человека с известными амбициями стремление такое вполне оправданно - недаром считается, что творческие люди помимо прочего ещё и ранимы сверх всякой меры. Но замена слова "голова" словом "башка" при каждом удобном случае и бравирование фамильярным, а то и вовсе базарным лексиконом, не чурающимся любимым подростками мата, - все это служит слишком ветхим прикрытием для осознания собственной беспомощности.

Талант всегда остро нуждается в широте натуры, в некоем профессиональном благородстве, присутствовавшим, к примеру, у того же Достоевского: можно ли представить себе Фёдора Михайловича, в собственном произведении называющего не угодившего ему писателя "недоразвитым идиотом" (стр. 41)?Если же этого благородства нет, то талант неизбежно превращается в ещё один повод для ненависти к окружающим, для раздражения их невосхищением перед собою, именно такой неполноценный талант делает из своего обладателя "непонятого гения". Пусть даже "недоразвитым идиотом" и был назван Маршак, который такого определения в полной мере заслуживает.

Лимонов - гений, "если немного девальвировать слово гений" (стр. 68), опять же выражаясь его словами, сказанными про Селина. Гений понятый и признанный, и на этом фоне его нападки на других "понятых и признанных", которым повезло больше, и фамильярные заигрывания с теми, кому "тоже не повезло", выглядят ещё более непонятными и неуклюжими. Ведь какие могут быть сомнения, что после заключения в "Лефортово" любую, даже самую неудачную книгу Лимонова с радостью бы напечатали и с не меньшей радостью бы раскупили - так случилось со "Священными монстрами".

"Мне нужна от музыки (и от искусства вообще) трагедия, социальный протест, истерика бунта" (стр. 273) - слова, достойные быть вынесенными эпиграфом к сборнику стихов какого-нибудь молодого, талантливого и политически грамотного поэта, но, к сожалению, не подходящие для книги собственного автора. Трагедия получилась почти смешная, протест из-за решётки выглядит вымученным и грустно иллюзорным, а истерика разве что тянет на бытовую истерику в коммуналке.

Идея стала трэндом и, как футболки с изображением Че, стала продаваться "на набережной Сены рядом с репродукциями Ван Гога и голой задницей туристки" (ст. 125). Таким образом, Лимонов - успешный писатель и выгодный идеолог нашего времени, в котором эти два понятия стали почти синонимами. Обществу с недостатком идеологии и веры, которым как раз и является современное капиталистическое общество, такие фигуры особенно необходимы. Людям всегда нужно во что-то верить, и, чтобы они оставались рабами Системы, причём рабами довольными (ведь "сытый" раб всегда экономически более выгоден, чем "голодный"), у Системы должна быть управляемая оппозиция. Должна быть иллюзия борьбы для большинства, которое, обладая этой иллюзией, будет продолжать покорно служить Системе, успокаивая себя мыслью о том, что "когда-нибудь" оно Её "победит". На самом же деле как только кажущийся "противосистемным" голос действительно окажется для Системы опасным, она незамедлительно найдет способ заставить его замолчать. Без лишних слов и тем более скандалов.

Притягательность, причина популярности Лимонова как писателя (применительно к этой его книге, уже названной в некоторых попавшихся нам на глаза рецензиях "лучшей из всех") ясна: неоформившиеся малолетки будут со сладострастным интересом читать пошлые поношения пошлости, пожирать глазами грубые и откровенные слова. Всунь между этими словами любую политику, и они сожрут её в едином порыве упоения "нестандартным мышление" автора, вырывающим их из стандартных будней стандартных школьных истин, упоения собственной исключительностью. Сожрут - и даже не заметят. Эта книга "предназначена для редких и странных детей, которые порой рождаются у обывателей" (стр. 5), говорит Лимонов в предисловии. Просто, как "ловля на слабо" - какое же существо между пятнадцатью и двадцатью пятью годами (а некоторые и старше) не считает себя "странным и редким"? Да каким там "редким" - "единственным и неповторимым"! Тут Лимонову можно искренне поаплодировать - он мастерски отыскал путь к человеческим душам. Путь не новый, но эффективный. И грубый.

Что на самом деле интереснее читать - восхваления или едкую критику? Ведь хвалят всех одинаково, а ругают куда разнообразнее. Басня про слона и моську работает на обществе безотказно: чем больше и сильнее тот, на кого ты замахнулся, тем большее уважение толпы ты себе обеспечишь. Так что поливать грязью великих всегда выгодно - тем более, что слон может с высоты своего роста моську и не заметить. Или с глубины шести футов под землёй - "слоны" у Лимонова все как на подбор мёртвые. Убитые в жестоком сафари жизни.

Впрочем, в случае Лимонова можно всё же заметить, что иногда он критикует своих "монстров" совершенно справедливо, и преклонение масс перед пошлой Ахматовой, и календарный пафос Пушкина - все они должны были когда-нибудь подвергнуться подобному разоблачению. Но со стороны писателя это выглядит скорее творческой местью, а не объективным мнением: так Кроули в своём неудачном романе "Лунное Дитя" мстил своим бывшим "соратникам". Вряд ли, конечно, писатель на писателя, поэт на поэта или музыкант на музыканта способен смотреть непредвзято: всегда в этом взгляде сыграет свою роль "человеческое, слишком человеческое" - человеческая зависть, человеческие обиды, человеческая дружба, человеческое восхищение - короче говоря, субъективное человеческое мнение. Так что лучше вовсе не браться за подобного рода критику и "разоблачения", превращая творчество в сведение счётов с людьми и суровой действительностью. Лучше писать романы. /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Филипп Арьес
"Человек перед лицом смерти"
М.: ПРОГРЕСС / ПРОГРЕСС-АКАДЕМИЯ, 1992, 528 с.

Предисловие к книге следует читать всегда, потому что благодаря ему (или даже им, если книга выдержала несколько изданий) мы можем познакомиться поближе с автором, чей труд взяли в руки. Взять хотя бы "Человека перед лицом смерти": может, кто-нибудь и не станет читать работу французского "ультрароялиста и националиста правого толка" (стр. 10), хотя большинство читателей, скорее всего, останутся равнодушными к этому не имеющему никакого отношения к предмету книги факту. Нам же он, если уж на то пошло, показался весьма приятным. Но в предисловии содержатся не только факты: его автор может высказывать своё мнение об авторе представляемой им книги - и вот здесь надо быть настороже. Нам, например, непонятна критика В. Ронина методов работы Арьеса, в частности использование источников: "весьма произвольно, несистематично, не обращая внимания ни на время их возникновения, ни на их жанр" (стр. 23). Подлинный исследователь должен именно так работать.

Но к смерти. Т. е. к книге. Здесь, конечно, есть философствования - понятно, что нельзя удержаться от рассуждений и построения силлогизмов, берясь за такой предмет, как смерть (вот уж каламбур, так каламбур - ведь обычно смерть берётся за человека, а не он за неё). Но философии в "Человеке перед лицом смерти" всё-таки мало, чаще мы встречаем здесь просто грустные замечания или констатации. Например, такое заключение: "Человек всегда умирал прилюдно. Отсюда и вся сила слов Паскаля, что человек умирает один: в то время [до XVIII века] мало кто физически оставался один в момент кончины. Сегодня афоризм Паскаля звучит банально: мы и в действительности имеем теперь все шансы умереть в одиночестве, в пустынной тишине больничной палаты" (стр. 50).

Спешим уточнить, что пока мы имели в виду философствования самого автора: слишком часто "возвышенные рассуждения" портят, а то и вовсе опошляют исследование - особенно, если оно принадлежит к разряду монументальных (первое замечание не касается нашего случая, а второе - о монументальности - касается). Философия же в привычном понимании здесь имеется в избытке, но все философские этюды относятся к области фактов и свидетельств. Так же как вера и религия - а они присутствуют здесь постоянно. Книга от этого не становится религиозной ни на йоту, просто, как это должно быть понятно, в вопросе смерти религию никак нельзя обойти. Хотя бы лишь как ещё один факт. Весомый факт.

Работа Филиппа Арьеса вообще состоит практически из одних только фактов. Их очень много, безумно много. И все, связанные со смертью: кто и когда, и как, и бедные как умирали, и богатые как, и святые, и грешники-чужеземцы, и в то далёкое время, и чуть-чуть поближе к нам - устанешь перечислять все эти "и". Человек ведь всегда умирал - во все эпохи, во всех странах, при всех режимах, на любом культурном этапе. В смерти человек стабилен - в самом факте смерти.

Помнится, в своё время нам долго не удавалось приступить к чтению этой книги. Своим обилием фактов она просто пугала, она казалась нам скучной из-за своего исследовательского и статистического характера - а убедиться в таком характере можно было легко, всего лишь полистав книгу или пробежав глазами содержание. Для начала мы с восторгом прочитали главу о некрофилии - на том и успокоились. А когда всё-таки решились прочесть этот труд, то, как это банально ни прозвучит, оторваться не могли. Уму непостижимо, что делалось и делается в мире смерти. Человек никогда не умирал "просто так" - самый простой обряд, даже пытавшийся отвергнуть своё существование был знамением времени и в какой-то мере символом эпохи.

Обилие статистических данных в итоге оказалось обязательной составляющей атмосферы книги - иногда создавалось впечатление, что какая-то глава состоит только из них, а иногда это оказывалось действительно так - но этот приём был просто необходимым для должного освещения вопроса. Кроме того, Филипп Арьес не только рассказывает и приводит факты, но и анализирует то или иное явление: изменение внешнего вида могильной плиты или текста надписи на ней означает больший или меньший переворот в образе мышления и отношении к смерти, характерных для той эпохи. Не так всё просто.

В какой-то момент, на какой-то странице (вроде дело к половине книги подошло, а, может, и раньше) мы поймали себя на мысли, что смерть, в сущности, такое же рядовое явление, как и, скажем, производство одежды. В средневековье шили такую одежду, умирали и хоронили - так, а в восемнадцатом веке делали уже другую одежду, умирали и хоронили тоже по-другому. Не то, чтобы из-за погружения в такое детальное исследование, скрупулёзное разложение по полочкам, расчленение на факты, факты и ещё раз факты, смерть теряла свою "мистическую ауру" (вот ещё один выдающийся каламбур, ибо свою ауру теряет всё-таки человек - после смерти), но относиться к ней как к чему-то чуждому - это перестаёшь. Правда, чрезмерное употребление слова "смерть" в отстранённом от тебя контексте заставляет как-то забыть о своей собственной смерти, не учитывать её вероятность и неизбежность. Так что расслабляться не надо. Смерть всё-таки не пошив одежды.

С автором, конечно, не всегда соглашаешься. Вот наиболее понятный для современного читателя, особенно для отечественного, повод поспорить: "Чувственная связь между человеком и его добром начала утрачиваться. Хороший пример - автомобиль. Как бы ни был он желанен, как бы ни царил он в мечтах человека, ещё его не заполучившего, но как только машина куплена, она уже не греет душу своего владельца, не служит объектом любовного созерцания. Любят не сколько данную машину, сколько марку, серию, её характеристики. В нашей индустриальной цивилизации вещи лишились души, которая связывала их с нашей душой и заставляла их любить. Вещи стали средствами производства или предметами потребления. Они уже не «сокровище»" (стр. 144). Сегодня машина именно "греет душу" и "служит объектом любовного созерцания". Не то, чтобы в наш постиндустриальный, компьютерный век ситуация в корне изменилась (как-никак, в оригинале книга была издана в 1977 году - много воды с тех пор утекло). Вещи, разумеется, вовсе не обрели вновь душу - просто вместо слова "сокровище" можно смело употреблять слово "фетиш"... Интересно, какой бы вывод сделал из этого Филипп Арьес, как бы он связал это с внешним видом современных могил?

Трудно всё-таки писать рецензию на книгу о смерти. Смерть - это не самоубийство, писать о котором можно, но с рецензией на полученный результат куда как сложнее. Самоубийства избежать не так уж и сложно (серьёзно), а вот смерти не избежишь. В рецензии, видите ли, принято выражать своё мнение к объекту критики, смерть же слишком интимна, чтобы сказать что-нибудь веское. Поэтому довольствуйтесь некоторыми нашими рассуждениями и построениями силлогизмов. А вообще просто постарайтесь достать где-нибудь эту книгу и прочитать её. /Meister Schwarzsichtig/ К содержанию

После всей шумихи вокруг имени Тарантино в связи с выходом "Kill Bill" я сдался и наконец ознакомился с этой книжкой, написанной английским "так называемым" (замечание самого автора) киножурналистом. Российские издатели опубликовали её в серии "Биографии" - хотя в случае Тарантино само понятие "биография" не то, что неактуально, но просто неверно, и авторский подзаголовок "Inside story" здесь более уместен. Но самое точное, на мой взгляд, название жизнеописания мистера Тарантино должно именоваться не иначе как "фильмография" - естественно, я не имею в виду просто список фильмов, в работе над которыми он так или иначе принял участие. Тарантино - это и есть фильмы, которые он снял, фильмы, для которых он написал сценарий, фильмы, где он играл роли - и, несомненно, фильмы, которые он посмотрел. Тарантино - это человек-кино. Я хочу сказать, что он скорее всего не является биологическим существом, но некой гуманоидной манифестацией параллельной кино-вселенной (хотя вопрос о геометрическом соотношении этой кино-вселенной с нашей, несомненно, требует более детального рассмотрения). Тарантино-человек - это миф, такого просто не существует. Вы видели его по телевизору? Не верьте, это кинотрюк. Вам довелось его видеть в живую, вы даже разговаривали с ним? Тогда не отпирайтесь - вы чувствовали запах киноплёнки, по Квентину то и дело пробегали полосы, звук слишком уж смахивал на воспроизведение Dolby System, а если ваша встреча затянулась, то наверняка над ним справа разок да вспыхнули две белые точки с интервалом 115 секунд.

Книга, конечно же, пытается убедить вас, что Тарантино всё-таки является человеком. Он, как это ни странно, когда-то был маленьким и даже ходил в школу. Но если ребёнок с коэффициентом интеллекта 160 так и не научился грамотно писать (Доусон отмечает, "как чудовищно безграмотно он пишет", стр. 37), и если его берут билетёром в порно-кинотеатр, то даже последний зануда признает, что моя теория о происхождении Квентина заслуживает некоторого внимания. Впрочем, становление Тарантино как выдающегося кинодеятеля произошло вполне по-человечески: это талант (несомненно, во-первых, но, конечно же, не единственно только), плюс деньги, плюс связи. Кстати, вот этим-то описанием кухни американской киноиндустрии книга приобретает дополнительную ценность. Ещё описаниями актёров как личностей, без их ролевых масок. Вообще читать её интересно, даже если она и написана в стиле журналистского эссе - просто я не поклонник этого стиля.

Подтверждает мою идею и тот факт, что множество эпизодов в фильмах Тарантино списаны с него самого. Помните, например, разглагольствования мистера Пинка из "Бешеных псов" о чаевых? Оказывается, некогда это было "кредо" самого Тарантино. Но разве реальный человек может так поступать? В той системе, где чаевые давать положено? Конечно же, нет - а вот человек-кино может. Ведь в самом фильме идеология мистера Пинка весьма логична, если и забавна, то только своей необычностью. А может, здесь и вовсе имеет место временная петля (не забывайте, что в кино возможно всё), и первичны всё-таки эпизоды из фильмов?

Конечно же, автор не мог не уделить внимания скандальной истории с "Прирождёнными убийцами" Оливера Стоуна, слов из песни - то бишь, кадров из фильма - не выкинешь. Эта глава больше напоминает отчёт о судебном процессе - с показаниями свидетелей, потерпевших и обвиняемых (кто в какой роли выступает - это уж выберите по своим пристрастиям), со всеми этими юридическими тонкостями и т. п. Да, Тарантино вёл себя довольно неприглядно (к слову - сама книга отнюдь не является его беспрерывным восхвалением, цитируются в ней и его недруги), но дело вовсе не в том, что он испугался того, что сделал из его сценария Стоун - это я к тому, что те, кто благодаря этой истории представляют Тарантино конформистом, замаскировавшимся под хулигана, ловят рыбу там, где и головастиков-то не сыщешь. Он же человек-кино, я не устану это повторять, и никогда не собирался своими работами "бросать вызов обществу / вскрывать его язвы" и т. п. и т. д. Здесь просто амбиции, чувство собственничества и, конечно, деньги. Но при всём при этом весьма показателен тот факт, что актёры, снимавшиеся в "Бешеных псах" и "Криминальном чтиве", "из преданности Тарантино" не стали "участвовать в версии «Прирождённых убийц» Оливера Стоуна" (стр. 77). Последний, кстати, тоже отнюдь небезгрешен.

Перевод книги неплох, но чувствуется, что переводчица далека от мира кинематографа, поэтому иногда создаётся впечатление, что она сама не понимает, о чём идёт речь. Редактору, в свою очередь, словно и невдомёк, что отечественный зритель и западный зритель - это вовсе не одно и то же, и лучше бы он поподробнее разъяснил термин "опцион", а не объяснял, что же такое "куннилингус" (прямо в тексте, в скобках - ни за что не поверю, что западный журналист счёл обязательным давать почти энциклопедическую справку о нём, - да ещё оба раза это слово написано латиницей!). И не могу не пройтись по одному вопиющему ляпу в переводе: естественно, когда Мадонна подписывала свою пластинку с песней "Like a virgin" Квентину - "Это не о Дике, это о любви. Мадонна" (стр. 105) - она имела в виду не какого-то там Дика (Dick), а половой член (dick) - о чём и шла речь в начальном эпизоде "Бешеных псов". Переводить книгу о скандальном режиссёре и не знать ругательств - ну куда это годится.

Бланш Бартон
"Тайная жизнь сатаниста. Авторизованная биография Антона ЛаВея"
М.: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА (серия "Жизнь Zапрещённых Людей"), 2004, 400 с.

Читать биографии - дело довольно неблагодарное, так как в них мы неизбежно видим не столько характеры и факты, сколько интерпретацию этих характеров и фактов автором труда. Конечно, на это можно возразить тем, что любая книга вообще, не только художественная, но и претендующая на документальность, любое изложение каких бы то ни было событий будет лишь их интерпретацией, и если не завершённой ложью и дезинформацией, то, определённо, полуправдой, неким субъективным взглядом, действительностью, пропущенной через призму той или иной личности. Однако биографий это касается в особенности - сложно предъявлять обвинения в обмане документальным расследованиям, за исключением того, что они могут не располагать всем исчерпывающим объёмом данных и фактов, или упрекать в необъективности автора романа, который, как бы это не было обидно читателю, является полноправным хозяином созданных им персонажей. Но заподозрить в необъективности и даже в сознательном искажении фактов биографа проще простого, тем более, если биограф этот был достаточно близок с описываемым им лицом. Это именно наш случай: Бланш Бартон в течение долгого времени была секретаршей ЛаВея.

Знаменитости часто нанимают так называемых "имидж-мэйкеров", работа которых - создавать некий образ для публики, необходимый заказчику. Так, о многих известных актёрах поклонники "знают", что те пришли из глубинки, "выбились в люди" из нищеты и т. д. Образ создаётся в расчёте на ту аудиторию, которую планирует завоевать тот или иной массовый проповедник, будь то политик, актёр, модный писатель или певец. Проще говоря, на целевую аудиторию, которая бывает самой различной в плане своих предпочтений, но во всех случаях жаждет сенсации или просто чего-то особенного. В том числе и максимальной близости к своему кумиру. Так что если кого-нибудь из таких кумиров предпочитают главным образом колхозники - будьте уверены - в его официальную биографию закрадётся упоминание о его отце (дедушке, брате, дяде), доблестно трудившемся на нивах отчества и окончившим жизненный путь посередь недопаханной борозды. Благодаря такому нехитрому приёму каждая единица целевой аудитории может рассчитывать на свой собственный успех, мечтать, сколько ей вздумается, ощущать единство с обожаемым образом и, как следствие этого, безропотно за него платить.

Как сказал сам Антон ЛаВей: "Человека просто одурачить. Собственно, он всеми силами даёт понять, что его надо одурачить. Если его не дурят, он этого требует" (стр. 280). В свете этого не вызывают никакого удивления пояснительные замечания, помещённые отечественными издателями прямо на обложку книги: "Ещё в детстве был приобщён к Тёмной стороне своей бабушкой, трансильванской цыганкой (по другой версии, бабушкой Говарда (настоящее имя ЛаВея) была еврейка с Украины). Работал дрессировщиком в цирке Клайда Битти (этот факт «официальной» биографии опровергается документами). В 1948 году работает органистом в Лос-Анджелесе, где знакомится и переживает бурный роман с Мэрилин Монро (и этот яркий «факт» биографии опровергается свидетелями и документами)" и т. д. и т. п. (Сомнительно, чтобы Адам Парфрей, издатель оригинала, такой же обложкой "подставил" своего друга, тем более общеизвестно, что для FERAL HOUSE работы ЛаВея и книги о нём - настоящее "золотое дно", именно они в своё время позволили издательству "стать на ноги", примерно так же, как "приличные" издательства "набрались сил" за счёт детективов и кулинарных книг. Первой книгой, изданной FERAL HOUSE, была "Сатанинская ведьма" ЛаВея.)

Пожалуй, другую такую спорную личность, как основатель Церкви Сатаны, найти довольно сложно. Одни считают его шарлатаном, гедонистом, спрятавшим за именем Сатаны служение собственным удовольствиям и примитивным инстинктам, магом-недоучкой, заимствовавшим мысли у более посвященных оккультистов, другие - учителем, адским пророком, гениальным писателем и учёным. Мнения, как это всегда происходит с мнениями о неординарных фигурах, расходятся. На сегодняшний день споры эти всё ещё горячи, хотя сейчас большинству ЛаВей представляется уже недостаточно "экстремальным" - мир, а вместе с ним и представления о Дьяволе, шагнул вперёд, и новому поколению, воспитанному им, "Сатанинская Библия" кажется в лучшем случае занятным артефактом из прошлого. Это всё равно, что юному поклоннику Black Metal (есть такой музыкальный стиль) дать диск Led Zeppelin и сказать: "Когда-то эта музыка была бунтарской, этих музыкантов называли «поклонниками Люцифера»" (как-никак, ярые последователи Алистера Кроули). Попробуйте провести такой эксперимент - оскорблённый до глубины души подросток рассмеётся вам в лицо.

Дьявол, или, лучше сказать, образ Дьявола, эволюционирует вместе с человечеством - неизвестно, какой из этих вариантов ближе всего к истине, ведь если допускать само существование Дьявола, то следует признать, что он есть субстанция вечная, а потому неизменная, так что меняются лишь представления человека о зле или, грубо говоря, "мода на зло". Когда в качестве "добра" было модно пуританство, "злом" считалась нескромность, а в период сексуальной революции пуританство назвали "ханжеством", и мода сменилась - скромность, добродетель вчерашнего дня, превратилась в самое настоящее "зло", достойное всяческого порицания. И не стоит вспоминать о том, что вчерашние пуритане нарядились в откровенные одежды - по крайней мере, сами они ни за что об этом не вспомнят. Вряд ли стоит быть наивными настолько, чтобы полагать, будто среднее человеческое сознание различает высшие и низшие материи - оно всего лишь следует стандарту.

Итак, если принимать во внимание все эти досадные мелочи и помнить, что в любой момент либо вас обманут, либо вы сами случайно обманетесь, можно смело приступать к чтению этой книги, с которой, как мне кажется, было бы нелишне познакомиться не только тем, кто интересуется религиозными крайностями и субкультурой, но и всем тем, кто вообще интересуется новейшей историей - каково бы ни было отношение к персоне ЛаВея, нельзя отрицать его влияние на неё.

В повествовании Бланш Бартон подробно описан как жизненный путь, так и основные положения философии ЛаВея, причём относительно первого даже неискушённый глаз может заметить, что в нём слишком много странных совпадений и игры слов. Достаточно упомянуть хотя бы то, что театр, в котором согласно официальной биографии Антон познакомился с Мэрилин Монро, назывался "Майя" (стр. 66). Сам термин "майя" часто переводится как "иллюзия" и служит обозначением преходящей "реальности", которая доступна человеку посредством его органов чувств и сознания. Т. е., следуя популяризованному значению этого слова, можно сказать, что театр назывался "преходящей реальностью", "иллюзорной реальностью", или даже просто "иллюзией". В таком случае все "опровержения" знакомства и любовной связи ЛаВея с Монро выглядят почти забавно, потому что "опровержение" содержится уже в самом факте. Естественно, мои рассуждения правомерны лишь в том случае, если переводчик сохранил значение английского слова, и имя театра не является, к примеру, просто распространённым женским именем, хотя это, конечно, вряд ли. С другой стороны, к переводу придраться не составляет особой сложности: например, название книги Кроули "Дневник наркомана" переводится как "Дневник наркотического друга" (стр. 89) - по невнимательности слово "fiend" из "The diary of a drug fiend" стало "friend"…

Также заслуживает упоминания тот факт, что в момент гибели Джейн Мэнсфилд, одной из подруг ЛаВея, он "с огорчением обнаружил, что, вырезая заметку о Мэрилин, случайно разрезал фотографию Джейн (которая находилась с другой стороны вырезки) прямо по шее" (стр. 140). Такое совпадение, формально более чем возможное, неминуемо будет отнесено критиками к разряду "выдумок". И так далее. Я полагаю, если задаться целью обнаружить все до одного предложения, которые могут быть подвергнуты сомнению, то следует просто подсчитать количество строк в книге.

Можно оспаривать и такие чисто "сатанинские факты" (в том смысле, что нормальным исследователям, типа поклонников Монро, до них не должно быть никакого дела), что судьба сводила ЛаВея с "Ночным Сталкером" Ричардом Рамирезом, что в его ревю "Ведьмы с обнажённой грудью" играла сама Сьюзан Аткинс, будущая соратница Чарльза Мэнсона, что с его именем связаны определённые таинственные события и т. д., но чего никак нельзя оспорить, так это того, что именно он стал тем единственным человеком среди миллиардов, который создал единственную на сегодняшний день официальную религию, вместо Бога прославляющую Сатану. К этому можно относиться, опять же, как угодно, даже называть сатанизм ЛаВея "ненастоящим", но мы снова лишь повторим его слова: "Пытаться обнаружить сатанистов, настоящих сатанистов, - это всё равно, что пытаться прибить к стене гвоздями заварной крем" (стр. 307).

В случае ЛаВея сатанизм - это разработанный им лично вариант спасения мира, погрязшего, по его мнению, в лени и глупости: "Существуют только три характеристики современного человека, которые вознаграждаются: глупость, иррациональность и безответственность" (стр. 268). ЛаВей, как и большинство талантливых людей, был убежденным мизантропом - пусть его мизантропия и не проявляется слишком ярко в его же произведениях, кажущихся "слишком мягкими" современному миру, в его повседневных высказываниях она вырисовывается более чем отчётливо. Впрочем, в "Путешествиях Гулливера" мизантропия Свифта тоже почти никак не проявляется, в то время как по свидетельствам его современников известно, что Свифт был убеждённым мизантропом.

Бланш Бартон рисует портрет одарённого, деятельного художника, попавшего в апатичный закомплексованный мир, где люди ленивы настолько, что не желают даже жить, ибо жизнь для них - слишком сложная работа. В этом смысле создание ЛаВеем такой организации, как Церковь Сатаны, его попытки окружить себя только самыми преданными и верными соратниками выглядят реакцией на духовную импотенцию его соотечественников. Но здесь, как, опять же, в жизни любой выдающейся фигуры, ко всем его начинаниям примешивается неизбежный трагизм - собственноручно построенная Церковь не даёт ему желаемого результата: "Даже внутри нашей организации есть люди, которые праздно интересуются, что случится с Церковью Сатаны, когда я умру, кто будет ею заправлять - хороша поддержка! Они почти уже потирают руки, ожидая, что будет потом" (стр. 342).

Верховный священник Дьявола страдал и искал, его не сломили ни нападки критиков (которых и при его жизни было предостаточно), ни бесконечные потери близких, которые преследовали его постоянно. Он исступлённо работал, считая, что спать более четырёх часов в сутки - преступление, и пытался создать не только новую философию, но и новую науку. Вряд ли неисчислимые "критики" или даже те, кто считают себя "более настоящими сатанистами", обладают возможностями и глубиной натуры, которыми обладал их "оппонент". Можно отрицать систему взглядов ЛаВея, но его личность - никогда. И это, пожалуй, и есть его главная победа над Системой, от которой он всю жизнь пытался избавиться: "Нельзя быть включённым в систему и при этом быть частью элиты, Магом" (стр. 194). Если о нём спорят - значит, он сделал достаточно, чтобы о нём не могли забыть.

В конце книги приведены некоторые работы ЛаВея и основные понятия, которые он разработал - в принципе, тем, кто не хочет глубоко вдаваться в его философию, этой подборки, а также самой "авторизованной биографии" может вполне хватить для знакомства и создания целостного представления о Церкви Сатаны и её верховном священнике. Естественно, необходимы ещё и некоторые внутренние ресурсы, ведь сам ЛаВей утверждал: "Чтобы понять мою точку зрения, надо быть социопатом" (стр. 325). Учитывая, что сегодня представляет из себя социум, это совсем нетрудно. /Зорин Л. Ю./

P. S. Плохо, когда биографию человека пишет автор, по уши втрескавшийся в своего героя. Какая тут может быть объективность? Про того же Кроули, например, так не писали - даже благосклонно относившиеся к нему непременно указывали на несносность его характера. Биография всё-таки должна быть биографией. Читаешь и думаешь: неужели у ЛаВея в жизни не было трагедий? По книге получается, что нет. Эмоциям из-за того, что любимое животное приходится отдать в зоопарк, отводится гораздо больше места, чем переживаниям из-за ухода жён и т. д. Это не жизнь какая-то, а сплошная идеология. Есть аутсайдер, но нет человека. Бартон так превозносит идеолога ЛаВея, что порой становится как-то неловко читать - эдакий святоша, только с само собой разумеющимся отрицательным знаком. Да, согласны, ЛаВей - замечательный человек. Но зачем же так нахваливать его?

И потом, настоящие биографы ездят по городам и странам, наводят мыслимые и немыслимые справки, страдают от аллергии на пыль в архивах, встречаются со всевозможными людьми, а не сидят рядом со своим героем и не пишут всё с его слов, бросая на него полные обожания взгляды. Это что касается незадачливой секретарши Бланш Бартон, а что касается самого ЛаВея, как автора книги ("авторизированная биография"!), то настоящая культовая личность, настоящая легенда - это такой человек, слухи о котором сочиняют другие. По глупости ли, из зависти ли, просто из неосведомлённости - не важно. А когда слухи о себе сочиняет сам человек - это уже немножко другое, здесь уместно употребить слово "позёр". Ну, ЛаВей уже привык к этому слову, и поэтому не содрогнётся в своём сатанинском гробу, если его ещё раз так обзовут.

Как мы уже упомянули, книга носит бессовестно идеологический характер. Каждый, с кем ЛаВею доводится пересечься в жизни, в итоге становится сатанистом и антихристианином, как минимум - воинствующим атеистом. Даже Мэрлин Монро "религия окончательно опротивела" (стр. 72). Почему же она потом приняла иудаизм? ЛаВей, конечно, об этом не пишет. Написанная в 1990 году, книга внушает читателю, что сатанизм завоёвывает всё больше и больше людей, что он постепенно становится чуть ли не мировой религией. В особенности, согласно Бартон-ЛаВею, к сатанизму обращаются те люди, которые хотят преуспеть в жизни. Но годы прошли, нынче в тех же Штатах популярен вудуизм (может, уже что-то другое), и именно в нём теперь видят надежду все те, кто хочет урвать кусок пожирнее.

Увлечениям Чёрного Папы отводится тоже предостаточно места. Штудии ЛаВея, конечно, заслуживают интереса и даже, может быть, уважения, но что толку современному читателю - и тем более из другой страны - от детального рассмотрения творчества актёра, популярность которого приходилась на времена молодости или даже детства ЛаВея, зачем вникать в тонкости музыкальных композиций того же времени и т. д.? Кому всё это в итоге оказывается нужным? В голову приходит мысль, что ЛаВей создал свой бизнес для того только, чтобы с удовольствием копаться в интересных ему вещах. Порой ему одному интересных. Что ж, это очень хорошо. И ЛаВей - хороший человек.

В заключении пара слов о русскоязычном издании "Тайной жизни сатаниста". Её переводчики и издатели грешат тем же, чем в своё время грешили и издатели русской версии "Сатанинской библии", а именно: книга написана американкой (учитывая подлинное авторство - американцем) и, судя по всему, для американцев же, поэтому отечественному читателю многие "приколы" непонятны. Немногочисленные же комментарии скудны и обтекаемы. Книга, конечно, не плохая, но всё же не самая достойная того, чтобы быть изданной в формате, который печатает УЛЬТРА.КУЛЬТУРА. Вот для UNHOLY WORDS, некогда издававших произведения ЛаВея, эта монография подошла бы гораздо больше. /Para Bellum/ К содержанию

Лоенс Гейн, Китти Чен
"Знакомьтесь: Ницше"
СПб.: АКАДЕМИЧЕСКИЙ ПРОЕКТ (серия "Знакомьтесь"), 2004, 176 с.

Когда-то давно, когда в СССР началась т. н. "перестройка", и неожиданно выяснилось, что секс у нас всё-таки есть, всевозможные издательства принялись издавать книги о сексе - сначала потихоньку, осторожно, а потом уже, когда "обошлось", и на широкую ногу. Тогда, в начале, одним из хитов среди и без того практически всё знающей молодёжи стала книжка для школьников младших классов (может, даже и для дошкольников), в которой в картинках и с поучительными комментариями объяснялось, откуда берутся дети. Не было более верного способа развеселить свою компанию, чем притащить эту книжку (в то время она была редкостью) и продемонстрировать её товарищам, а то и дать на время "полистать".

Вот в какую инфантильную бездну воспоминаний мы рухнули, когда увидели в книжном магазине "рецензируемое" издание. Мы его даже приобрели. С широко раскрытыми глазами и не очень чётким представлением о том, зачем мы это делаем. А сделали мы это, скорее всего, по той же причине, по какой много лет назад носились с сексуальным учебником для самых маленьких, т. е., что называется, "для прикола" - для бесконечно далёкого от логики и тем более от какой бы то ни было метафизической составляющей прикола.

Осмелимся предположить, что все книги серии "Знакомьтесь" (их чуть больше двадцати) издательства АКАДЕМИЧЕСКИЙ ПРОЕКТ остальными людьми приобретаются примерно из этих же побуждений - из прикола, из чувства юмора, из любопытства и т. д. Пусть эти комиксы (да! комиксы!) и "интеллектуальные", как заявлено в аннотации "книги", но ведь комиксы всегда будут комиксами. Их можно "читать" тайком от родных и близких, их можно коллекционировать, ими можно "убивать время", но использовать в качестве средства познания - нет уж, увольте.

Какое-то из имён, указанных на обложке, принадлежит автору карикатурных рисунков, а какое-то - автору "текста", мы уж не стали разбираться, равно как и в самом содержании "книги". Если не ошибаемся, именно эти два человека и "наклепали" все комиксы из серии "Знакомьтесь". В аннотации говорится, что в Англии и США такое диво приобрело "значительную популярность". Мы не злопыхатели какие-то, но надеемся, что в России этот номер не пройдёт, и АКАДЕМИЧЕСКИЙ ПРОЕКТ пожалеют о своём начинании. Извините, конечно, за такую рецензию, но когда учение Ницше излагают таким вот образом - то ли "для самых маленьких", то ли "для самых тупых" - нормального ничего не скажешь. Можете обвинять нас в махровом консерватизме, а то и вовсе в ретроградстве, но мы думаем именно так. Ещё раз, извините. /Дмитрий Попов/ К содержанию

Нэш Джей Роберт
"Убийцы XX века"
Смоленск: РУСИЧ (серия "Omnibus Rebus"), 1996, в 2-х томах, 512 с. / 496 с.

Есть такая страсть - собирать сведения на какую-то определённую тему. Книги, вырезки из газет, записи радио- и телепередач и т. д. Тема эта может быть любой, и иногда очень странной. У Джея Роберта это страсть к информации об убийствах. И хотя в предисловии он старается вывернуться, уверяя, что собирает кровавые данные не просто так: мол, он "пытается объяснить, насколько позволяют собранные факты, те причины, что лежат в основе громких преступлений, потрясших общество" (т. 1, стр. 3), переворачивая страницу за страницей никакого обещанного объяснения так и не находишь. Единственная, если можно так выразиться, смысловая нагрузка книги заключается в итоговой фразе каждой второй истории: такой-то такой был повешен в такой-то тюрьме. Де, "убивать - плохо, могут быть крупные неприятности". А так в книге одна только статистика, никакого анализа или исследования. Автор - фанатик, раз собрал такой материал. Иначе и не скажешь.

Что же говорят нам эти два тома, если всё-таки проанализировать их содержимое? Судя по ним, большинство совершаемых на планете Земля убийств - это так называемые "бытовые убийства" (причём, самый распространённый вид кульминации семейных неурядиц - отравление, старым добрым мышьяком отравление), потом идут убийства, осуществляемые уголовниками, бандитами и т. п., и только потом уже идут убийства, осуществляемые настоящими убийцами - серийными. Между прочим, в двух томах серийных убийц так мало, что откровенно радуешься, когда наконец находишь кого-нибудь из них.

Почему "радуешься"? Потому что большинство описанных случаев банальны до умопомрачения, они заурядны как и тот мышьяк, которым орудуют недовольные своими "половинами" жёны или мужья. Непонятно, как такие убийства оказались в этой энциклопедии (серия называется "Энциклопедия обо всём"). Отсюда становится ясно как день, что личности, подходящие под титул "прирождённого убийцы", встречаются крайне редко. Да, и ещё, как ни крути, а большая часть убийств происходит из-за проблем, возникающих в результате взаимодействия полов: одному не нравится, что другой спит с третьим - и пошло-поехало… Читая эту книгу, с каждой страницей всё больше и больше поражаешься человеческой слабости. Оно, конечно, понятно, нет человека - нет проблем, но всё-таки нельзя же так: убивать из-за пустяков, в которые будущие убийцы по большей части влезли по собственной глупости.

Энциклопедия уверенно развенчивает миф о том, что перед смертью якобы даже отпетые преступники говорят только правду - ничуть не бывало, слишком многие преступники отрицают свою вину и перед эшафотом, и на эшафоте. Или правосудие только тем и занимается, что отправляет на тот свет невиновных. Определённо, люди руководствуются в своих поступках не совестью, а выгодой. Именно так - а иначе и преступлений никаких не было бы.

В книге описано немало поражающих воображение или просто впечатляющих случаев. Связаны они не со степенью совершённого злодеяния (к этому постепенно более или менее привыкаешь), но с удивительными вывертами судьбы, из-за которых казалось бы совершенно предсказуемая ситуация начинает развиваться по совершенно другому сценарию. Особенно воодушевляют казусы, благодаря которым приговорённые к смерти избегают её: "В день казни у Дэйси [он убил малолетнего сына] произошёл острый приступ аппендицита, и по выздоровлении его помиловали" (т. 1, стр. 319). И прочие неурядицы с экзекуциями. Другие истории поражают не пойми чем - здесь и стечение обстоятельств, и суховатая манера автора излагать материал, и… и чёрт знает что. Просто производят впечатление, и всё. С этой позиции второй том начинается просто замечательно, его первую заметку следует привести полностью: "В 1927 году фашистский диктатор Бенито Муссолини вновь учредил в Италии смертную казнь, отменённую в стране с 1888 года. Год спустя первым казнённым стал коммунист Микеле делла Маджиоре, обвинявшийся в убийстве двух фашистов. Маджиоре был расстрелян взводом фашистских легионеров. Он стал первым человеком, подвергнутым смертной казни в мирное время" (т. 2, стр. 3).

Читая информацию о серийниках, частенько делаешь пометки на полях о том, что тот или иной серийный убийца своими манерами, приёмами и т. д. послужил прототипом одному из героев Томаса Харриса. Убийцы Харриса - это, можно сказать, идеальные убийцы, в том смысле, что в природе таких, скорее всего, нет. Его серийники вобрали в себя черты множества реальных серийных убийц, благодаря чему и стали захватывающими литературными персонажами. Реальные люди - они несколько скучнее, скажем так.

Если поднимать вопрос об объективности изложения информации в двухтомнике, то для этого достаточно прочитать заметку о Чарльзе Мэнсоне (т. 2, стр. 56) - всё сразу станет понятно. Обывательская объективность. Кстати, переводчику явно не мешало быть хотя бы немного в курсе дела: писать фамилию Геннадия Михасевича как "Микасевич" (т. 2, стр. 33), "переводя" английское написание - это уж слишком. Отечественные убийцы, между прочим, представлены в книге крайне скудно.

Подытожим. Без преувеличения, несмотря на вагоны банальностей, это захватывающая книга. Она как наркотик - понимаешь, что толку от неё никакого, может, даже вредно, осознаёшь, что ничего нового не узнаешь, а всё равно читаешь и читаешь. Но читать её ради развлечения не рекомендуется. Это всё-таки не детективчики, что продаются на улицах на каждом лотке. Это жизнь - во всей своей красе. Да, это книга о человеческой жизни, в которой смерть стала самым главным событием. /Серж Властьев/ К содержанию

"Аллах не любит Америку"
Под редакцией Адама Парфрея
М.: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА, 2003, 432 с.

Рецензировать сборники всегда трудно, тем более, если они, как и этот, составлены из материалов, выражающих взгляды противоборствующих сторон, а также неспособных договориться между собой соратников. На этот раз мы не будем высказываться по поводу каждой публикации, а выделим лишь те материалы, которые лично нам показались наиболее интересными. Отметим лишь, что в сборнике подробно или хотя бы парой-тройкой строчек отмечены все главные действующие лица войны Ислама с Западом. Ещё следует упомянуть, что сборник составлен по материалам интернета, но то обстоятельство, что после 11 сентября 2001 года многие из сайтов, послуживших источником информации, оказались закрытыми, не позволяет приравнять его к распространённым нынче бумажным компиляциям понадёрганных из сети статей. Впрочем, в последнее время радикальные мусульмане активизировали свою деятельность в интернете, так что на смену одному погибшему бойцу пришёл десяток, а содержимое сайтов муджахидинов никогда не отличалось разнообразием…

Итак. Работа марксиста Джалаля Аль Ахмада "Оксидентоз: чума с Запада", отрывок из которой (к сожалению, только отрывок) приводится в сборнике (стр. 85), по своей проницательности и глубине критики "западной цивилизации" сопоставима, на наш взгляд, с "Обществом спектакля" Ги Дебора. Для отечественного читателя она даже более актуальна, потому что одной ногой мы всё-таки стоим на Востоке. Напоминаем, работа принадлежит марксисту, поэтому она свободна от характерных для большинства восточных антизападников религиозных нападок, порождённых догматическими требованиями.

Весьма интересен и материал, связанный с именем легендарной палестинской террористки Лейлы Халед. Читая её воспоминания об операции по угону самолёта (стр. 147), не можешь не поражаться той пропасти - в первую очередь эмоциональной и этической - между авиаугонщиками тех времён (1969 год) и современными авиатеррористами. Дело, однако, не столько во времени, прошедшем с тех пор (хотя и оно без всяких сомнений наложило свой отпечаток), сколько в идеологии: Лейла - социалистка, страстная последовательница Че, она не мусульманка. И хотя из случая Лейлы Халед видно, что леваки и исламисты имеют общего врага и сражаются с ним одинаково исступлённо, но тактика у них разная. И ещё не известно, как современные исламские авиатеррористы смотрят на Лейлу, в терактах которой не погиб ни один человек. А захватывала она самолёты американских авиакомпаний - вряд ли подобная доброта к американцам приветствуется сегодня. Что касается самого текста, то мемуары Халед лишний раз подчёркивают, какое большое значение имеет ЧФ (человеческий фактор) в любом предприятии. Писательским талантом знаменитая палестинка явно не блещет, но его отсутствие компенсирует добротное чувство юмора.

Наиболее мистически объективное и лишённое истеричного фанатизма понимание ислама мы находим в очерке Шейха Абдалькадира ас-суфи аль-Мурабита "Ислам и смерть демократии" (стр. 337). "Ислам - это признание собственного поражения. Это отказ от убеждения, будто ты можешь высечь в камне некое фундаментальное творение, которое сохранит память о тебе, когда ты уйдёшь в небытие. Тебя не существует. Ты пришёл из ниоткуда и уйдёшь в никуда. Ты - фантом, существующий лишь в призрачном воображении" (стр. 343), - это не фанатизм, это подлинный мистицизм. Если вы думаете иначе, то вам лучше и не читать этот сборник - никого, кроме "тупых фанатиков" вы в нём не найдёте. В водной заметке к процитированной работе приводится любопытная информация, что движение "Мирабитун", Шейхом которого является аль-Мурабит, "оказал столь сильное влияние на некоторых бывших «бритоголовых» и членов Национального Фронта, что те обратились в ислам и перешли в эту организацию" (стр. 338). Фанатики не способны так увлекать за собой людей.

Мимоходом ещё пара наблюдений. Первое - об отрывках из "Зелёной книги" Муаммара аль-Каддафи (стр. 293): публикация главы "Чёрные" понятна, а вот главы "Спорт"… Читать её, конечно, интересно (своей пропагандой спортивного образа жизни Каддафи превосходит Нацистскую Германию и Сталинский Советский Союз вместе взятые), но к предмету книги она не имеет никакого отношения. Второе замечание касается нашего соотечественника: в своём интервью Гейдар Джемаль (стр. 371) не выглядит тем тонким мистиком и проницательным философом, каким он известен нам - в разговоре с корреспондентом "Московского времени" он представляется каким-то "осторожным ваххабитом". Если, конечно, ваххабиты бывают осторожными.

Ах, да, братьям-сербам в сборнике достаётся на полную катушку: они и "подобно стервятникам поспешно разбегались кто куда при малейшей угрозе со стороны США" (стр. 368), и уши бедным мусульманам вёдрами отрезали (стр. 370). Короче говоря, из очерка "Геноцид, Сербия 1993" следует, что сербы - подлые шакалы, а мусульмане - невинные овечки. Не иначе. Русские же, судя по дневнику иностранного моджахеда (стр. 361) - трусы и "лохи". Впрочем, несмотря на то, что эта публикация называется "Как я убивал неверных в Чечне", содержание её настаивает на том, что её следовало бы назвать "Как убивали правоверных в Чечне".

Сборник хорошо иллюстрирован - есть даже вклейка с цветными фотографиями и рисунками, для книги о терроризме это редкость. Иллюстрации в основном пропагандистского характера - плакаты и карикатуры, фотографий чуть меньше. Помещённый на 13 странице плакат свидетельствует о том, что, оказывается, не только советская пропаганда обкрадывала нацистские идеологические произведения (в основном музыку и плакатное искусство): исламисты содрали с нацистского плаката, рассчитанного на жителей оккупированной территории СССР, разрушенный монолит серпа и молота почти один к одному, только вместо разящей молнии - кинжал. Ну и надписей "22 июня" рядом с карающим орудием и "НКВД" на серпе и молоте, само собой, нет.

Ещё один забавный плакат находится на стр. 141: сквозь гигантскую замочную скважину зритель видит композицию, которая включает в себя шприц, пакетик с беловатым порошком, дымящуюся самокрутку, листик марихуаны, капсулы (так же как и в случае пакетика, их содержимое не оставляет никаких сомнений), далее - огранённый драгоценный камень, Звезду Давида, менору (семилампадник) и, видимо, хасидку с пейсами. Надпись арабской вязью вверху плаката не переводится, но его смысл и так понятен. Почему мы считаем этот плакат забавным? Во-первых, всем известно, что наркотизация Европы - дело рук исламистов, а не иудеев и сионистов, а во-вторых, наркотические препараты и (выражаясь языком торговцев мобильными телефонами) сопутствующие им аксессуары нарисованы подозрительно со знанием дела: не схематично или карикатурно, как это сделал бы художник, знакомый с этими предметами лишь понаслышке, а очень даже правдоподобно. Это-то и выдаёт идеологический "перевод стрелок".

Вообще же говоря, книга ничего не разъясняет, а ещё больше запутывает - и евреи, и мусульмане со своих позиций имеют полное право беспощадно обходиться друг с другом, биться до победного конца. "Не разъясняет" не из-за недостатка информации или плохой подачи материала, а как раз наоборот - из-за обилия информации. Объективным из-за этого быть трудно: отмеченные выше зверства сербов над беспомощными мусульманами не уступают зверствам талибов (стр. 383) и репрессиям в Исламской Республике Иран (стр. 271); идеолог "Яма ат аль-Джихад" Мухаммад абд аль-Салам Фараж говорит, что "тот, кто изначально является неверным, но неспособен носить оружие и воевать против мусульман, не должен быть убит" (стр. 134), а Осама бен Ладен призывает "убивать американцев, как военных, так и гражданских, а также их союзников" (стр. 387) и т. д. Короче говоря, картина "неспособных договориться между собой союзников", о которых мы сказали в самом начале, вырисовывается гораздо отчётливее, нежели сама идеология сражающегося с Западом Ислама.

Нас несколько удивило то обстоятельство, что единственный очерк в "защиту" евреев принадлежит самому Адаму Парфрею: "Евреи в землях мусульман" (стр. 67). Конечно, мы можем предположить, что Парфрей решил замолвить слово за евреев, потому что по матери он сам еврей (согласно Основному закону Израиля, "евреем считается лицо, родившееся от еврейской матери или обращённое в иудаизм"), но почему для этой цели не были привлечены другие авторы - непонятно. Сионистские же очерки, присутствующие в сборнике, к таковым (т. е. в "защиту") отнести нельзя, пускай в них и доказывается, что "сионизм - это мистицизм" (стр. 188). Больно фанатичные они, мысли сионистов. И, самое главное, настоящий мистик всё же не должен ставить себя и своих единоверцев / единокровцев на первое место, как это происходит у сионистов. Да и без этих сионистских свидетельств попытка Парфрея сказать решительное слово в защиту евреев тонет во всех обвинениях, что по всей книге обрушиваются на Израиль со стороны мусульман.

Несмотря на известный образ Парфрея ("главный теоретик современного американского нонконформизма", "завзятый антисистемщик", "главарь империи нигилистов, сатанистов и девиантов всех мастей" и т. д. и т. п.), книга имеет мягкий привкус гуманизма. Такой, знаете ли, едва ощутимый, но всё же обращающий на себя внимание. Что правда, то правда - трагедия 11 сентября задела многих американских нонконформистов, даже, как нам известно, и казалось бы непримиримых сатанистов. Впрочем, приправу гуманистического пафоса компенсируют опубликованные рецепты изготовления сильных ядов (стр. 398) - классическое террористское "сделай сам".

Напоследок ещё одно наблюдение. Оригинальное название сборника: "Extreme Islam. Anti-American Propaganda of Muslim Fundamentalism". Однако, если на фронтисписе русского издания "Экстремистский ислам" указан, то "Антиамериканская пропаганда мусульманского фундаментализма" не упоминается. Странно, что в Америке можно печатать слово "антиамериканский" даже на обложке, а у нас, как выясняется, нельзя. Хотя, может и так статься, что наши издатели просто здраво рассудили, что манифесты сионистов, входящие в сборник, несколько "смазывают" такой заголовок. Потому что по части "крайностей" они пошли дальше американцев, вынеся на обложку высказывание Осамы бен Ладена - полностью оно приведено на стр. 396. Да и пылающего здания WTC у американцев на обложке нет. Так что - пять баллов! Парфрею тоже. /Серж Властьев, при участии Dr. Dunkelstein/ К содержанию

Даниэль Клугер, Александр Рыбалка
"Тысяча лет в долг"
М.: АРМАДА-ПРЕСС (серия "Опрокинутый мир"), 2001, 320 с.

В компьютерные игры мы не играем и совершенно в них не разбираемся, но нам известно, что большая часть игр основана на том принципе, что нужно "замочить" какого-то определённого гада или какое-то определённое количество тварей, после чего перейти на новый более высокий уровень и там заниматься тем же самым. По прохождении всех уровней игрока ждёт либо какая-то виртуальная награда, либо просто объявление рекордсменом по очкам. Такие игры называют "стрелялками". В последнее время этот термин прижился и в литературном мире - в частности, некоторые издательства просят авторов не присылать им "стрелялок" на рассмотрение (кстати, теперь АРМАДА-ПРЕСС не издаёт даже фантастику, а специализируется на детской литературе - вне всяких сомнений, у них очень подходящее название для детских книжек).

"Тысяча лет в долг" - классическая "стрелялка", вплоть до того, что герою иногда приходится выбирать оружие, при помощи которого ему будет лучше всего сразиться с врагом. Соблюдён и другой элемент "стрелялки": по преодолении всех препятствий главный герой - ешиботник (ученик еврейского высшего религиозного учебного заведения) Семён Коган - благополучно возвращается домой с молодой красавицей. Если не ошибаемся, во многих игрушках победителя тоже ожидает виртуальная красавица. Да, есть в "Тысячи…" и элемент "бродилки" - для того, чтобы разрушить мир Тхом, т. е. Бездну (вот где оказался герой, желая узреть Меркаву), и вернуться домой, Семёну нужно собрать семь скрижалей и соединить их в единую. Ходит, стреляет, собирает. Ему, конечно, помогают некоторые персонажи.

Не думаем, что по своему строению и структуре этот роман отличается от большинства современных фантастических и фэнтази произведений - как бы редакторы не ворчали, схема "стрелялки" присутствует в любом из них. Тот же "Властелин колец" - "бродилка-стрелялка", пускай и навороченная, приправленная мифологией и философией (может, и то, и другое следует употреблять с приставкой "квази" - Толкиена мы не читали). Не исключено, что правильнее было бы говорить наоборот: компьютерные игры строятся по принципу фантастических романов, но это утверждение всё равно не отменит термин "стрелялка". "Стрелялка" и на экране монитора, и на страницах книги - одно и то же, для одного и того же.

Весь вопрос в том, что служит сюжетом для пресловутой "стрелялки". И вот с этой позиции "Тысяча лет в долг" выделяется из остальных фантастических произведений, с этой-то точки зрения она и привлекла нас. Здесь не придумывается свой особенный мир, как это обычно делается у фантастов, здесь берётся реально существующий - мир еврейской демонологии. Всё по теории. Приключения главного героя переплетаются с еврейским мистицизмом и мифологией, и если читатель по вполне определённым причинам не переносит нагромождение еврейских терминов, ссылок на Талмуд и описаний жизни в современном Израиле - то ему лучше и не браться за чтение "Тысячи…". Мы не настолько сильны в еврейском мистицизме, чтобы судить о полном соответствии сюжетной линии романа мифологии и мистической доктрине, но справки, даваемые по ходу произведения, а также представленные в помещённом в конце книги "Кратком путеводителе по еврейской демонологии" (увы, мы так и не смогли разобраться с двенадцатым помощником Самаэля - кто же он?), не вызывают ощущения натянутости и недостоверности романа и его строения. Многовековое знание органично переплетается с писательским вымыслом - так, что не всегда можно понять, где кончается реплика вымышленного героя и начинается изложение древнего учения.

На наш взгляд главным минусом романа (Бог, или, как написали бы авторы - Б-г с ней, со "стрелялкой") является несколько легкомысленная манера повествования. Быть может, для популяризации учения Каббалы среди современной молодёжи (за исключением своего пристрастия к потаённому знанию, главный герой - самый обычный молодой человек XX века) это очень даже подходит, но атмосфера романа от такого приёма только страдает. Несмотря на откровенно лавкрафтовскую завязку романа - приобретение Семёном редкой магической книги при странных обстоятельствах - из-за своего стиля "Тысяча…" вряд ли может быть сравнима с безумно сомнабулическими приключениями героев "отшельника из Провиденса" (Александр Рыбалка - большой поклонник Лавкрафта). Конечно, не вся фантастическая литература должна быть именно такой, как у Лавкрафта, но от романа, описывающего приключения в демонических царствах среди созданий, пришедших ИЗВНЕ, ожидаешь всё-таки чего-то подобного по мрачности и безысходности…

С другой стороны, разговорный стиль романа не позволяет ему принадлежать разряду произведений, "оторванных от жизни". Где бы герой не "бродил" и не "стрелял", всегда осознаёшь, что время действия произведения - наши дни. Экзистенциальная составляющая "Тысячи…" подкрепляется и периодически попадающимися жизненными максимами, например: "Лилит похожа на каждую женщину. И в каждой женщине есть что-то от Лилит" (стр. 112), или: "Товар - деньги - товар… Что-то я не помню в Талмуде такого выражения. Это из какого трактата? - Из трактата "Капитал". Рабби Карл Маркс, отец научного коммунизма" (стр. 168).

Насколько нам известно, на данный момент Александр Рыбалка работает над продолжением романа, которое называется "Семь кругов рая" (его первые главы уже были опубликованы в газете "Русский израильтянин"). В нём читатель вновь встретится с главными героями "Тысячи…" - Семёном и Сатаном (Самаэлем). Между прочим, в романе Самаэль выходит чуть ли не положительным героем и вообще… Вряд ли эту книгу когда-нибудь порекомендуют для внеклассного чтения в еврейских школах. /Дмитрий Попов/ К содержанию

Валентин Пруссаков
"Прах Гитлера"
М.: АЛЬМАНАХ, 1994, 80 с.

Что-то заставило нас снова взять в руки эту тоненькую книжечку, изданную десять лет назад. Может, ностальгия. Неважно: сказать что-нибудь актуальное даже по антиквару можно всегда. В своё время работы Валентина Пруссакова были более или менее популярны в кругах националистов, сейчас, насколько мы знаем, о нём вспоминают не так уж часто. Вероятно, оно и к лучшему: полуеврей-"неогитлерист" - явление несколько странное, скажем так. А может, это и плохо: Пруссаков не "лепил" бредовые конспирологические "навороты", как некоторые наши "борцы с жидо-масонами", в разумности ему всё же не откажешь. Хотя рецензируемый "Прах Гитлера" не является 100% конспирологическим исследованием, но если его воспринимать таковым, то, без сомнений, это исследование заслуживает определённого внимания.

В предисловии Пруссаков наводит читателя на мысль, что ему, читателю, предстоит прочесть рукопись бывшего капитана военно-морского флота Германии Вильгельма Бернхарта. Однако, как мы поняли, дело ограничилось лишь её использованием в качестве источника информации - мы насчитали всего шесть упоминаний имени Бернхарта в книге. А так, судя по всему, Пруссаков перелопатил гору литературы по определённой тематике (оккультизм в Нацистской Германии, мессианство Гитлера, золото Третьего Райха, нацисты в Антарктиде и т. д.) и выдал краткий конспект своего исследования. Из изученных книг он берёт только факты, но никак не мнение или убеждение авторов, что, несомненно, может быть только плюсом его работы. Однако, отношение Пруссакова к рассматриваемому им материалу несколько странное: если воспоминания Раушнинга и не менее скандальное "Утро магов" он с презрением отвергает (стр. 42), то внушающее ужас праведному конспирологу "Копьё судьбы" Равенскрофта цитирует охотно (стр. 12 и 37). В книге много ссылок и на газетные публикации, что, несомненно, придавало бы ещё больший вес исследованию, если бы указывались точные выходные данные изданий, в которых был опубликован процитированный материал.

Содержание же книги можно передать несколькими предложениями: Адольф Гитлер не сбежал тайком из поверженной Германии, как это утверждает миф (его одинаково использовали в своих целях и сторонники нацизма, и его противники), фюрер действительно покончил с собой, но его тело не досталось советским оккупационным войскам - им подсунули трупы других людей, тогда как тело Гитлера кремировали, а его прах тайно перевезли в Антарктиду на подводной лодке, спрятав там в заранее заготовленном тайнике. Вместе с прахом вождя от рук сионистов, капиталистов, демократов и прочих врагов спасли и другие священные реликвии, например, копьё Лонгина (у Пруссакова - Лонгинуса). В 1979 году группа бывших эсэсовцев организовала экспедицию в Антарктиду для того, чтобы вернуть в Германию прах Гитлера и Святое копьё. Место их сегодняшнего пребывания хранится в глубокой тайне - даже от тех, кто, казалось бы, своими идеями и действиями могли бы помочь возрождению Великой Германии.

Когда эта книга была свежей, Пруссакова много критиковали: те, что слева (идеологически), пеняли ему пропаганду т. н. неогитлеризма, а те, что справа - сотрудничество и дружбу с Лимоновым в Америке. И тем, и другим не нравилась "оккультизация" нацизма, якобы проводимая Пруссаковым. В "Прахе Гитлера" никакого насаживания неогитлеризма нет - есть довольно безобидное исследование, основанное на многочисленных литературных источниках, по отношению же к самому Гитлеру автором проявляется вполне уравновешенная симпатия - как к человеку, добившемуся действительно многого, но в силу обстоятельств в итоге проигравшего. "Оккультизации" нацизма здесь тоже нет: есть конечно, пара мистических мазков в портрете Гитлера и других вождей Райха (например, стр. 30, 42), но в целом эта пагубная мифология критикуется. Ну, а что касается Лимонова - сотрудничал и сотрудничал, как-никак, академика Сахарова вместе громили - что тут плохого?

Эту книгу нам хотелось бы порекомендовать тем, кто серьёзно интересуется явлением, именуемым "наци-оккультизмом". Здесь оно отражено вполне объективно, без фантазирования и фанатизма. Настоящий "наци-оккультизм" - это не мрачные дядьки в чёрном, рисующие мечами огненные пентаграммы и свастики, настоящий "наци-оккультизм" - это глубокое понимание значения сакральных символов и стремление обезопасить их от рук и даже взоров непосвящённых и недоброжелателей. Настоящая магия заключается не в зловещем бормотании неразборчивых заклинаний, а в осознании силы, заключённой в идее, в символе, в человеке, в сохранении, увеличении и в конце концов в правильном использовании этой силы. В нужное время. "Прах Гитлера", может, и поверхностная книга, но сдавать её в макулатуру не стоит. /Para Bellum/ К содержанию

Михаил Ильинский
"Жизнь и смерть Бенито Муссолини"
М.: ВЕЧЕ (серия "Военные тайны XX века"), 2000, 464 с.

Весь материал в "Жизни и смерти" подаётся в хаотической структуре (если так можно сказать): автор то забегает вперёд, то бросается в прошлое, то начинает разглагольствовать на какие-то отвлечённые темы. Хронология не выдерживается совершенно. Было бы понятно, если бы такая манера подачи материала преследовала какой-то литературный замысел, но замысла у этой "кучи-малы", скорее всего, нет. Прибавьте сюда ещё постоянные фразы типа "по конфиденциальным сведениям", "думается", "замечали знавшие его люди", "говорили" и т. д. Настоящий историк поостережётся систематически указывать на то, что свидетели и участники событий (конечно, не всех) исчезают "при загадочных обстоятельствах". О компетентности этой работы как исторического исследования задумаешься уже хотя бы из-за того факта, что судьбоносный "поход на Рим" упомянут в ней лишь парой предложений (стр. 74, 132).

В том, что настрой у работы "желтоват", убеждаешься уже в самом начале: из-за отмеченной только что рваной структуры книги интимные подробности жизни дуче преподносятся читателю, когда тот ещё и Муссолини-то не стал - тем Муссолини, которого все мы знаем. Странно, как он вообще им стал, ведь согласно Ильинскому, "кроме женских объятий никаких других глубоких убеждений он не признавал" (стр. 89). И сальные факты, которыми Ильинский потчует читателя, видимо, должны убедить его в этом.

Кроме описаний интимных похождений Муссолини, во всю мусолится (это вовсе не каламбур, хотя после прочтения книги Ильинского немудрено начать так "шутить") и другая желтопресенная тема: сотрудничество дуче с разведками иностранных держав. Не претендуя (к счастью) на титул конспиролога, автор выстраивает линию связи "пре-фашиста" Муссолини с Царской Россией и намекает на связь фашиста Муссолини с Советской Россией. Причём для Ильинского сотрудничество Муссолини с разведкой Царской России так же несомненно, как и связь Мартина Бормана с НКВД (стр. 64). Как обычно в таких случаях, никаких доказательств не приводится, зато предположений - более чем достаточно. Эти предположения трудно назвать даже "гипотезами" - грязные намёки в духе "чёрного пиара".

Вообще, Ильинский не упускает случая поддеть Муссолини, для чего нередко приводит всевозможные подобающие случаю свидетельства и цитаты других людей, не указывая, впрочем, откуда именно они были взяты (например, стр. 109), или использует другой приём: единичные случаи становятся правилом (например, стр. 115). Причём, таким легкомысленным, если не сказать бессовестным образом он обходится не только с Муссолини, но и с другими историческими персонажами, даже с ни в чём не повинной королевской фамилией. Хотя, казалось бы, они не были фашистами, зачем же сальничать о них? Про Гитлера и говорить не приходится - здесь Ильинский совершенно не стесняется и рисует его портрет такими красками, словно был одним из Кукрыниксов (стр. 179).

Разумеется, если надо, автор использует противоположные приёмы. Например, когда Хемингуэй (а Ильинский на протяжении всей книги во всю старается "подмазаться" к нему, или, по крайней мере, оказаться хоть как-то причастным к его жизни) плачет над убитой им на охоте уткой (стр. 114), это становится предметом сентиментальных восторгов, чуть ли не аплодисментов и плаксивых выкриков "браво!" Но это же ясно как день, что вздумай в своё время Муссолини всплакнуть над подстреленной дичью, у Ильинского этот факт тут же был подан как "крокодиловы слёзы", "двуличие", "кривляние, рассчитанное на публику" и т. д. и т. п. Этот антифашистский пафос советской закалки - иначе кривляния и выпады Ильинского и не охарактеризовать, - ещё больше подчёркивает отсутствие объективности работы, если, конечно, можно говорить об объективности после отмеченной сальности.

Документация книги, казалось бы, могла добавить исследованию немало очков (широко цитируются письма самого дуче и близких к нему людей, приводятся рассказы свидетелей и современников, переданные почти один к одному), однако, не тот человек Ильинский, чтобы сделать всё нормально. Для него важны не события, а его участие в них: при каждом удобном случае он хвастается своими связями, телефонными звонками, местами, где побывал и т. д.

Тяга к хвастовству и Ильинского столь велика, что иногда даже непонятно, о Муссолини ли это книга, или же это какие-то автобиографические (путевые) заметки. Как и его тёзка, многолажаемый нами Михаил Демиденко, Ильинский норовит среди прочего материала даже фото своё подсунуть - вот он я, полюбуйтесь, ну не душка ли? Сначала думаешь, что апогей хвастовства Ильинского приходится на описания его встреч с Фёдором Шаляпиным, сыном знаменитого певца, но потом понимаешь, что то только цветочки были, а подлинный апогей происходит уже после смерти Муссолини - в девятой главе. Здесь Ильинский ухает и ахает, как он, не покладая рук, трудится на благо истории, разыскивая и уточняя сведения об итальянцах, погибших в России во время Второй мировой войны. Конечно, каждый хочет воздвигнуть себе "нерукотворный памятник", но всё же скромнее надо быть, скромнее. А в десятой главе по части хвастовства уж и вовсе "зашкал": здесь в друзьях нашего героя (не Муссолини) числятся и Федерико Феллини, и Марчелло Мастроянни, и вообще весь Рим. Может, Ильинский искренне полагает, что из-за его многочисленных титулов (он и академик, и президент, и член чего-то там) ему позволительно так себя вести, но в таком случае он весьма и весьма заблуждается.

Даже в шестой главе книги, в которой рассказывается о русских в Фашистской Италии, и прежде всего о Романовых - на наш взгляд это самая интересная глава в книге, - снова ловишь себя на мысли, что она есть лишь результат желания автора соригинальничать, лишний раз блеснуть своими связями и знакомствами, а заодно попотчевать читателя своими умничаниями - настолько мало эта глава имеет отношение к предмету книги. Ещё закрадывается подозрение, что автор ввёл её (так же, как и последующую, содержащую материал о жизни и политической деятельности внучки дуче, Александры Муссолини) исключительно ради увеличения объёма книги. В шестой главе, кстати, Ильинский до того договаривается, что обосновывает, если вообще не оправдывает убийство Романовых большевиками (стр. 240).

Как и все "врождённые интеллигенты" (стр. 104), Ильинский обожает проводить аналогии между условиями страны, в которой зародился фашистский режим, с условиями сегодняшней России (например, стр. 67), а для того, чтобы нарисовать как можно более устрашающую картину фашизма, Ильинский даже умаляет деятельность отечественных спецслужб (стр. 68, 69). Это, наверное, свойственный всем "врождённым интеллигентам" диссидентский пафос даёт о себе знать.

Выше мы назвали антифашизм Ильинского явлением советской закалки. Сказать по правде, такое определение вылетело у нас случайно, от одной только манеры "исследователя" излагать свои мысли, но доказательств этому утверждению в книге можно найти предостаточно (под "советским антифашизмом" мы понимаем не только простое отрицание враждебной идеологии, но и нежелание придать критике этой идеологии хоть какой-то объективизм, не говоря уже о честности). "Была ли тогда, в 1922-м, выработанная научно продуманная политическая программа фашистского движения? Не было такой программы ни раньше, ни тогда, ни позже" (стр. 77). Оставим без комментариев сочетание "научно продуманная" (комплекс вдолбленного в школе "научного коммунизма"?), просто перевернём страницу, прочитаем её и процитируем заключение самого автора: "Примерно в таких фразах излагалась философско-юридическая основа первой аморфной программы фашистской партии в 1921 году" (стр. 78). Как видите, пускай и "аморфная", но программа всё-таки была. Далее по тексту автор тоже неоднократно пробалтывается, что программа у фашистов была, например: "На первом этапе [выборов 1921 года] программа «фаши» мало чем отличалась от планов социалистов" (стр. 99). Кстати, знаменитая "Доктрина фашизма", написанная Муссолини в 1932 году, в книге даже не упоминается!

Ещё пара "идеологических плевков". На стр. 81 мы читаем, что Муссолини "мог часами, закрыв глаза, читать наизусть стихи Данте и Петрарки", но на 104 странице способность дуче цитировать известных авторов подаётся в такой манере, что у читателя может возникнуть ощущение, что Муссолини вовсе и не знал цитируемых им авторов. На стр. 63 Ильинский намекает, что Фашистская Италия относилась благосклонно к Советской России, но на стр. 87 он приводит свидетельства негативного отношения Муссолини к Ленину и Советской России вообще. И т. д. и т. п. Нам неизвестно, является ли всё это доказательством того, что Ильинский вовсю стремится запудрить мозги читателю, или же он сам запутался в результатах своих "исследований".

Тем удивительнее кажутся приводимые автором сентиментальные эпизоды, в которых Муссолини выглядит так, что ему позавидовал бы имидж-мэйкер самого Ленина (стр. 97-98, 141, 318 и т. д.). Странно, что авторская цензура пропускает такие факты, ведь известно, что порой один хороший поступок способен перевесить несколько плохих, в случае же Муссолини большинство "плохих поступков" являются таковыми только в интерпретации Ильинского. Не согласуется с логикой "советской закалки" и то место в книге, где Ильинский отстаивает авторство статей Муссолини - он писал их сам, никто за него этого не делал (стр. 115). Может, автор иногда спохватывается, что ему как исследователю всё же не мешало бы быть объективным, а может и… Ладно, в конце концов, рекомендовать эту книгу мы никому не желаем, потому и гадать не стоит.

При всём при этом мы не можем отрицать, что какую-то полезную информацию "Жизнь и смерть" содержит, и что иногда она наталкивает на определённые размышления. По крайней мере - замечания. Например, на предмет диктаторства: по сравнению с Гитлером Муссолини выглядит слишком человечным. Фюрер - тот не от мира сего, не зря его "нелюдем" называют, он пришёл чёрт знает откуда, понаделал делов, да и застрелился, а дуче - он дитя народа, он пробился с помощью своих кулаков и прочих талантов наверх, но потом его угораздило попасть в "дурную компанию" (т. е. "связаться" с "плохим" фюрером), тут-то его звезда и закатилась. "Нет, дуче, вы не умеете и не можете быть настоящим диктатором. Как бы ни пыжились, ни напрягались", - заметил как-то раздосадованный Гитлер своему неудачливому союзнику (стр. 218). Наверное, всё бы закончилось хорошо, не ввяжись Италия в войну, ведь куда ей: итальянцы-то - вояки неважные, - вот всё полетело к чёрту на рога. Но стал бы тогда Муссолини Муссолини?

Впрочем, сотрудничество Нацистской Германии и Фашистской Италии, равно как и личные встречи Гитлера и Муссолини, вне всяких сомнений рассмотрены гораздо подробнее в других работах, и пищи для размышлений в них можно найти куда больше. "Еврейский вопрос" у Ильинского, само собой, тоже затронут (стр. 69-72), но тут автор (видимо, не без сожаления) был вынужден беспомощно развести руками: Муссолини практически не давал повода для гневных выпадов в свой адрес по данному вопросу. Ильинский едва удерживается от того, чтобы ободряюще не похлопать Муссолини по плечу: молодец, что хоть здесь-то "плохого Гитлера" не послушался.

Последним нашим замечанием будет очередное выражение удивления. Странно, что рассказывая знаменитую историю освобождения Муссолини из плена Отто Скорцени и его людьми (стр. 305-311), Ильинский ни словом не обмолвился, что точное местонахождение Муссолини было установлено Гиммлером при помощи астрологов и ясновидящих - в известном смысле это можно назвать историческим фактом, об этом говорит даже Вальтер Шелленберг в своих мемуарах. "Советская закалка", наверное, не позволила приплести мистику.

Николай Коняев
"Два лица генерала Власова"
М.: ВЕЧЕ (серия "Военные тайны XX века"), 2001, 464 с.

"Два лица генерала Власова" - это детальный анализ личности Андрея Андреевича Власова, основанный на изучении документов, связанных с ним, и работ о нём. Т. е., вообще говоря, это компиляторская работа. Однако, это обстоятельство можно причислить скорее к плюсам работы, чем к минусам. Николай Коняев стремится быть максимально объективным, и то, как он подаёт материал, заставляет читателя самого составлять мнение о генерале Власове, а не брать уже оформленное и упакованное кем бы то ни было. Не мешает даже то обстоятельство, что Коняев часто вступает в полемику с авторами цитируемых работ. Потому что полемика эта обоснована. Вообще, работы, которые привлекает Коняев, говорят сами за себя - без труда можно определить, что они из себя представляют, можно ли им верить и следует ли доставать их. Есть среди них и вовсе смешные, такие, например, в которых говорится, что Власов на самом деле не изменял присяге, а выполнял "специальное задание" (стр. 174).

Автор не отбрасывает без тени смущения сомнительные или же просто неподтверждённые факты, предлагаемые тем или иным биографом, но просто ставит их под сомнение и объясняет, почему именно эти сведения выглядят сомнительными. Даже если отрицание и клеймение некоторых сведений и фактов может походить на "идеологическую непреклонность", то, во всяком случае, автор всё-таки приводит эти факты и указывает, откуда он их взял. Мало того, он приводит даже те факты, которые лично ему неприятны. Те, например, которые "чернят светлую память великого русского полководца" (стр. 38), т. е. Жукова - ведь Власов был тесно связан с ним. А Жукова Коняев осквернять не хочет, очень не хочет. Да, объективности этой книге не занимать, факты в ней побеждают эмоции: "Он не бросил 2-ю Ударную на Волхове… Не бросил Власов и РОА… Личное мужество никогда не покидало этого человека" (стр. 280), - заметьте, это говорит вовсе не публицист из стана патриотов-антисемитов, которые взахлёб славят Власова.

Естественно, ни в коей мере нельзя сказать, что Коняев стремится как-то оправдать Власова. Если иногда и возникает такое ощущение, то все факты, которые можно классифицировать как "оправдывающие", примерно следующего порядка: "Летом сорок первого года вермахтские стратеги противостояли, кажется, и не генералам, а колхозным бригадирам, одетым в генеральскую форму" (стр. 28). Т. е., военные неудачи генерала не являются следствием каких-то его личных черт, а просто он был таким же малообразованным, как и практически все советские военачальники: "Попав в фактически окружённую армию, он повёл себя точно так же, как повело бы себя в подобной ситуации большинство советских генералов того времени" (стр. 83). За "оправдание" может сойти и то, что Власов был обречён уже с самого начала: "Он - жертва штабных интриг. <…> …Армия была обречена на погибель, и вместе с нею обречён был и сам Власов" (стр. 80, см. также стр. 70-71). Хотя, не знаем, может ли обречённость служить оправданием…

Зато, что мы знаем точно, так это то, что не было способа лучше показать эту обречённость - ОБРЕЧЁННОСТЬ ВООБЩЕ, не только одного Власова, но и всей окружённой 2-ой Ударной армии, каждого её бойца, каждого человека, - чем привести мемуары лейтенанта Ивана Никонова (стр. 54-65, 73-79, 88-98, 103). Нам не раз попадались на глаза хвалебные отзывы о мемуарах Эрнста Юнгера "В стальных грозах", их называли чуть ни "непревзойдённой классикой военного мемуарного жанра". Нет, вещь, несомненно, потрясающая и замечательная, но восторгов от неё у млеющих рецензентов явно поубавилось бы, доведись им прочитать записки Никонова. Не спорим, по части литературы русский из простонародья во многом уступает интеллигентному немцу, но не литературные обороты и пассажи ведь главное. Кроме того, мы действительно считаем, что Юнгер писал свои записки прежде всего как писатель, а потом уже как солдат, Никонов же и с пером в руке остался солдатом. Он просто пробивает насквозь читателя своими нехитрыми фразами и простодушными замечаниями, ты читаешь и входишь в какой-то ступор, постоянно спрашивая себя, как такое оказалось возможным? Читаешь, а кругом - только трупы, трупы, трупы. Извините, но то, как измученный и умирающий человек сам себе делает клизму в чудовищной с санитарной точки зрения обстановке (стр. 96) - с этим ни один эпизод у знаменитого немца сравниться не может. "Два лица" следует приобрести и прочитать уже ради мемуаров Никонова. Читая его воспоминания, мы можем хотя бы приблизительно представить себе, что пережили советские солдаты и генерал Власов вместе с ними. Сам-то он вряд ли был способен поделиться с кем-нибудь своими переживаниями, как физическими, так и душевными: "Бесполезно вглядываться в фотографии, не сохранилось ни одного снимка, где генерал Власов смеётся или хотя бы улыбается… Везде тяжёлое, окаменевшее, словно маска лицо" (стр. 21).

Само собой, много внимания Николай Коняев уделяет соратнику и биографу Власова - Вильфриду Штрик-Штрикфельдту, мемуары которого мы рецензировали ранее (альманах "Солнце и Сталь" № 418, стр. 52). Все странные неточности в его книге "Против Сталина и Гитлера" вызваны тем, что Штрикфельдт в ней "говорил не то, что было, а то, что, по его мнению и рассуждению, должно было быть" (стр. 128). Вместе с тем его совершенно нельзя было назвать неискренним. Дело в том, что Штрикфельдт - идеалист, самый настоящий. Как говорится, хоть с кем-то повезло Андрею Андреевичу, ибо только неисправимый идеалист может поддерживать в обстановке полной обречённости. Ведь и в Нацисткой Германии Власов был обречён.

"Приговор" же Власову Коняев выносит следующий: "Власов не был ни злодеем, ни героем… Он был человеком, попавшим в очень непростую ситуацию… Он сделал неверный выбор… Но он был живым русским человеком и, ошибившись, продолжал искать выход… Он не находил его - найти было невозможно! - но он мучился, метался. Он тосковал по выходу и порою, сам того не сознавая, прозревал истину, которую неплохо было бы прозреть и нам…" (стр. 183) И ещё позже: "Он - не герой, но он - и не жертва. Он - продукт… Результат…" (стр. 211) Очень может быть, что для исторической объективности не существует ни героев, ни предателей - все люди для неё становятся обыкновенными белыми страницами с чёрным текстом, которые стоит перелистать, не задумываясь.

Обсуждается автором, само собой, и другой возможный выход для Власова - не тот, которым он пошёл. "Подтверждением, что отказ от самоубийства - не трусость, как полагают некоторые, а сознательный акт выбора, пусть и мучительного, но суженного тебе, Пути, который ты обязан пройти до конца, служит и то, что Власов отверг вариант самоубийства и в сорок пятом году, когда второй раз сдался в плен, теперь уже советским войскам" (стр. 117). Коняев, правда, большую часть в этом решении отводит на православный дух Власова. Это неудивительно, ведь Коняев - глубоко верующий человек, он - председатель Православного общества писателей Санкт-Петербурга (ещё он является секретарём Союза писателей России, Членом Совета Всемирного Русского Народного Собора и т. д. - много у него званий и титулов), и ему, православному, хочется видеть православного в каждом русском человеке. Как бы там ни было, Власов действительно прошёл свой путь до конца - до петли, от которой он, быть может, отмахивался не раз.

P. S. Как-то нехорошо сравнивать между собой авторов, но в данной ситуации трудно удержаться. Представим себе на минуту, что Николай Коняев и автор предыдущей отрецензированной книги Михаил Ильинский решили бы поменяться темами своих книг. Хотя это и трудно, потому что Коняев работает исключительно над материалом по истории России - от династии Романовых до относительно недавнего убийства монахов в Оптиной пустыни, - тем не менее, всё-таки представим себе такое. За Муссолини в этом случае можно было бы быть спокойным, если уж Коняев про самого Власова смог написать хорошую и честную книгу. Зато от того, что случилось бы с Андреем Андреевичем, волосы заранее встают дыбом - пафос и позёрство Ильинского кипятком, извините, ссали бы на каждой странице книги про предателя.

Вот ведь, казалось бы, два писателя одного поколения (Ильинский немного постарше Коняева), оба формировались в одинаковых условиях, оба примерно одинаковых убеждений (повторяем, Коняев вовсе не сотрудник т. н. "патриотической прессы", если кто так решил из-за нескольких добрых слов в адрес Власова), - но как чудовищно - мы не боимся этой гиперболы - различаются их детища! Смысл этого постскриптума заключается в том, что никакое исследование нельзя рассматривать в отрыве от его автора. Категорически. ЧФ (человеческий фактор) - он таких дел способен понаделать! Вот, говорят, ЧФ страшнее всего проявляется в терроризме. А в книге, что, нестрашно? В книге что угодно можно выделывать? Историю переврать и наизнанку вывернуть - тоже можно? /С. Властьев и Para Bellum/

Стивен Хокинг
"Краткая история времени: от большого взрыва до чёрных дыр"
СПб.: АМФОРА (серия "Эврика!"), 2000, 268 с.

Главной темой этой книги является "поиск новой теории, которая объединила бы две предыдущие [общую теорию относительности и квантовую механику] в одну - в квантовую теорию гравитации" (стр. 27), но говоря так, её автор, Стивен Хокинг, не стесняется признавать, что "поиск окончательной теории Вселенной не отвечает требованиям практической целесообразности. <…> Открытие полной единой теории, может быть, не будет способствовать выживанию и даже никак не повлияет на течение нашей жизни" (стр. 29). Это мы к тому, что нещадно критикуемая эзотериками "позитивистская наука" не всегда руководствуется какими-то утилитарными целями. Вообще же "Краткая история" является чем-то средним между учебником физики и философским трудом (вопрос о происхождении Вселенной даже с точки зрения физика будет философским), приправленными прорицаниями Кассандры - а именно таким термином и принято именовать теории Хокинга. Потому что они мрачные и вызывают недоверие у окружающих. Недоверие не в том смысле, что им "не верят", а в том, что им "не ХОТЯТ верить".

Очевидно, стоит воспринимать как дикую опечатку объявление "Краткой истории" литературно-художественным изданием - это стопроцентно научно-популярное издание. Хокинг действительно постарался на славу, стараясь исправить то положение вещей, что "никто не занимается переработкой и упрощением теорий для того, чтобы их могли понять неспециалисты" (стр. 231). Многие его объяснения из разряда "на пальцах" - это, конечно, хорошо, даже очень хорошо для "неспециалиста", но на наш взгляд Хокинг иногда откровенно перегибает палку. Например, при объяснении понятия спина элементарных частиц стоило бы ограничиться сравнением со стрелой, а привлекать игральные карты - это чересчур (стр. 98). Понимая, что "неспециалисту" трудно пробиваться через дебри теории относительности и квантовой физики, Хокинг развлекает его, от случая к случаю (но исключительно по теме) рассказывая анекдоты из мира науки или, наоборот, опровергая их - например, знаменитая история о вдохновении Ньютона упавшим ему на голову яблоком представляется Хокингу недостоверной (стр. 17).

Разумеется, далеко не все отходы от главной темы книги являются у Хокинга анекдотичными. Красноречива, например, история с подтверждением теории Фридмана о нестатичности Вселенной (стр. 64) - странно, но в столь точных сферах человеческой деятельности элемент случайности играет не последнюю роль. Впрочем, что можно говорить, если сама квантовая механика "вносит в науку неизбежный элемент непредсказуемости или случайности" (стр. 84)? Показательны и комментарии Хокинга о действительном положении вещей в научном мире, например, о случаях несправедливости при вручении Нобелевской премии (стр. 66). А чего стоит следующее его утверждение: "В наше время чрезвычайно трудно оставить свой след в экспериментальной физике, разве что вы уже на вершине!" (стр. 106)

Но в таких поучительных историях Хокинг тоже знает меру. Действительно, по большому счёту "неспециалистам" плевать на то, что происходит за кулисами науки, был или не был большой взрыв, чем на самом деле являются чёрные дыры и т. д. Их больше интересует, распадётся ли человек на молекулы, если попадёт в эту самую чёрную дыру, или же он перенесётся в другое измерение, или с ним ещё что-то там приключится. Но в специальной литературе ответы на такие идиотские вопросы найти вряд ли удастся, а если и удастся, то мало что можно будет понять, так что Хокинг исправляет и это досадное упущение - он подробно расписывает, что стало бы с несчастным астронавтом, угоразди его попасть в чёрную дыру (стр. 126, 127, 128, 159, 160, 196, 209), и, главное, доходчиво так расписывает - "спагетти", мол (стр. 127, 209).

В чувстве юмора Хокингу не откажешь - шутки он отпускает при каждом удобном случае, и хотя большей частью они банальны, их обыденность компенсируется "чернотой" (происходящей не от чёрных дыр, а от чёрного юмора). Не можем не процитировать один из его преисполненных оптимизма прогнозов: "Если сжатие Вселенной всё-таки произойдёт, то никак не раньше, чем через десять тысяч миллионов лет, ибо по крайней мере столько времени она уже расширяется. Но это не должно нас слишком сильно тревожить: к тому времени, если мы не переселимся за пределы Солнечной системы, человечества давно уже не будет - оно угаснет вместе с Солнцем!" (стр. 71).

Вообще, книга полна добрых ухмылок по поводу того, что мы есть "разумные существа, умеющие измерять время, прошедшее с момента большого взрыва" (стр. 175), - Хокинг вроде как не может свыкнуться с тем фактом, что люди существуют, что они разумны, и что они (в его лице) очень разумны. В этой связи очень интересен пассаж Хокинга о психологической стреле времени, в котором он путём несложных доводов вместо человеческой памяти берётся оперировать с компьютерной памятью (стр. 204). Эрих Фромм, несомненно, с восторгом углядел бы в этом признак "некрофильского характера", и не сомневаемся, что именитый психоаналитик связал бы внешний вид Хокинга, не дающий никаких шансов быть биофилом, с его намерением уничтожить Создателя.

Своего же телесного недуга или, быть может, изъяна, бокового амиотрофического склероза, Хокинг совершенно не стесняется и даже подшучивает над ним: "Из-за своей немощи я очень медленно готовлюсь ко сну, и поэтому у меня было много времени для размышлений" (стр. 142). Заслуживает уважения как человек Стивен Хокинг ещё и тем, что он не стесняется и не боится заявлять о том, что изменил свою точку зрения по той или иной проблеме, не боится признавать, что раньше ошибался (стр. 78, 196, 210). Он немного даже бравирует этим (стр. 211).

Касательно упомянутого нами "намерения уничтожить Создателя", явно оно нигде не проявляется, но видно невооружённым глазом, что Он не даёт покоя Хокингу (мы полагаем, что Томас Харрис не зря сделал Хокинга кумиром доктора Ганнибала Лектера). Помимо многочисленных упоминаний Бога и рассуждений о Нём, беспокойство Хокинга по божественному вопросу можно разглядеть и в том, что наряду с частыми упоминаниями Ньютона и, конечно, Эйнштейна, Хокинг неоднократно даёт понять, что знаком и с трудами Августина Блаженного (стр. 20, 22, 228). Мы очень сомневаемся, что физик стал бы читать Августина Блаженного, не волнуй его вопросы теологии. Выражаясь же метафорически, к Богу Хокинг относится как к какой-нибудь уважаемой научной теории, которую нельзя не признать (как-никак, теория Божественного Творения объясняет ВСЁ, чего не скажешь о научных теориях), но которая не устраивает его как учёного. Вот он и хочет опровергнуть эту теорию.

На обложке рецензируемого издания приводится выдержка из предисловия Карла Сагана: "Вселенная без края в пространстве, без начала и конца во времени, без каких либо дел для Создателя" (стр. 11), - де, таков вывод Хокинга. На самом же деле учёный выражается куда осторожнее: "Пока мы считаем, что у Вселенной было начало, мы можем думать, что у неё был Создатель. Если же вселенная действительно полностью замкнута и не имеет ни границ, ни краёв, то тогда у неё не должно быть ни начала, ни конца: она просто есть, и всё! Остаётся ли тогда место для Создателя?" (стр. 199) И уж явно с фразой, вынесенной на обложку (несомненно, исключительно ради привлечения покупателя), не согласуется другое утверждение Хокинга: "Выбор начального состояния Вселенной должен производиться очень тщательно, если горячая модель большого взрыва применима до самого момента начала отсчёта времени. Почему начало Вселенной должно было быть именно таким, очень трудно объяснить иначе, как деянием Бога, которому захотелось создать таких живых существ, как мы" (стр. 178).

Не спорим, некоторые другие высказывания Хокинга, в первую очередь связанные с "ограничениями", "налагаемыми" на Создателя из-за научных теорий (стр. 23, 34, 80, 199, 228, 237), способны претендовать на статус фрейдистских оговорок "богоубийцы", но в целом они больше походят на претензии на лавры нового Галилея, не побоявшегося вступить в бой с религиозной догмой. Не даёт покоя Хокингу то обстоятельство, что "по странному совпадению" он родился ровно через 300 лет после смерти Галилея (стр. 162). Что на это можно сказать? Кроули, родившийся через 134 дня после смерти Элифаса Леви, объявил себя реинкарнацией Леви. Хокингу, наверное, стоило бы сделать то же самое, ведь проистекший срок в таких случаях существенной роли не играет - все были бы довольны. /Ник Фоменков/ К содержанию

P. P. S. Стивен Хокинг действительно не боится признаваться в том, что его более ранние идеи были ошибочными, и, действительно, за это он достоин уважения. Вместе с тем мы считаем весьма интересным, равно как и полезным, рассмотреть современные научные теории с позиций традиционализма, для чего ниже мы прокомментируем некоторые места теорий, излагаемых Стивеном Хокингом, постулатами из трудов Рене Генона. Цитаты Хокинга приводятся по рецензируемому изданию, Генона - "Царство количества и знамения времени", М: БЕЛОВОДЬЕ, 1994 (т.о. время упоминается в заглавии и труда Хокинга, и труда Генона). Заметим, что книга Хокинга была написана в 1988 году (т. е. до нас она дошла только через двенадцать лет), а Генона - в 1945. Итак, не то, чтобы "René Guénon vs. Stephen Hawking", но всё же.

Начнём с того, что Хокинг, несмотря на то, что его труд посвящён именно времени как таковому, всё же не определил до конца, что такое оно есть. Во всяком случае, почти в самом начале книге он говорит о времени следующим образом: "чем бы оно ни было" (стр. 13). ЧТО такое время он не говорит. Зато его место в нашем мире определяется однозначно: "Нам приходится принять, что время не отделено полностью от пространства и не независимо от него, но вместе с ним образует единый объект, который называется пространством-временем" (стр. 42). Обратите внимание на это "приходится принять" - словно с позиций человека время объединяется с пространством вынужденно, под чьим-то давлением. Для справки приведём и определение "пространства-времени" из словаря терминов, размещённого в конце книги: "Пространство-время - четырёхмерное пространство, точки которого отвечают событиям" (стр. 251).

Что говорит о времени Генон? У него время определено гораздо точнее: "Время не есть нечто развёртывающееся единообразно, и следовательно, его геометрическое представление в виде прямой линии, как его обычно рассматривают современные математики, даёт полностью ложную его идею из-за крайнего упрощения. <…> Истинное представление времени присуще традиционной концепции циклов. <…> Для пространства [качественные] определения, по существу, содержатся в направлениях, циклическое же представление [времени] как раз и устанавливает соответствие между фазами временного цикла и направлениями пространства" (стр. 43). Здесь мы только поясним, что с традиционной точки зрения имеет значение не столько количественная, сколько качественная оценка, с профанной же - а под "профанами" Генон понимает "всех тех, кто заражён современным духом", и ничего более (стр. 136), - количественная. Традиция занимается сущностью, современность - субстанцией: "содержание сущности, если можно так сказать, не ограничено исключительно только нашим миром", тогда как количество, "напротив, строго связано со специальными условиями нашего мира" (стр. 14).

Далее. Важное замечание у Генона относительно времени касается его "нисходящего направления по ходу цикла, поскольку оно рассматривается как хронологическое выражение процесса проявления, заключающее в себе постепенное удаление от принципа" (стр. 45). Проще говоря, речь идёт о деградации мира - которую замечают и о которой говорят, разумеется, не только традиционалисты. И здесь, между прочим, есть "достойная интереса пространственная аналогия: увеличение скорости событий по мере приближения к концу цикла можно сравнить с ускорением, которое существует при падении тяжёлых тел; развитие современного человечества поистине напоминает движение тела, брошенного по склону и продвигающегося тем быстрее, чем ближе оно к низу" (стр. 45).

В общем, чем дальше мир находится от принципа, от своего первоначального состояния (термин "райское состояние" достаточно близок только что названному), тем быстрее разворачиваются в нём события, и особенно процесс ускорения заметен сегодня - в период кали-юги (но скорость снова принадлежит скорее качественному, чем количественному порядку). Процесс этот, как уже указывалось, настолько явный (особенно он заметен по потоку обмена информацией, который на сегодняшний день стал просто колоссальным), что его видим даже мы, пребывающие "внутри" него, являющиеся его "составной частью", и потому, казалось бы, долженствующие всё происходящее в нём (т. е. с нами, ради нас) воспринимать как норму.

Отмеченное выше соответствие между фазами временного цикла и направлениями пространства сказывается следующим образом: "Время в некотором смысле истощает пространство через воздействие силы сжатия, которую оно представляет и которая стремится всё больше и больше сократить пространственное расширение, которому она противостоит; но в этом действии против антагонистического принципа само время разворачивается со всё возрастающей скоростью" (стр. 164). Увеличение скорости событий полагает уменьшение отрезка времени, за которое эти события происходят, в свою очередь это позволяет сказать, что "время сжимает не только пространство, но оно прогрессивно сжимает также самого себя. <…> В своей крайней степени сжатие времени дошло бы до окончательного сведения его к единственному мгновению, и тогда длительность поистине перестала бы существовать, так как очевидно, что в мгновении больше не может быть никакой последовательности. Таким образом, «время-пожиратель закончило бы тем, что поглотило бы самого себя», так что к «концу мира», то есть к самому пределу циклического проявления, «времени больше не было бы»" (стр. 164). "Единственное мгновение" - это "конец мира". Не правда ли, звучит оптимистично - мы не будем долго мучиться. Всё кончится одним мгновением.

Далее Генон рассуждает следующим образом: "Как только последовательность остановлена", она "некоторым образом оказывается превращённой в одномерность, что можно также выразить, сказав, что «время превратилось в пространство». Таким образом, «переворачивание» осуществляется в конечном счёте против времени и в пользу пространства: в тот самый момент, когда время окончательно поглотило пространство, оказывается всё наоборот, пространство вбирает в себя время" (стр. 165).

Наконец-то мы подошли вплотную к сути вопроса. "Нечто вроде «предвосхищения» этого поглощения времени пространством, конечно же, совершенно не осознанное его авторами, встречается в недавних физико-математических теориях, которые трактуют «пространственно-временной» комплекс как составляющий единый и неделимый ансамбль" (стр. 165). Действительно, термин "пространство-время" не нов, Хокинг лишь использует разработанные ранее теории (напоминаем, Генон написал свой труд в 1945 году).

"Впрочем", - продолжает Генон, - "часто этим теориям дают неточную интерпретацию, говоря, что они рассматривают время как «четвёртое измерение» пространства. Правильнее было бы сказать, что рассматривают время как уподобляемое «четвёртому измерению» в том смысле, что в уравнениях движения оно играет роль четвёртой координаты, добавляемой к трём координатам, представляющим три измерения пространства; впрочем, неплохо было бы отметить, что это соответствует геометрическому представлению времени в форме прямой линии, недостаточность которого мы отмечали выше, но иначе и быть не может по причине чисто количественного характера теорий, о которых идёт речь" (стр. 165-166).

Здесь мы просим проявить максимальное внимание, потому что следующий момент является краеугольным камнем в нашем небольшом исследовании: "Но то, что мы только что сказали, очищая до некоторой степени «вульгаризованную» интерпретацию, остаётся всё ещё неточным: в реальности, то, что играет роль четвёртой координаты, есть не время, а то, что профанные математики называют «воображаемым временем» (иными словами, если три координаты пространства есть x, y, z, то четвёртая координата это не t, означающая время, а выражение «t, помноженное на корень квадратный из минус единицы», не выражающее ничего); и это выражение, которое само является особенностью языка, производного от использования совершенно «конвенциальной» нотации, принимает здесь достаточно неожиданное значение" (стр. 166).

Прежде чем разъяснить это самое "неожиданное значение" мнимого времени, рассмотрим понятие мнимого времени у Хокинга. Причина, по которой учёными водится мнимое время, на наш взгляд несколько странная: "Во избежание усложнений технического характера при вычислении … следует переходить к мнимому времени. Это означает, что при расчётах время надо измерять не в действительных единицах, а в мнимых. Тогда в пространстве-времени обнаруживаются интересные измерения: в нём совершенно исчезает различие между временем и пространством" (стр. 189-190). Время стало "мнимым" только потому, что оно не поддаётся вычислениям, но как только оно становится подходящим для вычислений, выясняется, что оно, мнимое время, "опространственнилось". Через несколько страниц Хокинг выражается уже более категорично: "Попытки объединить гравитацию с квантовой механикой привели к понятию мнимого времени. Мнимое время ничем не отличается от направлений в пространстве. <…> Это означает, что между противоположными направлениями мнимого времени нет существенной разницы" (стр. 200). Итак, теперь время - то же самое, что и пространство, в нём можно пойти вперёд, вбок, назад. Пространство поглотило время. Нет больше времени. Впрочем, правильнее сказать, что одновременно времени нет и что оно есть: сам по себе термин "мнимое" представляет обширное поле интерпретаций.

Выкинутое из реальности время оказывается ещё и снаряжённым спасительной миссией: "Десять или двадцать тысяч миллионов лет назад размер Вселенной имел минимальное значение … . Затем, с течением действительного времени, Вселенная расширилась в соответствии с хаотической моделью раздувания, предложенной Линде … . Вселенная достигла очень больших размеров, а потом должна опять сжаться в нечто, имеющее в действительном времени вид сингулярности. Поэтому в каком-то смысле все мы обречены, даже если будем держаться подальше от чёрных дыр. Сингулярностей не будет лишь в том случае, если представить себе развитие Вселенной в мнимом времени. <…> В мнимом времени Вселенная должна быть конечной, но без границ и сингулярностей" (стр. 196). В мнимом времени Вселенная получается вечной. Не скрывается ли здесь ирония: Вселенная мнимо вечна?

Что же такое сингулярность? Для общего представления излагаемой теории в этом понятии важно разобраться. Согласно определению, "сингулярность - точка пространства-времени, в которой кривизна его становится бесконечной" (стр. 252). Понятие сингулярности становится более ясным, если указать процессы, с которыми она непосредственно связана: "Согласно общей теории относительности, в чёрной дыре должна быть сингулярность, в которой плотность и кривизна пространства-времени бесконечны. Ситуация напоминает большой взрыв в момент начала отсчёта времени с той только разницей, что это означало бы конец времени для астронавта [«угодившего» в чёрную дыру] и для коллапсирующего тела [сжимающегося в чёрную дыру космического тела]. В этой сингулярной точке нарушились бы законы науки…" (стр. 127).

В этом небольшом очерке мы не будем останавливаться на большом взрыве и чёрных дырах, т. к. в общем значение этих терминов известно всем, привести же ещё одно замечание о сингулярности будет нелишним: "В общей теории относительности Эйнштейна, самой по себе, делается вывод, что пространство-время возникло в сингулярной точке большого взрыва, а свой конец оно должно находить в сингулярной точке большого хлопка (если коллапсирует вся Вселенная) и в сингулярности внутри чёрной дыры (если коллапсирует какая-нибудь локальная область типа звезды" (стр. 161).

Итак, Хокинг говорит о коллапсе пространства, который неизбежно приведёт к его полному сжатию до точечных размеров. Напомним, что выше Генон говорил о процессе, который так же однозначно интерпретируется как коллапс, но коллапс не пространства, а времени. "Единственное мгновение", в которое сжимается время у Генона - это есть, выражаясь современными терминами, сингулярная точка (и ничто, между прочим, не мешает нам сделать из этого предположение, что чёрные дыры - это коллапсы не пространства, а времени).

У Генона коллапс времени неизбежен в силу цикличности его структуры. Явление это "нездоровое", скажем так, но оно чётко определено. Оно есть, и ничего с ним не поделать. Хокинг же при помощи введённого мнимого времени (отказа от реальности) спасает Вселенную от коллапса: в мнимом времени коллапса не будет. В итоге он делает неожиданный вывод - мы не исключаем, что этот вывод мог оказаться неожиданным и для него самого: "Может быть, следовало бы заключить, что так называемое мнимое время - это на самом деле есть время реальное, а то, что мы называем реальным временем, - просто плод нашего воображения" (стр. 197). Позволим себе ещё раз привести слова Генона: "в реальности, то, что играет роль четвёртой координаты, есть не время, а то, что профанные математики называют «воображаемым временем»" (стр. 166). Трудно не заметить определённую схожесть двух формулировок.

Но о каком же значении мнимого времени говорил Генон? Говорил он буквально следующее: "Сказать, что время должно стать «воображаемым», чтобы его можно было бы уподобить «четвёртому измерению» пространства - это, по существу, не что иное, как сказать, что нужно, чтобы оно перестало как таковое существовать реально, то есть что превращение времени в пространство, собственно говоря, реализуемо лишь в «конце мира». Следует заметить, что если очень часто говорят о «конце мира» как о «конце времени», то о нём никогда не говорят как о «конце пространства»; это наблюдение, которое может показаться незначительным для тех, кто видит лишь поверхность вещей, на самом деле очень важно" (стр. 166). Итак, современная наука, оперируя мнимым временем, лишь указывает на близкий конец мира. Он уже наступает. Наступил.

Сопоставлением теорий традиционалиста и современного учёного мы вовсе не старались преподнести читателям "ущербность" современной науки, о которой любят говорить некоторые не в меру ретивые традиционалисты (ортодоксия способна погубить любое учение, что уж говорить о ничем не обоснованных претензиях на неё). Тем более и сам Генон никогда не умаляет достоинство науки как сферы приложения человеческих талантов, именитый традиционалист лишь указывает, что учёные из своих заключений делают выводы, не отвечающие действительному положению вещей, и потому способные увести совершенно не в том направлении - рано или поздно так всегда происходит, когда сущности предпочитают субстанцию.

Анри Труайя
"Фёдор Достоевский"
М.: ЭКСМО (серия "Русские биографии"), 2003, 480 с.

Просим любить и жаловать: великолепная беллетризованная биография Достоевского. Её автор (наст. Лев Тарасов) родился в Москве (в 1911 году), но всю жизнь, начиная с 1918, прожил во Франции; он не только документалист, но и новеллист, драматург. Писательский талант Труайя делает чтение его книги приятным и свободным, а его русское происхождение позволяет читателю ощущать себя полноправным участником диспута о месте и роли русского народа в истории - эта тема проходит через всю книгу.

Главную мысль рецензируемой работы можно сформулировать так: в книгах Достоевского не только его мысли - там он сам, там вся его жизнь. Местами завуалированная, местами приукрашенная, местами откровенно обнажённая. Все его герои - это он сам. И не только князь Мышкин, Кириллов, Родион Раскольников, Алёша Карамазов и т. д. и т. п., но и Ставрогин, Свидригайлов, Иван Карамазов и его чёрт… Страдания (основная тема Достоевского) героев потому и кажутся нам столь реалистичными, что они были пережиты писателем от и до, а потом добросовестно переложены на бумагу. Вообще, тяжесть жизни творца здесь раскрывается в полной мере.

И безумие Достоевского, безошибочно определяемое читателем уже во время прочтения его романов, повестей и рассказов, здесь гостеприимно раскрывает двери всех своих комнат, залов, коридоров, оно показывает свои неприглядные и экстатические стороны, свою жертвенность и мужественность. Человек огромной доброты одновременно является страстным игроком, безмятежный идеалист - сладострастником, истинно верующий - безбожником и богоборцем. Это всё Достоевский, это всё его герои.

Достаточно подробно рассказывает Труайя и о других писателях и деятелях русской литературы - о Некрасове, Белинском, Тургеневе и т. д. И если вы думаете, что эти "столпы русской литературы" чистые ангелы и моральные красавцы, то вы ошибаетесь. Люди как люди: из-за обыкновенной человеческой неприязни могут устраивать "идеологические разборки", могут "собачиться" из-за денег, и пакости друг другу устраивать, и клеветать могут… Люди как люди. Благодаря манере повествования исторический персонаж у Труайя - это литературный персонаж: он приходит, Труайя знакомит вас с ним, рассказывает о нём, а потом гость уходит, и вы вроде как и забываете о нём. Остаётся один Достоевский и его герои. Потом, правда, этот персонаж может ещё раз появиться на сцене, но чаще всего только для того, чтобы подчеркнуть состояние Достоевского в описываемой ситуации.

Труайя не является исключением среди публицистов в том, что время от времени пускается в философские рассуждения по рассматриваемой на данный странице теме. Но исключением (скорее всего) он является в том смысле, что не портит своими философствованиями всей книги, его размышления подают саму тему, а не его самого (ведь многие авторы философствуют исключительно с целью порисоваться). Особо хотелось бы отметить фаталистский пассаж Труайя, призванный показать душевное состояние Достоевского на каторге (стр. 159).

Мы не скрываем, что получили удовольствие от этой работы. Замечательная книга - и не в последнюю очередь потому, что рассказывает о замечательном человеке. Труайя подробно расписывает практически все произведения Достоевского и указывает, что в них что означает, кто какому герою послужил прототипом и т. д. - в общем, незаменимая вещь для школьных сочинений. Шутка. Если серьёзно, то очень даже порекомендовать эту книгу можно тем, кто боится подступиться к Достоевскому - мы знаем, что такие люди существуют. Не бойтесь. Читайте. /Дмитрий Попов/ К содержанию

Карл Сифакис
"Энциклопедия покушений и убийств"
М.: ВЕЧЕ (серия "Энциклопедии"), 1998, 448 с.

Историю человечества и человеческих обществ можно изучать по покушениям - вряд ли погрешность полученных таким образом знаний будет большой. Ведь для того, чтобы объяснить, за что на того или иного деятеля было произведено покушение, нужно хотя бы вкратце рассказать о его деятельности и описать политическую ситуацию, а потом, после удачного или неудачного покушения нужно упомянуть о реакции правительства, общества и т. д. Учитывая же, что преследующие ту или иную цель покушения производились во все времена и у всех народов, пробелов в составленной таким образом всемирной истории будет немного. Может, их вообще не будет.

Составитель "Энциклопедии покушений" Карл Сифакис - профессионал в своём деле. В деле убийств и преступлений. Вот для наглядности названия его других работ: "Энциклопедия мафии", "Энциклопедия американских тюрем", "Самые ужасные американские преступления", "Большая книга мошенников: подлинные истории величайших обманов, когда-либо совершавшихся", "Странные преступления и преступники", "Энциклопедия американской преступности", "Американские чудаки", "Энциклопедия азартных игр", "Гангстерский жаргон: словарь уголовных терминов", "Обманы, мошенничества, надувательства". Вот уж действительно помешанный на преступности. Впрочем, не без разумности - криминальная тема всегда пользуется спросом, тем более в Америке (американское происхождение книги в первую очередь сказывается на том, что подробнее всего в ней рассмотрены истории покушений на американских президентов, губернаторов и мэров), поэтому крайне сомнительно, что Сифакис влачит существование скромного литератора.

Матёрый профессионализм Сифакиса (или же какие-то его личные убеждения) послужил причиной тому, что его вступление к книге лишено каких бы то ни было гуманистических воззваний или даже оправданий ("почему я собираю такие сведения" и т. п.). Сифакис - бесстрастный летописец, но бесстрастный не в том смысле, что никак не реагирует на предмет своего исследования (иногда он всё же позволяет себе эмоциональные замечания), а в том, что понимает, что ничего с существующим порядком вещей сделать не может. И вообще никто не может. Приведём только одну цитату из его вступления, она чётко формулирует суть книги: "Человечество всегда найдёт причину желать смерти кого-либо" (стр. 8).

Как верно замечает Сифакис во всё том же вступлении, убийства, "оплаченные властями" (стр. 6), могут иметь (запланированный) эффект, в противоположность покушениям, совершаемым заговорщиками, кем бы они ни были - революционерами или просто ненормальными. Но и это никак не сказывается на популярности такого метода решения проблем. Действительно, можно собрать доскональную статистику всех покушений на людей, имеющих хоть какой политический вес, а потом проанализировать её и обнародовать результаты этой обработки с таким размахом, с каким только можно, - ничего это не изменит. Слишком часто чувство побеждает разум - ненависть к какому-то конкретному человеку оказывается сильнее всех логических доводов. И потом, что же, терпеть неугодных, если от их убийства ничего не изменится? Убийство придаёт иллюзию перемен, оно создаёт ощущение действия. Так что - убивали, убивают и будут убивать.

Как и почти во всех рецензиях на аналогичные издания отметим один существенный минус этой книги - отсутствие именного и предметного указателей (в ней нет даже содержания!). При их помощи легче было бы классифицировать интересующую информацию - например, имя Че Гевары, как вдохновителя многих "левацких ассассинов" (оригинальное название книги - "Encyclopedia of assassinations"), часто упоминается в заметках. Находись оно в предметном указателе, работать со сборником было бы гораздо проще. Если не ошибаемся, ранее, в 1994 году, у нас эта книга была выпущена издательством РЕАЛ-ПРЕСС. /С. Властьев/ К содержанию

Алексей Цветков
"TV для террористов"
СПб.: АМФОРА (серия "Наша марка"), 2002, 410 с.

Несмотря на довольно пафосное предисловие Ильи Кормильцева: "Алексей Цветков пишет, в сущности, именно такие тексты - в высшей степени патогенные" (стр. 6), - сборник политизированных рассказов известного радикала оказался не то, чтобы "очень скучным", но явно не тянущим на звание "вируса", как называют творчество Цветкова. Потому что вирус, дабы его не успела задушить иммунная система поражённого организма, должен распространяться по этому организму с максимальной скоростью, а "TV для террористов" вряд ли кто сможет осилить "на одном дыхании", разве что горячий поклонник автора (если у писателя издаётся четвёртая книга, то наличие таких можно предполагать), но в таком случае "вирус" получается с весьма ограниченными возможностями. Осмысленные, глубокие размышления перемежаются здесь с очерками, по структуре своей более всего напоминающими бред наркомана, громоздкими словесными конструкциями вроде "парад конеподобной саранчи" (стр. 59); патетика революционного террора - с террором, направленным против русского языка, апофеозом которого становится рассказ "Сны дисангелиста", который уж точно рассчитан на весьма своеобразный читательский вкус.

Если вспомнить Селина, сравнивавшего арго с приправой: "арго - вещь полезная!.. безусловно!.. как и любая приправа!.. нет её?.. и кушанье ваше - дерьмо!.. а если переборщить?.. тогда ещё хуже!.. во всём нужна мера!.." ("Интервью с профессором Y"), - то местами проза Цветкова процентов на восемьдесят состоит из приправы, которой в его случае становится "модный язык". Это наше собственное определение, хотя мы не исключаем, что просто не знакомы с "официальным термином". Так вот, этим "модным языком" изобилуют "модные произведения" современных "модных авторов" - раскройте наугад любое из них. И пусть этот язык у каждого из них как будто бы "свой", в нём неизменно сквозит желание "отличиться" - он, как картины Дали или реклама Уорхола, происходит не от творческой одержимости или вдохновения, но от разума, который пресытился масс-культурой, и, пытаясь с этой культурой бороться, "борется" её же методами - то есть, по сути, как это ни плачевно, сам становится одной из её граней - "младенец в плаценте, полной кока-колы" (стр. 22).

При всём этом невозможно не отметить прямо-таки бьющей через край фантазии автора, в мире которого мчащаяся по шоссе машина запросто сбивает выскочившего из леса чёрта, на стенах из обоев вырастают родинки, а казнённый могильщик откапывает себя из могилы своей же лопатой и так, без головы, продолжает свою прижизненную работу. Все эти странности у Цветкова кажутся само собой разумеющимися - собственно, они и не являются основой его произведений, а только своеобразным антуражем, "термостатом", в котором писатель культивирует образ аскетичного революционного бунтаря, работающего невидимым диверсантом невидимой же разветвлённой агентурной сети, предстающей всегда в разных формах и, после прочтения энного числа рассказов, начинающей казаться действительно неким особым вирусом, бесконечно мутирующим и изменяющимся.

"Мистерия революции" Цветкова - хаотическая, неорганизованная, а потому непобедимая. Это - бунт одиночек, которые, руководствуясь единым мотивом, остаются рассеянными настолько, что их "организация" - слишком могущественная, чтобы государство не обратило на неё внимания, но слишком эфемерная, чтобы быть пойманной государственными службами. По Цветкову Система, пусть даже и оппозиционная, не может составить достойную конкуренцию другой Системе, и организованное сопротивление в любом случае только укрепит уже существующую диктатуру. У него война с Системой - это неконтролируемые, полубезумные, спонтанные выбросы агрессии, странные и необъяснимые никакой логикой поступки его героев, которые подвергают себя и окружающую их действительность жестоким издевательствам. Эта борьба, балансирующая на грани реальности и бреда, чем-то напоминает ритуальное самоубийство Юкио Мисимы: такое же протестующее, хаотическое и потому прекрасное. Кошмар на страницах книги превращается в захватывающее театральное представление, всегда обрывающееся на полуслове, оставляя читателю самому придумывать неизменно трагический финал.

Герой бунтует, в сущности, против всего - и против государства, и против обывателя, и против христианства - рассказ "Солдат" вообще мог бы послужить руководством к действию для какого-нибудь "воинствующего атеиста". И бунтует этот герой по-разному: то саркастически - сокращение Единого Блока Левых Организаций как "ЕБЛО" (стр. 331), скорее всего, со временем войдёт в число привычных разговорных афоризмов, - то трагически, и вообще самыми разными методами, которые, опять же, балансируют на грани реальности и бреда. Здесь, наверное, следует привести довольно длинную, но стоящую того цитату (ведь рассказ о путешествии полезно подкреплять слайдами):

"Его коллег неоднократно вызывали туда, где на самых разных предметах проступали непонятно откуда их имена, оплавленные как раны или язвы, вышедшие наружу. Если на асфальте с утра находили клеймо «асфальт», на кирпиче - «кирпич», а на двери - «дверь», ещё куда ни шло, но вот когда дело коснулось личной собственности: «туфля» не стиралось с туфли, «автомобиль» попортил окрас автомобиля, а поперёк зеркала ужасно зияло «зеркало» - пришлось удвоить розыски. Имена проявлялись сериями с совпадающим шрифтом и распространялись от моря и до столицы по этой самой дороге, как эпидемия. Поймать Капитоныча смогли, только когда он решил попробовать человека и в переулке ляпнул раскалённый ярлык «Маша» на спину некоей взревевшей посадобльской Маши, лечащей сейчас след в больнице. Многие годы маньяк совершенствовал систему проникновения в чужие жилища и административные здания с тем, чтобы, докрасна накалив заранее изготовленные и правильно вывернутые чугунные имена, прикладывать их к соответствующим предметам" (стр. 57).

И так поступают практически все персонажи, вызванные к жизни автором - эдакие метафизики Мамлеева, доведшие до абсурда свою систему мировосприятия. И самих себя. Не у всех из них даже имена есть - от этого "персонажи" с лёгкостью сливаются в некоего единого, своеобразное alter ego писателя, который с такой же лёгкостью затем распадается на составляющие его частицы, усиливая иллюзорность и вместе с тем идеологический настрой всей книги - важен не человек, но олицетворяемая им концепция, не характер и чувства, но мысли и действия.

Цветков тяготеет к стихийному, ни на что не опирающемуся сопротивлению (причём сопротивлению Системе лишь в том числе, заодно), некоторым может даже показаться - заранее обречённому на провал. Но в этом-то и заключается его "реальность", потому что победившая оппозиция - уже никакая не оппозиция. Читать его, несмотря на излишнюю туманность и надуманность стиля "альтернативного эфира" (термин самого Цветкова), стоит - если он не сделает из вас террориста, то подумать о такой для себя перспективе уж точно заставит. ("Суперприсутствие. Краткий курс антиглобализма") /Зорин Л. Ю./ К содержанию

С жизнью по книгам

2004

WWW.NORK.RU