С жизнью по книгам, 2005

"Чёрный корпус"
Сборник
М.: ИЗДАНИЕ БРАТСТВА СВ. ПРП. ИОСИФА ВОЛОЦКАГО, 2004, 40 с.

Тоненькая брошюра, посвящённая барону Унгерну фон Штернбергу. После "Самодержца пустыни" Юзефовича сказать что-то новое о биографии барона вряд ли возможно, если только подправить, что очень хорошо проделал, например, Евгений Белов в своей монографии "Барон Унгерн", поэтому все последующие работы об Унгерне являются либо очерками, рассчитанными на неофитов, только что познакомившихся с фон Штернбергом, либо какими-то новыми интерпретациями его личности и идеологии. Последнее для нас, разумеется, гораздо интереснее, поэтому мы и решили отрецензировать этот небольшой сборник, изданный тиражом в 888 экземпляров.

Первая работа "Унгерн фон Штернберг - Бог Войны" Андрея Жукова пересказывает биографию Унгерна со всеми её известными эпизодами, становящимися в зависимости от рассказчика притчами или анекдотами. Оригинальность - да и то, с явной натяжкой - этой статьи заключается лишь в радикально-православных выпадах против советской "сатанинской красной пентаграммы" (стр. 8) и "современного квази-государства «ЭрэФия»" (стр. 10), которые, вообще говоря, характерны почти для всех авторов сборника. Впрочем, Жуков не пытается категорически приспособить личность Унгерна к православной доктрине, а вроде даже и уходит в сторону: он проводит параллель между духовным путём Унгерна и самурайским Бусидо.

"Унгерн фон Штернберг: буддист с мечом" Станислава Хатунцева. Тот же привычный набор историй из жизни фон Штернберга, однако автор всё же не злоупотребляет полным их пересказом, а ограничивается лишь некоторыми из них. Углубляясь в отдельные эпизоды жизни барона, Хатунцев нахваливает атамана Семёнова, в известной степени идеализируя его, так же как и отношения между ним и Унгерном. Таким можно заниматься лишь будучи убеждённым антикоммунистом, заметим мы. Вот разбор Хатунцевым идеологии Унгерна заслуживает большего внимания: автор, во-первых, называет его доктрину "не столько религиозной, сколько политической с приставкой «гео»" (стр. 13). Во-вторых, паназиатская доктрина барона на самом деле была "доктриной, измышленной человеком белой расы и для её представителей" (стр. 14) - и далее автор показывает, что, действительно, азиаты азиатами, но Унгерн работал на белых. Впрочем, Хатунцев также не записывает категорически Унгерга ни в чей идеологический или религиозный лагерь, оставляя его, в общем-то, самим собой. Если только "кондотьером Гражданской войны" (стр. 15) называет он барона. С этим определением можно согласиться, отметив лишь, что о переносном значении этого слова в применении к Унгерну следует забыть.

В следующей работе - "Я - барон Унгерн!" Алексея Широпаева - биография фон Штернберга используется лишь поскольку постольку. Основная же идея очерка понятна по его подзаголовку: "Опыт православно-монархического евразийства". Текст полностью отвечает заголовку - и комментировать здесь особенно нечего. Даже символизм свастики и её историческое использование рассматривается в православно-монархической перспективе. Широпаев цитирует Дугина, но в несвязанном с Евразией контексте.

На очереди "Барон Унгерн - опричник грядущего" Сергея Яшина. Короткий и, пожалуй, самый идеологизированный очерк. Его направление понятно с первого абзаца: "Подлинная Традиция всегда носит чётко выраженный расовый характер. Только Белый Человек способен адекватно отразить Весть, нисходящую с небес Духа. Только иафетическая раса является отражением божественного плана. Это аксиома любого здорового мiропонимания очевидна и не подлежит обсуждению" (стр. 28). Яшин выступает против евразийцев, но, на наш взгляд, имея весьма смутное представление о том, кто такие евразийцы и чего они хотят. Да и вообще, судя по всему, для Яшина Унгерн интересен лишь как ещё один повод для приведения привычных рассуждений о главенстве белой расы.

"Страшен Бог во святых своих" Р. Бычкова - наиболее нестандартная работа об Унгерне, которую нам доводилось встречать. Автор подводит барона под Христианскую Традицию, оставляя в этом плане далеко позади предшествовавшие рассуждения Широпаева: "За обликом «безумного барона», воинствующего мученика, мы прозираем сияние крыл Воинствующего Архангела, покровителя всех бранноподвизающихся за всесладчайшее Имя Иисусово" (стр. 38). Всё неугодное Бычков отметает: рассуждая и приводя различные доводы, он доходит до того, что буддизм барона был своего рода прикрытием. Под жестокость Унгерна также подводится христианская идеологическая база.

Конечно, прийти в восторг от этого проявления Унгернианы (термин со стр. 18) трудно, но в целом это довольно неплохой сборник. И если наше нежелание приходить в восторг от него касается в первую очередь его биографического содержания, то размытую оценку "довольно неплохой" мы присуждаем ему потому, что нам не очень по нраву объединённая попытка участников сборника приспособить Унгерна под свою идеологию (все авторы являются представителями русского националистического движения, самый известный из них, без сомнения, Алексей Широпаев, а Сергея Яшина называют "праворадикальным поэтом №1"). Да, этот сборник явно не похож на элементарную дань памяти легендарной личности. В жизни и идеологии барона было слишком много противоречий, поэтому при желании его можно подвести под любую подходящую идеологию - и такие попытки не будут равно как бредовыми, так и правомочными. Впрочем, у нас самих нет права осуждать намерение авторов сборника, потому что мы сами грешим тем же, чем и они. Только идеология, под которую мы подводим Романа Фёдоровича, другая - Безумие. Здесь гораздо интереснее. /Дмитрий Попов/ К содержанию

Инесса Ломакина
"Грозные Махакалы Востока"
М.: ЯУЗА / ЭКСМО (серия "Путь в Шамбалу"), 2003, 384 с.

На самом деле наши опасения оказались напрасными. Миловидная интеллигентная женщина Инесса Ивановна Ломакина пишет слово "Степь" с прописной буквы и почти что открыто восхищается азиатской жестокостью. По крайней мере - признаёт за азиатским изуверством право на существование. Без такого демарша она обойтись никак не может, потому что её герои - Джа-лама и барон Унгерн. Славные жестокие люди. Но если имя второго Махакалы широко известно, то первого - нет, или пока нет, потому что скорее всего Ломакина поставила себе целью популяризировать имя Джа-ламы: "Грозные Махакалы Востока" является продолжением и уточнением нашумевшей в своё время первой её книги на эту тему - "Голова Джа-ламы" (М.: ЭКОАРТ, серия "Восток на западе", 2000, 256 с.).

Джа-лама принадлежит к той категории людей, которые изредка возникают во всех эпохах и среди всех народов, и о которых и при их жизни, и после их смерти ведутся споры, кто же они есть - святые или авантюристы. Святым Джа-лама был назван за свой вклад в дело освобождения Монголии от китайских захватчиков, а авантюристом - за те методы, которыми он, собственно, освобождал свою землю. По своей политической значимости Джа-лама не уступал Унгерну: одно время в нём "все без исключения видели правителя Западной Монголии" (стр. 132), донесения русской разведки сообщали о нём, что он замышлял "образовать в Западной Монголии независимое от Урги царство" (стр. 138). При этом Джа-лама действовал, как это понятно, совершенно неполиткорректными методами - за что его и прозвали "тигром Запада" (стр. 136). А ещё о нём говорили так (учёный А. В. Бурдуков): "Он хоть Зверь, но был живой, а остальные просто мумии" (стр. 171). Душевный, в общем, человек. На некоторых фотографиях (в книге представлен богатый фотоматериал) Джа-лама похож на Такеши Китано, что, конечно, странно, но тем не менее ощущение возникает именно такое.

То, что эту книгу писал специалист (в хорошем смысле слова), видно сразу - хотя бы потому, что иногда при чтении с трудом продираешься через нагромождение монгольских, китайских и тибетских имён, титулов и географических названий. Досконально разбираться в подобном материале и не путаться в нём - это не так-то просто. Инесса Ломакина - несомненно, фанатка своего дела. Столько копаться в архивах, ездить по всевозможным местами, встречаться с различными людьми и т .д. может только преданный своему делу человек.

Фактический материал книги очень богат, иногда его изобилие кажется даже лишним (например, вторая половина главы "Сухэ-Батор" и последующая за ней слишком уж подробно расписывают все неурядицы, проблемы и их решения в стане красных монголов). В действительности же никакой материал, даже самый незначительный, в подлинном историческом исследовании не может быть лишним. Тем более, когда рассказывается о событиях почти что столетней давности, т. к. сейчас ценен каждый факт и документ той эпохи. Тем более, когда мы говорим о таких людях, как Джа-Лама и Унгерн фон Штернберг. И ещё одно несомненно относительно представленной информации - натяжек, раздутия объёма текста у Ломакиной нет.

Отдавая дань памяти своим героям - причём она фактически признаётся в любви Джа-ламе и Унгерну: "Да, мне, любящей ярких, талантливых людей, небезразлична судьба моего героя" (стр. 366), - Инесса Ломакина вступает в открытую полемику с историками советской формации, стараясь разрушить мифы, сооружённые о них во времена диктата советской идеологии. (Впрочем, если бы Советы были настоящей диктатурой, то они бы уничтожали не только людей, но и все документальные сведения о них - как будто их никогда и не было.)

Конечно, когда автор отходит (даже немного) от темы своей работы, становится понятным, что лучше бы она этого не делала: "…Свастика … знак-символ, эмблема вечного движения, который в XX веке станет оккультным" (стр. 6); "Но до Гитлера в 1920-1921 гг. чёрную свастику на жёлтых погонах носил в Монголии его предтеча барон Унгерн-Штернберг" (там же). Унгерн как "предтеча" Гитлера и свастика, становящаяся "оккультным символом" только в XX веке - это, конечно, со зла, уважаемая Инесса Ивановна.

Сведения об Унгерне, изложенные в "Грозных Махакалах Востока", большей частью широко известны, не обошлось, конечно, и без привычных мусолений Оссендовского. Единственное, чем история барона, излагаемая в книге Ломакиной, (выгодно) отличается от остальных версий его биографии, это тем, что автор подробно расписывает ситуацию, происходившую во времена царствования Унгерна во всех политических и идеологических лагерях Монголии, даже в тех, которые были "связаны" с Штернбергом лишь слухами, домыслами и т. д.

Очень полезен в этой связи подробно изложенный эпизод об офицере для поручений при Восточном штабе Сибирского правительства Борисе Волкове (стр. 194-212), личность которого извратил Михаил Демиденко в своей бесподобной работе "Барон Унгерн - Белый рыцарь Тибета". Кстати, подобно Демиденко, Ломакина тоже любит блеснуть своими знакомствами и похождениями, но у неё это не получается тупым, извините, выпендрёжем, как у Михаила Ивановича. По-женски по-простому происходит это у неё. Терпимо, в общем.

Об отмеченном ранее азиатском изуверстве стоит поговорить поподробнее. На страницах этой книги полно сдираний кожи заживо, вырываний сердец у живых же людей с последующим расписыванием ими боевых знамён или просто поеданием, отсечений голов и других частей тела, забиваний палками до смерти, ну и просто убийств холодным и огнестрельным оружием. Автор по своей радикальности, в общем-то, не так уж и далеко ушедшая от уровня обывательства, подробно расписывает азиатские зверства. При этом она позволяет себе какие-то эмоции, но в целом относится к этой расовой особенности с пониманием и даже с симпатией (значит, всё-таки не обыватель). Перескажем, например, одну очень поучительную историю. "Джа-лама взял в плен графа Хайсена, с которым у него были споры. Мать графа, узнав, поехала к Джа-ламе просить пощадить сына. И тот вроде согласился, но получив её дары - золото-серебро, ценные шкуры, лошадей-верблюдов, всё же приказал снять с пленного шкуру. Эту работу исполнил киргиз, знавший, как надо это делать. И будто бы Джа-лама сказал ему: «Снимай так, чтобы Хайсен остался жив». Киргиз сделал надрезы сзади на ногах, вдоль спины, на голове. Но тот умер, и Джа-лама р а с с т р о и л с я , что не смог отдать матери живого сына, и велел снять шкуру с того киргиза, который снимал тулум. Потом отдал шкуру матери, и она сошла с ума" (стр. 159-160, разрядка наша).

Вот такими историями пичкает читателя Инесса Ивановна. А протест известного диакона-публициста Андрея Кураева против ламаистской практики вырывания сердец у жертв и расписывания ими своих боевых знамён она встречает откровенным, извините, "наездом" - "наездом" на самого диакона с попутным проходом по христианской доктрине в целом. Завершает свой выпад Ломакина следующим образом: "варварские обряды с закланием людей и животных вызывают у меня тошноту. Но это не значит, что я, преодолев отвращение, не должна описывать то, что было" (стр. 114). А в заключительной главе "От автора" Ломакина применяет известный приём защиты злодеев - ссылкой на ещё большие зверства: в данном случае коммунисты со своим "красным террором" перещеголяли и Унгерна, и Джа-ламу (стр. 360-361).

Вот именно, в большинстве случаев тактика Ломакиной как адвоката заключается в "сами, что ли, чистенькие?" В главе об аресте Джа-ламы (стр. 142-160) она возмущается наглостью военнослужащих Царской России, действовавших в Монголии - т. е. не в какой-то русской губернии, а в другой стране - с такой наглостью, словно они проводили эту армейскую операцию на своей территории против каких-то государственных преступников. Но из текста статьи достаточно ясно следует, что не веди себя наши военные так нагло, а основывай они свои действия на соблюдении "международных прав о свободе личности" и прочей либерально-демократической бюрократии, они бы никогда не арестовали Джа-ламу. Это очевидно, ещё раз говорим. Стало быть, Ломакина просто возмущается тем, что Джа-ламу арестовывали! И это совершенно не мешает ей несколькими страницами позже описывать зверства, чинимые Джа-ламой. Такое простодушие умиляет.

Гейдар Джемаль
"Революция пророков"
М.: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА, 2003, 368 с.

"В истории, которую мы знаем, истории, полной волнений, бурь, взрывов, войн, не было настоящей революции. Революций было много, всё это были псевдореволюции" (стр. 147) - подобным эпиграфом вполне могла бы быть предварена первая изданная в России книга Гейдара Джемаля. Сразу отметим, что "Революцию пророков", хотя она и представляет собой сборник работ разных лет, можно назвать именно цельной книгой, настолько последовательно скомпонованы эти работы в смысловом отношении. Условно книгу можно разделить на два неравных по объёму раздела, на своего рода "Теорию" и "Практику". К "Теории" можно отнести цикл лекций "Традиция и реальность", прочитанный Джемалем в 1998 году на философском факультете МГУ, и работу "Ориентация - Север"; к "Практике" - всё остальное, то есть отрывки бесед, некоторые статьи, посвящённые анализу современной эпохи и путям выхода из её кризиса, с рассмотрением глубинных причин этого кризиса, и, главным образом, интервью философа Алексею Цветкову, открывающее "Революцию пророков". Оно представляет автора уникальным исключением из ряда других политических деятелей и "властителей дум" - исключением в том смысле, что Джемаль предстаёт перед нами как совершенно цельная фигура, как человек, который, говоря избитыми терминами, доказал себя и словом, и делом.

Путь Джемаля - это путь Воина, истинного революционера, бросающего вызов Системе не в узком политическом или социальном смысле, но Системе на уровне Духа, Системе, как Врагу Духа. Той единственной Системе, которая действительно заслуживает права называться "Системой" с большой буквы. Его жизнь проиллюстрировала бы его взгляды гораздо лучше десятка и сотни изданных книг или многочисленных интернет-публикаций. Его тотальная оппозиция, это нахождение "вне и против общества" (стр. 6) и делает его, собственно, "паролем и знаком качества" (там же) для самых разных, но обязательно протестно и нонконформистски настроенных людей - людей, не приемлющих спокойствия и удовлетворённости благопристойного обывателя, которым профанизм Системы, выражаясь языком Корана, "запечатывает сердца".

Джемаля закономерно не принимают многие деятели ислама, и "Революция пророков" даёт чёткое обоснование этому кажущемуся парадоксу (всё же сам Джемаль - мусульманин-фундаменталист), являясь посланием не только широкого, общечеловеческого значения, но и вызовом современному мусульманскому миру, попыткой очистить этот мир от контрабандно привнесённых в него атрибутов клерикальной практики жрецов: "клерикальный язык навязывает мусульманскому сознанию маразматическую сахарозность, в которой, как в наркотике, расплываются очертания духовной истины. Муллократия стремится превратить умму в терапевтическую общину, где носитель протеста автоматически объявляется безумцем" (стр. 168). Собственно, определение "безумца" как нельзя лучше подходит к самому автору, который противопоставляет мировому консерватизму миссию пророков: "Пророки ниспосылаются человечеству не для того, чтобы вести его к комфортной и сытой жизни, к «всё более полному удовлетворению всё более возрастающих потребностей». Пророки напоминают человечеству, что оно есть глиняное орудие в борьбе духа" (стр. 357).

Потребительское общество с его огромной "глиняной" инерцией, несомненно, будет всеми силами сопротивляться революции. Общество, как некая материальная масса (пусть и обладающая "надчеловеческим", "бессознательным" аспектом, но всё же именно материальная глиняная сырая масса), как общность людей, будет всеми силами пытаться защититься от пророков и от подобных книг, подобно устрице обволакивая чужеродную нематериальную "материю" слоем обманчиво блестящего перламутра. Возвращаясь к началу, можно сказать, вольно развив мысль, что все исторические "псевдореволюции" и были попытками общества остаться без изменений, это были, фактически, революции тех самых клерикалов, которые не "переворачивали всё с ног на голову", как желает того истинный революционер, а, скорее, оставляли "голову" и "ноги" на своих местах, проливая именно ради этого реки человеческой крови - своеобразной "валюты", платы, вносимой за позволение дальнейшего существования устойчивой общественной пирамиды. Подлинный революционер поступить так не может, ибо "революционер - это человек, отмеченный особым качеством экзистенции. Он просто по своей биохимии является носителем экстремальной альтернативы существующему. В некотором смысле революционер - это своего рода посвящённый по рождению, включённый в некое особое, сопряжённое со многими тайнами существования, измерение" (стр. 122).

Для Джемаля двигателем и осуществителем настоящей Революции, Революции как тотального переворота и парадигмы всех изменений, выступает ислам: "Ислам есть сакральная оппозиция Року, а значит, и тому глобалистскому обществу, той мировой системе, которая транслирует фундаментальную антидуховность Рока на земном человеческом уровне" (стр. 360). Он тонко чувствует сущность Единобожия (ханифии) и миссии авраамических пророков монотеистических религий. Принимая мусульманство как революционную программу подобно имаму Хомейни и Али Шариати, Джемаль, однако, проводит чёткую грань различия между монизмом, присущим традиции жрецов - основанной на созерцании и достижении единства восприятия, единства воспринимающего (человека) и Воспринимаемого (как предела восприятия, Великого существа), - и монотеизмом пророков, осенённых Откровением. В то время как Али Шариати, противопоставлявший монотеизм (тавхид) политеизму (ширку), отождествлял при этом монотеизм (тавхид) с монизмом (вахдат), представляя монотеизм как единство Аллаха (Воспринимаемого), природы (восприятия) и человека (воспринимающего). Пророки Джемаля бросают вызов объективному Року (Кроносу, Ураносу, Брахме и т. д.), который, как неоднократно подчёркивает радикальный философ, не совпадает с Богом монотеистов, но является чистой Реальностью, бесконечностью, косой, облачённой в пространство и время.

Джемаль интеллектуальным скальпелем препарирует сущность конфликта, деля человечество на несовместимые и находящиеся друг с другом в непримиримом конфликте половины: на "партию Бога" и "партию Сатаны". Но это не то, что сейчас принято примитивно определять как чисто религиозную проблему войны мусульман против "неверных" - обращаясь к Традиции, Гейдар Джемаль, непроизвольно отвлекаясь от ислама, объясняет, что Революция - явление закономерное и неизбежное, с самого начала Творения заложенное в Традиции: "…Удаление от принципа означает нарастание изменчивости, ослабление формы и нарастание субстанции. На некоем этапе удаления от принципа в мир входит нечестие, обман, субверсия. Форма уже ослабела, затмилась, субстанции стало много, и она начинает пытаться предъявить свои права и перевернуть порядок вещей. Этот соблазн должен прийти в мир, но горе тому, кто его принесёт. Традиция смотрит на революцию как на функциональное, неизбежное на определённом этапе отклонение, вернее, перверсию, неизбежное предусмотренное извращение, которое в конечном счёте будет преодолено и погашено принципом, вечно торжествующим над своей периферией" (стр. 124).

"Революцию пророков", как и любую книгу масштабного мыслителя, сложно воспринимать только через призму религиозных или политических воззрений автора, и зачастую изложение его мысли вырывается далеко за пределы ислама как такового. Ислам, согласно Джемалю - "истинный путь", предлагающий выход из постмодернистского тупика, в который мир был загнан "женской" логикой (то есть логикой, противопоставляемой "мужской" воинской логике), но суть конфликта, или кризиса Реальности, кроется гораздо глубже религии вообще. Бесконечность, отрицающая всё, что "не-она", скашивающая бытие неумолимой косой Кроноса, не является самодостаточной, поскольку, отрицая нечто, она одновременно и утверждает существование этого "нечто". "Сквозь всё бытие идёт чёрный поток уничтожения. Этот чёрный поток уничтожения, пожалуй, главный и основной знак невидимой реальности, того ноумена, который стоит за вещами. Он открывает себя не в том, что встал перед нами как груша, или банан, или как магнитофон, он, этот ноумен, открывает себя в том, что он уничтожает грушу, банан, магнитофон. Всё, что есть, уничтожается. И это единственное обозначение ноумена. Значит, ноумен негативен по отношению к сущему, негативен по отношению к человеку. Ноумен - это то, что губит, это, как представляли себе традиционные индуисты, богиня Кали, увешанная черепами, некая бездна, в которой всё исчезает. Эта бездна действует вокруг нас, она пронизывает вещи. Мы можем себе представить, что весь мир - это некое горящее полено. Огонь невидим, но полено на наших глазах чернеет и съёживается. Этот невидимый огонь есть прямое присутствие ноумена" (стр. 38).

Иными словами, "только смерть реальна". Бесконечное, как безумный садовник, дабы свидетельствовать, что оно "есть", сажает и выращивает цветы, которое само же затем и косит. И отношение к этой косьбе, к этой пронизывающей все измерения смерти, создающей и разрушающей в страшном круговороте, по сути, майю, то есть материю, есть самый точный инструмент для разделения людей на "партию Бога" и "партию Сатаны". Потому что есть два способа обретения бессмертия: воссоединение с Великим существом, с пределом восприятия, то есть монизм - объединение воспринимающего, восприятия и Воспринимаемого (применительно к Воспринимаемому Джемаль приводит красивую метафору "неба без звёзд"), - или же Традиция как попытка "«подружиться» с всепожирающим пламенем ноумена, включить это пламя в свой состав, сделать его своей собственной кровью" (стр. 39). Человек есть порождение этого разделения, изначального дуализма, следствие того, что в "небе без звёзд". Тем не менее, существует некая звезда, позволяющая, с одной стороны, этому небу существовать, а, с другой стороны, радикально нарушающая его гомеостаз, не дающая ему существовать "самому по себе".

Джемаль видит человека механизмом Провидения, неким "свидетелем" (кстати, "шахид", или "мученик", в буквальном переводе и значит "свидетель"), "гносеологическим ружьём" и… сумасшедшим. "Сказать, что человек сумасшедший - это попросту сказать, что человек активно испытывает свою предназначенность для чего-то, что не есть он сам, его непосредственная жизнь, его непосредственные задачи" (стр. 46). То есть если человек - это оружие, инструмент, то сумасшедший - это оружие и инструмент сознательный. Как и для любого философа, человек для Джемаля есть главная загадка, хотя он временами и пытается свести его роль к роли песчинки среди бездны, говоря о Традиции как о "внечеловеческом", и об обществе как о чём-то "надчеловеческом", и человек для него - одновременно порождение, следствие кризиса и разрешитель конфликта, орудие в руках Высшей силы, служащее для установления Существования в глобальном смысле. Чтобы воспринимать, следует быть неравным тому, что ты воспринимаешь, и человек, воспринимая нечто, дистанцируется от объекта восприятия, благодаря свидетельствованию и есть "нечто", а не "ничто". Свидетельствование отчасти отвечает на вопрос Хайдеггера "почему есть нечто, а не ничто?" Грубо говоря, это именно то, что в этологии определяется как уникальное свойство человека ощущать себя субъектом, осознавать себя как личность, отделённую от среды собственным восприятием.

Человек не самодостаточен, как не самодостаточно всё существующее, ибо в центре сущего стоит несущее, то есть носитель - как в центре информации стоит жёсткий диск, или книга, или мозг, на которые эта информация записана. И информация не равна своему носителю. Носитель можно повредить, уничтожить, выбросить, наконец, но информация сама по себе не исчезнет, принцип её не исчезнет. Принцип существует в вечности, носитель же без него - ничто. В человеке нет ничего, что бы принадлежало собственно ему самому, "человек есть не более чем пустая шкатулка, в которой можно найти только то, что туда положили" (стр. 88). И вместе с тем человек не равен тому, что он воспринимает, стремясь при этом стать той вещью, которую он воспринимает, чтобы достичь предела восприятия, чтобы заполнить его ВСЁ, но, слившись с объектом, субъект перестаёт существовать, то есть умирает. Такими парадоксами и их разрешениями (или по крайней мере попытками разрешения) полна "Революция пророков".

Сопротивляясь миссии пророков, поступая по примеру устрицы, человек создаёт профаническое общество, которому как нельзя лучше подходит определение ницшеанского "человеческого, слишком человеческого". Но профаническое общество не может существовать вечно, питаясь кровью псевдореволюций, и миссия пророков - взорвать это общество, чтобы, перевернув всё, сделав чёрное белым, а верх - низом, вернуть принцип к своему началу, то есть как бы нейтрализовать избыток субстанции и установить торжество эссенции. При этом, однако, начало, провозвестник революции есть "восстание земли против неба <…>, воля субстанции превзойти эссенцию" (стр. 126 - 127), которая и перерождается в восстание против Реальности вообще.

Джемаль, естественно, не называет себя пророком, да и вообще не ссылается на себя, но со страниц своей книги говорит "да, я говорящий есть сучок, сбой, завихрение в этой бездне, которая меня уничтожит, но она не уничтожит тот принцип, тот прокол, который дал мне появиться, который даст возможность быть кому-то вместо меня, кто вместо меня будет вновь и вновь свидетельствовать эту бездну. Этот прокол находится внутри самой бездны, внутри самой чистой реальности" (стр. 91). Так говорит Человек Джемаля. Человек - единственное существо, в которое Бог вдохнул Божественный дух, существо, против которого взбунтовался Иблис, сотворённый из ничтожащего бытие огня. Человек, сотворённый из сырой глины, из субстанции, вместе с тем несёт в себе искру, и его задача - раздуть эту искру до той степени, чтобы преодолеть инерцию глины, из которой слеплено современное общество, чтобы, грубо говоря, "доказать" Иблису, что глина - не единственный материал, из которого слеплены люди. Бунт Божественного духа против глины - можно дать и такое собственное определение Революции.

Этот сборник можно было бы назвать книгой о сакральности деструкции, о функции Воина, противопоставленной консервативной функции иерократии и криптоиерократии. "Есть только две глобальных модели, действующих в человеке. Одна - консервативная, связанная с созерцанием, другая - деструктивная, суицидальная" (стр. 149), и сегодня настаёт время второй, разрушительной модели действия, перехода от созерцания и свидетельствования бесконечности к разрушению этой бесконечности. Джемаль приводит слова Сократа: "Умирая, мы выздоравливаем" (стр. 156). И эту функцию выздоровления, а, лучше сказать, врачевания, берут на себя пророки и "одинокие герои", сумасшедшие, чья неустроенность и неудовлетворённость делает из них сподвижников пророков и катализаторов Революции.

Несколько особняком стоит в сборнике сочинение "Ориентация - Север", написанное автором ещё в 80-х годах, представляющее собой собрание взаимосвязанных тезисов, некий законченный метод разделения конфликтующих сторон, "методологию Революции". Возможно, именно в связи со временем своего написания оно выглядит, несмотря на свою художественность и даже поэтичность, самой радикальной частью всей "Революции". Не вдаваясь в подробности, так как в таком случае пришлось бы просто продублировать каждое его предложение, вот лишь несколько работу цитат:

Идея Севера тесно переплетается с идеей самой Революции - Революции, которая в своём самом радикальном воплощении воспринимается именно как путь без ориентиров, путь навстречу холоду, смерти. "Ориентацию - Север" можно воспринимать как гимн суицидальной, деструктивной позиции, как оду тотальному противопоставлению, врачующему абсолютному нигилизму, бунту абсолютной периферии против центра, против мировой оси. Как, впрочем, и всю "Революцию пророков".

Книга интересна не только чисто с философской позиции, как попытка, в частности, разработать методологию различения внутреннего и внешнего, чёрного и белого, объекта и субъекта, но и с позиций социальных и политических, поскольку она представляет социум морской гладью, которая колышется и волнуется под действием неких глубинных, внутренних процессов, невидимых непосвящённому. Объясняя эти процессы, более жестокие и неумолимые, чем всё, что может представить и породить человек, Джемаль вместе с тем как бы "расставляет всё по местам", объясняя природу взрыва Реальности примерно так же, как физик объяснял бы природу зарождения ядерного взрыва и роль в этом каждой молекулы, роль каждого индивидуума, являющегося в призме бесконечности не "вещью в себе", а открытой системой, формирующейся под давлением глобальной Системы и ещё более глобального Хаоса, служащей инструментом, но инструментом вместе с тем не бессловесным, а осенённым Божественным духом. Вряд ли эта книга предназначена так называемому "широкому читателю", и не только в силу её специальности, но и в силу того, что она является сильнейшей пощёчиной этому самому "широкому читателю" (конечно, при том только условии, что он сумеет её прочитать). Но тем, кто сознательно или по чистой случайности склонен дистанцировать себя от "Системы", а также не впадает в панику, услышав словосочетание "политический ислам", "Революция пророков" может послужить по меньшей мере хорошим учебником, а для более "продвинутых" она вполне может стать и настольной книгой. /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Гейдар Джемаль
"Освобождение ислама"
М.: УММА, 2004, 412 с.

Эту книгу, в отличие от предыдущей, можно целиком отнести в разряд "Практики", хотя и в ней автор в значительной мере проявляет себя не только как политический лидер, но и как философ. "Освобождение ислама" ориентировано на "массового читателя" гораздо в меньшей степени, чем "Революция пророков", при том, что работы, представленные в сборнике (книга также является сборником трудов разных лет), большей частью были опубликованы раньше в печатных и интернет-изданиях. Скорее оно адресовано верующим мусульманам или хотя бы людям, интересующимся или специализирующимся на тематике ислама и востоковедения, а также политологам - более детальное и доходчивое рассмотрение того, что из себя представляет так называемый "политический ислам", и какая роль отведена ему на современной мировой арене, вряд ли можно найти где-либо ещё.

В "Освобождении…" Джемаль продолжает развивать мысль об истинной Революции - по сути дела, о всё той же Революции Пророков, на этот раз связывая её с конкретными политическими ситуациями (лучше сказать, с кризисами), складывающимися в постмодернистском обществе, разрываемом на части борющимися за власть международными суперкорпорациями, обществе, которое "в своём «естественном» виде есть манифестация фундаментальной неправды" (стр. 38), и предлагая конкретные пути выхода из тупиковых ситуаций. Естественно, подобные пути (и главный из них - принятие ислама) вряд ли будут приняты "на ура" даже нонконформистски настроенными читателями, но нельзя не признать, что независимо от излагаемых в книге мыслей они изложены предельно убедительно - даже самый ярый противник мусульманства, обладающий вместе с тем хотя бы умеренно радикальными взглядами на Систему, не раз задумается над почерпнутой из неё информацией. И, возможно, пересмотрит некоторые свои позиции, ведь помимо простой притягательности искренности, с которой автор обращается к невидимому собеседнику, есть и вполне объективные причины "доверять" Гейдару Джемалю - прогнозы, сделанные им в 70-х годах насчёт судьбы Советского режима, полностью оправдались.

В свете этого хочется даже "простить" ему довольно туманные намёки относительно знаменитого теракта 11 сентября: "Я сказал, что не только нам, но и компетентным кругам мирового разведсообщества точно известно, кто конкретно организовывал операцию 11 сентября и кто конкретно стоит за этой операцией. Она была организована профессиональными специалистами секретной службы ныне уже не существующего государственного образования. А исполнители - те, кто должны были вести самолёты и погибнуть - это члены давно и хорошо известной спецслужбам международной тоталитарной секты" (стр. 111). Такое замечание, и, тем более, ряд таких замечаний, закономерно рождают подозрения - "широкий читатель" (а отрывок взят из интервью газете "Правда") очень не любит, когда ему вдруг демонстрируется, что кто-то знает больше него, и закономерно полагает говорящего намёками сподвижником "того самого заговора". Ещё большее негодование вызывает предложение "подумать самим".

В целом же "Освобождение ислама" читается много легче "Революции пророков" (ведь интервью газетам изложены гораздо более простым языком, чем лекции на философском факультете, а в сложные отношения между странами вникать всё же проще, чем в отношения человека и Иного), и можно бы было посоветовать начинать знакомство с трудами философа именно с него, но парадокс заключается именно в том, что, не зная духовной позиции автора, крайне сложно понять и, тем более, принять его политические комментарии и прогнозы.

"Революция - это действо Святого Духа, религиозная мистерия, которая невозможна вне религиозного контекста авраамизма" (стр. 39). То есть, фактически мы приходим к тому, что человек на самом деле не "существо политическое", как сказал о нём Аристотель, и не "существо общественное", как называют его этологи, но "существо религиозное", которое вне религии представляет из себя не более, чем пыль на ветру. Религия, монотеистическая религия, как неоднократно подчёркивает Джемаль, есть тот скрытый механизм, который движет человеком, давая ему в виде Откровения импульсы, заставляющие двигаться глиняную массу: "Творец сказал человеку о том, что его история - это экзамен (искра божественного духа должна превозмочь ту глину, из которой человек создан)" (стр. 29). Человечество сегодня, причём не некое абстрактное человечество, являющее себя надчеловеческим союзником Рока, а человечество как люди, сдаёт свой последний экзамен - или, если угодно, пересдаёт экзамен в последний раз. Провалит - и цикл завершится. Согласно Джемалю это должно произойти через 400 - 600 лет.

Рецензируемая книга и предшествующая ей во многом пересекаются - в принципе, они как бы с разных сторон, разными подходами объясняют одно и то же, в них даже встречаются одна и та же статья - "Ислам - сакральная оппозиция мировой системе". В "Освобождении ислама" лидер Исламского комитета вновь остро ставит вопрос об "освобождении" ислама от клерикалов, навязывающих умме ложные ценности и пытающихся вместо Бога (!) держать в своих руках сердца и умы правителей, и приводит в этой связи слова аятоллы Хомейни: "Я могу понять даже проститутку, но я никогда не прощу попов, не прощу духовенство, которое предало ислам, которому нет прощения и понимания" (стр. 10).

Автор книги верит только и исключительно в Откровение, в послание, идущее от Аллаха как от трансцендентного Субъекта, находящегося вне человеческого осознания и вне человеческого коллективного бессознательного - "авторитет должен исходить только от Самого Бога" (стр. 7). Спорить с этим абсурдно (это не спекуляции вокруг заговора спецслужб), это нужно принимать или не принимать: Творец не занимается "убеждением" твари, оставляя ей полную свободу выбора - подобно экзаменатору, давшему в прошлом студенту все необходимые знания и оставившему последнему полную свободу выбора - сдавать экзамен или нет.

Оставаясь предельно радикальным - "высший тип мусульманина, по которому должна выстраиваться вся умма, тип шахида - воина, мученика, героя" (стр. 106), - философ представляет ислам не оголтелой агрессивной религией террора, которой пытаются представить его СМИ, но открытой религией Откровения, противостоящей Дахру (Року), единственной, способной вывести человечество из кризиса и спасти его от неминуемой гибели. Мы не будем останавливаться на этом - роль "спасителя мира" любой верующий припишет именно своей вере, и пытаться поколебать эту уверенность может разве что дурак или сумасшедший, но принять аргументы человека, который прошёл удивительно долгий и славный (не побоимся этого слова) путь, став свидетелем массы знаковых событий истории, несомненно, стоит. Стоит хотя бы потому, что одно слово свидетеля весит больше сотни-другой слов стопроцентно конъюнктурной (в этом не приходится сомневаться) журналистской машины.

Несколько отвлекшись, интересно выделить ту роль, которую отводит Джемаль Достоевскому: "В середине девятнадцатого столетия в России появляется уникальный религиозно-революционный гений - Фёдор Михайлович Достоевский, который резко изменил духовные векторы русской судьбы. Этот человек своей личностью, своим творчеством соединял в себе два аспекта одного великого феномена - религию и революцию" (стр. 40). А Достоевского общество что при его жизни, что уже долгие годы после его смерти называет "сумасшедшим", приписывая ему грехи вплоть до изнасилования малолетней девочки. И, подозреваем, именно это "сумасшествие", сумасшествие перед обществом, сближает мусульманина Джемаля и христианина Достоевского. Получается, что Ислам - это, прежде всего, религия Революции, восстания против Рока: можно не совершать намаз, ни разу в жизни не побывать в хадже, не верить в Аллаха, можно быть атеистом в связи с обстоятельствами и так далее, и при этом быть "Воином духа", состоять в армии, которая противостоит Ничто. Впрочем, об исламе как о виде сознания и инструменте политической борьбы Джемаль пишет неоднократно: "Политическая борьба - это в первую очередь борьба между видами сознания в самом широком смысле слова" (стр. 369).

Тот факт, что за довольно короткий промежуток времени в России были изданы две книги мусульманского лидера (многие называют Гейдара Джахидовича даже проповедником), сам по себе уже довольно примечателен, хотя надежда на то, что понятие "интеллектуальный джихад" заменит в обозримом будущем термин "мусульманский терроризм", не слишком велика. И дело тут даже не в небольшом тираже книг ("Революция пророков" - 3000 экземпляров, "Освобождение ислама" - 5000), а скорее в том, что истерическим выкрикам новостных программ верить гораздо проще, чем "подумать самим", взяв за основу первоисточники. Вряд ли обыватель реально представляет себе мусульманина вне того образа грязного оборванного бородатого мужика с "калашниковым" наперевес, который создаёт ему вездесущий телевизор (видели ли вы, как обращается среднестатистический человек с телевизором, транспортируя его домой из магазина или же при переезде? при случае обратите внимание - так не укутывают даже собственного ребёнка в жестокий мороз). Гейдар Джемаль с его непривычным образом обывателю вряд ли понравится, тем более, что прогнозы он делает весьма и весьма мрачные, одним из которых мы и завершим эту статью: "Впереди - третья мировая война" (стр. 155). /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Остин Аткинсон
"Столкновение с Землёй. Астероиды, кометы и метеориты. Растущая угроза"
СПб.: АМФОРА (серия "Эврика!"), 2001, 399 с.

Существует угроза столкновения Земли с каким-нибудь блуждающим космическим телом. Угроза реальная. Угроза более чем реальная. Более того: "Даже те кометы и астероиды, которые не направляются прямым курсом к Земле, могут спровоцировать другой удар - социальный, экономический, а, главное, эмоционально-психологический" (стр. 148). Последствия же катастрофы, последующей за столкновением - если космический пришелец окажется "достойным" соперником, - ужаснейшие. Человечество может просто-напросто исчезнуть, в буквальном смысле слова быть стёртым с лица земли. Что там ядерные войны, хотя ущерб от падения на Землю небесных тел для наглядности исчисляется Хиросимами: "Самая страшная из всех сил, с которыми мы сталкиваемся, - не жалкие диктаторы или злобные террористы, а сама природа" (стр. 194). Но человечество почему-то считает эту угрозу космической бомбардировки не самой существенной и тем более актуальной. Нужно очнуться от этого блаженного забытья и начать предпринимать решительные действия - при сегодняшнем уровне технического прогресса предугадать и даже предотвратить столкновение Земли с космическим убийцей человечеству вполне по силам. А иначе будет поздно. Таково вкратце содержание книги Остина Аткинсона.

И на всех её страницах он ни на шаг не удаляется от избранной темы - даже детали его биографии, которых в книге предостаточно, так или иначе связаны с угрозой из космоса. Для осознания читателем значимости затронутой темы Аткинсон использует всевозможные методы. Он излагает своё видение истории Земли и человечества, и хотя выводы, делаемые им, не столь ужасающи, но они очень даже впечатляющи: "Кажется невероятным, что одно или несколько столкновений Земли с небесными телами направляли ход человеческой истории" (стр. 102); "Не все результаты таких столкновений несли одно зло - наше общество, каким оно является сегодня, есть, по крайней мере отчасти, продукт небесных событий" (стр. 134). Впрочем, есть констатации и пожёстче: "Мы продолжаем жить так долго лишь благодаря чистой случайности" (стр. 42).

Использует Аткинсон и приёмы, рассчитанные разве что на детей и сентиментальных людей: чтобы читатель, не осознающий угрозы "пришельцев" из космоса, проникся ей, он подробно расписывает, что ощущал, что предпринимал - точнее, пытался предпринять - динозавр, когда 65 млн. лет назад на Землю упал астероид или комета (стр. 52). А если кто не проникся страданиями динозавриков, то в начале седьмой главы "Обратный счёт до столкновения" Аткинсон по секундам расписывает состояние человека, осознающего, что сейчас наступит конец (стр. 230). Биологические и эмоциональные подробности бесстрастны, как скальпель хирурга. Вот только наркоза Аткинсон не делает.

В число его методов воздействия входит не только наука с её фактами, но и литература: вторая часть книги (меньшая по объёму) призвана эмоционально поддержать и даже усилить то, что было совершено в первой логикой и фактами. Аткинсон называет её сценарием, не уточняя, каким именно, вполне возможно просто сценарием развития событий, но на киносценарий это произведение вполне тянет. Его структура стандартна для романов-катастроф: развивается несколько сюжетных линий, описываются совершенно разные люди, всевозможные отношения и ситуации между ними - и вдруг ничего из описанного больше нет. Аткинсон не скупится на смерти своих героев, не скупится на мрачные и пронзительные краски для их описания. Оставшиеся же в живых ощущают только безысходность: "Никаких спасительных партий, никаких спасителей верхом на белых конях, никаких вертолётов, если уж на то пошло" (стр. 334). Так же, как и научную часть книги, сценарий можно было бы назвать жестоким, если бы не реалистичность рисуемой им картины - иначе и быть не может. Впрочем, финал сценария также банален для романов-катастроф - среди смертей и ужасов молодая женщина ждёт ребёнка, ребёнка новой Земли. Ну, да, надо же было хоть какую-то надежду дать людям. Вообще же Аткинсон не лишён писательского таланта, в частности, описание сражаемого осколками кометы Юпитера заслуживает всяческих похвал - очень поэтичный эпизод.

Видимо, раздражённый непонятливостью людей, не желающих видеть и осознавать угрозу с неба, Аткинсон частенько позволяет себе нелестные отзывы о человеческом племени, о его обществе: "все перемалывающая машина процесса демократизации общества" (стр. 22); в другом месте он заявляет, что "все мы являемся стадными существами", и далее практически всю разумную деятельность человека сводит к "проявлению человеческого стадного сознания" (стр. 51); или вот такой пассаж: "В определённом смысле, мы начинаем понимать ценность коллективных усилий, демонстрируемых насекомыми" (стр. 136). Но Аткинсон вовсе не мрачный мизантроп, частенько он выражает и надежду, что люди, наконец, прислушаются к его и ему подобных голосам, а когда речь заходит о необходимости гласности угрозы космического "вторжения" - ведь все правительства и военные замалчивают эту тему, тогда как "разговоры шёпотом - самая опасная вещь" (стр. 242), - тут он даже склонен идеализировать как людей вообще, так и работников СМИ в особенности. Почему-то он уверен, что при оглашении сведений о приближении убийцы из космоса паники и хаоса всё же удастся избежать.

Скорее всего, это является следствием того, что Аткинсон общается только с людьми своего круга - образованными, культурными, начитанными, вежливыми, интеллигентными, состоятельными и т. д. и т. п., а что делается в массах, он понятия не имеет (в его сценарии, кстати, не задействован ни один представитель рабочего класса - одного только среднего класса). Остин Аткинсон - если не слепой интеллигент, то как минимум подслеповатый. Все учёные в большей или меньшей степени несведущи относительно "обычной жизни", а Аткинсон - учёный до мозга костей. Об этом говорит не только обилие справок о научных достижениях (и здесь автор демонстрирует себя ярым поборником индустриализации и коммерциализации космоса) и о всевозможных интригах в научном мире, но и остервенелые нападки на всё то, что мешает учёным заниматься своей работой. В начале книги объектом негодующих излияний служит труп Инквизиции (стр. 22), по мере же вырисовывания ситуации становится ясным, что сегодня главные враги учёных - политики. И здесь Аткинсон не скупится на эпитеты: "Политик - это зверь, который питается исключительно ощущаемой потребностью" (стр. 158); "Каждому политику в той или иной степени свойственно умение напускать туману, прикрываться пустой болтовнёй, прятаться позади всяких non sequitur [букв.: не следует (из этого) не относится к делу (лат.)] и метафор" (стр. 162). Вердикт его следующий: "Невежество и политический идиотизм - вот что может нас ждать в будущем" (стр. 190).

Стремясь разворошить осиное гнездо врагов его идеи, Аткинсон становится самым настоящим конспирологом: в пятой главе "Ложь, подлая ложь и заговор?" он исследует технические достижения в области военной техники, использование которых способно предотвратить гибель цивилизации, и гневно бичует утаивание этих достижений. Здесь всевозможные технические тонкости переплетаются с политическими нюансами, причём Аткинсон приводит очень много деталей, и даже лишних. Вообще, складывается впечатление, что, подобно отечественным исследователям психотропного оружия из патриотического лагеря, он слишком увлекается. Сам конспиролог, разумеется, так не думает.

Как и положено книге о судьбах человечества, "Столкновение с Землёй" не лишено философствований. Затронут даже Всевышний: "Если Бог действительно создал их [космических бродяг - астероиды, кометы, метеориты] и если у Него есть какая-то невероятная математическая модель, учитывающая их малейшее движение, тогда Он, может быть, даже знает, когда именно произойдёт уничтожение человеческого рода" (стр. 29). В целом же Аткинсон относится к Богу так же, как и практически все учёные, т. е. как к имеющей огромное количество приверженцев гипотезе. При обсуждении вопроса о панспермии (гипотезе занесения жизни на Землю из космоса) он, в частности, замечает: "Бог в данное время выигрывает спор, и количество его сторонников исчисляется миллиардами" (стр. 75).

Книга, видимо, в большей степени рассчитана на британцев, соотечественников автора, потому что он часто обращается к болезненной для британского честолюбия истории с коровьим бешенством, а в литературной части описание катастрофы сконцентрировано на Англии. На самом деле это нормальное явление, когда автор самозабвенно описывает трагическое будущее своей родины - делается это из любви, как это ни парадоксально.

В целом же "Столкновение с Землёй" предназначено всем мыслящим людям, и в первую очередь молодёжи - Аткинсон открыто агитирует студентов вступать в ряды борцов с космическими "пришельцами". Да, он далеко не одинок в борьбе за спасение нашей планеты, но пока их, борцов, явно недостаточно для достижения какой-то ощутимой победы. Аткинсон подробно расписывает, как можно спасти Землю, что для этого нужно делать, в каком направлении вести исследования. И что-то уже делается. Где-то кто-то копошится. Тем не менее, при чтении книги не пропадает ощущение, что она - глас вопиющего в пустыне.

Несомненно, автор верил, что его книга что-то изменит. Торопился с её написанием. Нервничал. И вот его книга издана. Переведена на другие языки. И что? Автор послесловия - майор Космической Охраны Великобритании Джонатан Тэйт - призывает читателей писать о рассмотренной в книге проблеме своим депутатам, членам парламента… Представляете, нашим депутатам о кометах написать? То-то и оно. Впрочем, может, у них что-нибудь получится.

Жорж Батай
"Литература и зло"
М.: ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, 1994, 165 с.

Как и всякое значительное философское произведение, книга Жоржа Батая находится вне времени ("и пространства", хочется добавить сразу, - да, пожалуй, что и вне пространства тоже). И пусть она была бы написана сто, двести, а то и тысячу лет назад, она, как принято говорить, не потеряла бы своей актуальности и сегодня, и завтра. Не имеет значения даже то, что тысячу лет назад ещё не родились Бодлер, Мишле, Сад и многие другие, о которых идёт речь в книге - Батай разыскал бы других, рождённых в то время, и использовал бы их творчество для иллюстрации своих идей. Потому что эта книга - вовсе не сборник жизнеописаний и не литературоведческое исследование широко и не слишком широко известных авторов. Это вообще ни в коем роде не исследование людей и их творчества - это исследование Зла. Зла посредством Литературы и самой Литературы как формы выражения Зла, потому что именно про Литературу Батай говорит: "Литература - основа существования или ничто. Она является ярко выраженной формой Зла - Злом, обладающим, как мне думается, особой, высшей ценностью. Этот догмат предполагает не отсутствие морали, а наличие «сверхнравственности»" (стр. 15).

Что касается самого автора, то сложно дать однозначное суждение как о нём самом, так и о его творчестве - помимо философских работ, Батай писал практически всё - от статей по нумизматике до скандальных порнографических романов (которые он неизменно подписывал псевдонимами). В его книгах чувствуется сильное влияние сюрреализма, хотя сам он никогда открыто не причислял себя к сюрреалистам, при этом Камю считал его экзистенциалистом, а Сартр - мистиком. Все они были, конечно же, по-своему правы, и в равной мере каждый из них ошибался, полагая Батая приверженцем некоего направления, в то время как он лишь использовал каждое из этих направлений для доказательства своих идей.

Литература для Батая - не самоцель, но средство, стержень, на который опирается его философская мысль. Это край пропасти, взлетая с которого, идея устремляется к невозможному и недостижимому. По сути дела, литература становится лишь формой стремления к недостижимому через слово как через субстанцию, самую динамическую и подвластную гению, но вместе с тем и самую эфемерную, ускользающую. Подлинный мистицизм заключается в том, чтобы посредством языка, так хорошо знакомого каждому и кажущегося таким простым и понятным, шагнуть через грань осознанного в неосознанное, перейти в область запретного, ворваться в сферу того, что отрицается не только преходящими моральными догмами, но человеческим естеством вообще. Это не локальный "бунт против системы" или даже "Системы", но бунт против Бытия, и вместе с тем утверждение этого Бытия, утверждение жизни через смерть, нравственности - через сверхпорок и, наконец, Добра через Зло. "Это бунт Зла против Добра" (стр. 21).

Батай не зря выбирает своими героями вовсе не монстров в человеческом плане - тот, кто глубинно познал Зло, по определению не может быть чудовищем с человеческой точки зрения - ему это просто ни к чему. Грубо говоря, загребая веслом влево - поворачиваешь свою лодку вправо. Так, маркизу де Саду вовсе не нужно было становиться прообразом своих кровожадных персонажей, дабы утвердиться во Зле (в какой, право, мелочи его обвиняли!). Люди, исследуемые Батаем, утвердились во Зле нечеловеческом, во Зле, противопоставляемом не мелким человеческим ценностям, а самому Богу. Они мечтают об "изваянии невозможного" (стр. 43).

"Так же, как некоторые насекомые в определённых условиях скопом направляются к лучу света, все мы устремляемся в область, противоположную той, где царит смерть. Пружиной человеческой деятельности является обычно желание достичь пункта, максимально удалённого от похоронной сферы…" (стр. 51). Это - Добро. Но на протяжении книги мы встречаемся лишь с теми, кто повернулся спиной к лучу света, и предпочёл двигаться в прямо противоположном направлении жизни - к смерти и в саму смерть, с теми, кому "ценны все пути, позволяющие ближе подойти к самому объекту нашего ужаса" (стр. 55). Рай и Ад для таких людей поменялись местами, их более не влечёт тот "рай", которого жаждут их соотечественники и современники, они стремятся в свой Рай через проклятие: "Самому Жене хватает честности признать, что детская каторга была местом, где он получил адское удовольствие, ставшее для него райским" (стр. 134)

Эмили Бронтэ, Бодлер, Мишле, Блейк, Сад, Пруст, Кафка, Жене - все они предпочли путь смерти, проникнув с помощью искусства в запретное пространство, а, значит, в пространство трагическое, которое Батай называет сакральным. Их жизни трагичны не потому, что были полны каких-то грандиозных потрясений - та же Бронтэ всю жизнь провела в тихом кругу семьи - но тем, что на них стоит печать той мрачной сакральности, что связывает их с запредельным, в которое заказан путь обыкновенному человеку. Сакральное пространство представляет собой чистое и незамутнённое Зло - проникнув в него, человеческое начало попросту теряется, лишившись привычных ориентиров. Отсюда и некая потерянность всех этих своеобразных "адептов Зла" - Бодлер не может смириться с необходимостью работать и жить обычной обывательской жизнью, Кафка вечно бежит от влияния отца, неспособного принять его занятий литературой, Эмили Бронтэ угасает в тридцать лет (о внешней безоблачности её жизни мы уже упомянули), оставляя после себя лишь одну книгу и несколько стихотворений, а великого бунтаря де Сада не вызволяет из тюрьмы даже революция, поскольку его бунт стоит над человеческим бунтом, и человеческий бунт ему, таким образом, не союзник.

О Саде Батай пишет: "Суть его произведений - разрушение не только предметов и жертв (которые находятся там только для удовлетворения буйной потребности отрицать), но и самого автора вместе с его произведениями" (стр. 78). На самом же деле это определение применимо в равной степени ко всем рассматриваемым в "Литературе и Зле" мастерам слова. Все они излагают теологию Злобы с жестокостью, раскрывающей чистоту Зла, некое откровение Сатаны, а не видение маленького облезлого чертёнка, которого люди зачастую по невежеству склонны принимать за настоящего повелителя ада. Если попытаться дать уж совсем краткое определение изучаемым личностям, то все они - пророки Зла. И все они являются таковыми неосознанно, ибо пророком осознанно быть вообще нельзя - все они живут в кошмаре или в озарении, и почти всегда эти понятия сливаются в их случае воедино.

Осуждение политики - "«отвратительные придурки» - депутаты большинства" (стр. 93), - осуждение работы, социального устройства, людей, наконец - всё это вторично. Первично осуждение вообще, вынесение себе приговора и достижение невозможности через абсолютное отрицание. Что заранее обречено на неудачу, как и любая попытка человеческого существа коснуться Абсолюта. Именно в этом, пожалуй, не склонные к размышлению и больше озабоченные "нормальной жизнью" люди во все времена видели несомненный вред любой философии.

Книга снабжена обширными комментариями и пояснениями, способными ввести "в курс дела" даже самого непосвящённого читателя, - в этом смысле её можно было бы порекомендовать "начинающим". Впрочем, издательство говорит само за себя - скорее всего, она предназначается по большей части студентам гуманитарных факультетов МГУ. Однако тираж - 20 000 экземпляров, мягко говоря, поражает. Неужели в мире действительно есть такое количество говорящих по-русски людей, которых может заинтересовать попытка перейти черту реальности? /Зорин Л. Ю./ К содержанию

"Так говорил Саддам"
Составитель: В. А. Пруссаков
Екатеринбург: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА, 2004, 304 с.

Человеческая психология и законы книжного (кино-, шоу- и т. д.) бизнеса переплетены слишком тесно, чтобы при оперировании одним не обращать внимания на другое. Несомненно, книгу про Саддама Хусейна покупали бы и так (мы-то уж точно приобрели бы её в независимости от ситуации), но после низложения и странного "ареста" "Великого Диктатора" (в прессе уже мелькнуло заявление какого-то американского морпеха, утверждавшего, что на самом деле Саддама нашли совершенно в другом месте, что на самом деле он отстреливался из автомата, даже одного американского солдата убил, а кого там из высохшего колодца достали - он не знает) спрос на книги и вообще на любую информацию о нём возрос, - поэтому можно издать даже и такую компиляцию.

Первый раздел состоит из единственного, зато очень длинного (100 страниц) очерка "Саддам Хусейн - эскиз к политическому и психологическому портрету". Это немного грустный рассказ о человеке, который проиграл просто потому, что - по наивности? - не разглядел, в общем-то, довольно очевидных вещей. Написан он в привычном для Пруссакова стиле (авторство статьи нигде не указано, но сомнений оно не вызывает) - плохо скрытая симпатия к герою и богатый фактический материал о нём. Конечно, неудивительно, что "die hard" гитлерист найдёт национал-социализм где угодно, но в подаче Пруссакова параллели между НСДАП и БААС (Партии Арабского Социалистического Возрождения) выглядят убедительными. Тем более, потом они подкрепляются высказываниями самого Саддама Хусейна (в первую очередь приведёнными в главе "О социализме"). Действительно, почему арабскому национал-социализму нужно отказывать в праве на существование? Это настоящий арабский национал-социализм - и никуда от этого не деться.

Так же, как имя Гитлера, на протяжении всего изложения жизненного пути Хусейна упоминается и имя Сталина. Однако, если с первым иракского лидера объединяют схожие события и переломные точки в биографиях, то со вторым Хусейн чаще всего сравнивается именно с точки зрения тактики и методов работы. В то же время никак нельзя сказать, что Хусейн копировал или хотя бы просто ориентировался на одного или на другого - Саддам Хусейн есть Саддам Хусейн, а никакой не "второй Гитлер" и т. д. и т. п. Всё дело в том, что вариантов формирования, равно как и деятельности "Великих Диктаторов" не так уж и много - в известном смысле можно даже говорить о некоем "шаблоне судьбы".

Издатели книги о Саддаме Хусейне, видимо, во избежание возможных обвинений в разжигании чего-то там, решили предварить все тексты обращением к читателю на обложке, в котором ему предлагается самому определить, кем на самом деле был Саддам Хусейн. Мол, вот факты, мозги у вас, надеемся, есть, так что мы как бы и не при делах - решайте сами. Для упрощения задачи Пруссаков предлагает эскиз - немного предвзятый, но всё же. Короче говоря, рецензируемая книга о Саддаме Хусейне - это что-то вроде детской "раскраски": как зарисуешь бумагу между контурными линиями, так и будешь смотреть на получившиеся картинки.

Вот что получилось у нас. Впрочем, сначала отметим, что в разделе "Так говорил Саддам" - как и при изложении любой партийной идеологии - очень много повторов, так что иногда даже скучно читать. Второе замечание несколько расползётся, но оно важное с точки зрения критики. Отрывки из речей, статей и заявлений Саддама Хусейна всё-таки стоило датировать, потому что, если уж читателю предлагается самому составить своё мнение о "Великом Диктаторе", и при этом показывается, что его политика и стратегия претерпевали постоянные соответствующие жизненной ситуации изменения, то необходимо предоставлять всю информацию. С этой позиции, между прочим, "Так говорил Саддам" не идёт ни в какое сравнение с одно время бывшей нашей любимейшей книгой "Маоизм без прикрас" (М.: ПРОГРЕСС. 1980, 286 с.).

Вот, кстати, высказывание Хусейна в духе Мао - ведь его, так же, как и Ленина, Саддам "изучил, пожалуй, лучше других марксистских лидеров" (стр. 27): "Если потребуется для защиты одного километра иракской земли принести в жертву кровь пяти иракцев, то, исходя из этого критерия, мы воспитаем столько патриотов, сколько потребуется для сохранения всего арабского мира с его благородными социальными, политическими и гуманными идеями" (стр. 138). У Мао, впрочем, высказывание более брутальное: "Если половина человечества будет уничтожена, то ещё останется половина, зато империализм будет полностью уничтожен, и во всём мире будет лишь социализм, а за полвека или за целый век население опять вырастет даже больше чем наполовину" (стр. 237, ук. изд.). Ни у Гитлера, ни у Сталина, с которыми Пруссаков постоянно сравнивает Хусейна, таких высказываний нет. Они так думали, это несомненно, но вслух никогда не говорили (Гитлер, впрочем, позволял себе аналогичные по духу высказывания во время краха Третьего Райха, но их можно и не считать - ситуация вынудила).

Итак, портрет Саддама Хусейна. О противоречивости его личности - а именно эта особенность его характера и даёт всем повод ломать голову над тем, кем же он, собственно, был - красноречивее всего, на наш взгляд, говорит отношение "Великого Диктатора" к курдской проблеме, выраженное в следующей фразе: "Единство народа и превращение Ирака в большой дом, в котором иракский флаг развевается выше остальных флагов, не означает запрета курдскому народу отстаивать свои права в рамках большого дома и под государственным стягом" (стр. 108). И противоречивость заключается вовсе не в том, что в своем взгляде на проблему курдов Саддам совмещает два противоположных подхода к ней, а в том, как именно он их совмещает: "жить вы будете под иракским флагом, но, пожалуйста, сражайтесь за свои права" или "сражайтесь, пожалуйста, за свои права, но жить вы будете под иракским флагом"???

К проявлению же этой противоречивости (не стоит ли её, впрочем, назвать просто-напросто следствием условий постмодерна, в котором все мы живём?) можно отнести и "демократическую тоталитарность" инструмента Хусейна - партии БААС: "Каждый гражданин, преданный своей родине, любящий и защищающий свой народ и его труд, верящий в революцию, по-своему является баасистом" (стр. 123). Т. е., опять же, формально ты можешь и не быть баасистом, но фактически получится, что ты есть самый настоящий баасист. Хитро. Вроде как и свободен, а на самом деле особенно и не порыпаешься.

Но, с другой стороны, несмотря на такое сердечное и гостеприимное заявление, всякое панибратство исключается: "Связь руководства с массами достигается различными путями. Основной путь заключается в контактах руководства с авангардом, который является основным связующим звеном руководства с массами. Но авангард не должен общаться с массами, как это делает рядовой член партии. Не надо, чтобы авангард сидел в кофейнях «Шейх Омар» или в других народных кофейнях, чтобы привлечь кого-либо на свою сторону" (стр. 129). По этой же теме замечание о партийной дисциплине: "Строго наказывайте тех, кто сообщает низшим звеньям о рассматриваемых на собраниях вопросах" (стр. 133). Т. е., "демократия" "демократией", народ народом, а "the inner circles" (правящие круги) должны оставаться "inner" (внутренними). Или, называя вещи своими именами - народ должен знать своё место. Вот именно: "Революция - это не корь, которая косит всех подряд. От революции нет прививки. Она всегда действует избирательно" (стр. 147). Эта цитата, кстати, уже совершенно не в духе Мао.

Замечание об отмеченной выше недальновидности Саддама: "Строительство социализма, в соответствии со взглядами Партии арабского социалистического возрождения, вызывает сильное противодействие со стороны многополярных международных сил, особенно мы мешаем американцам" (стр. 168). Эх, если бы международные силы действительно были "многополярными", то, глядишь, Саддам и поныне преспокойно восседал бы себе на троне и работал на благо арабской нации. Но мир-то - однополярный, и слетел Саддам со своего трона потому, что выбивался из этой однополярности, мешал ей.

Метафору о троне можно развить и дальше, но уже вне всякой связи с одно- и многополярностью мира. Саддам и на народ опирался, и на ислам, и об отношениях с соседями, тем более арабскими, заботился, сюда же, пожалуй, следует отнести и благоразумную политику неприсоединения. В общем, иракский лидер делал практически всё, что и положено делать подлинному царю-монарху, заботящемуся о своих подданных. Жестоко и порой опрометчиво - как и любой восточный правитель - но всё же делал. Однако, не было при этом в его власти ни грамма сакральности - апелляции Саддама к исламу были вызваны исключительно практическими соображениями. Поэтому, строго говоря, он и был обречён на поражение. Он был обречён проиграть более сильному сопернику - пускай этот соперник и превосходил его исключительно по количественным позициям, а по качественным не годился даже в подмётки иракскому режиму. Но "качество" власти Хусейна не было доведено до своего логического (точнее - внелогического) конца, поэтому он и проиграл количеству.

Как и все диктаторы, Хусейн был идеалистом, в некоторой степени даже оторванным от реальности: "Клянусь Аллахом, когда народы избавятся от империалистов, у них не будет никаких проблем!" (стр. 105). А вот вообще шедевр нулевого аркана Таро: "Когда дружеские взаимоотношения строятся на благородных помыслах, то души как бы парят. Позволю себе некоторое отступление, чтобы выразить свой взгляд на проблему настоящей дружбы. Известно, что за «круглый стол» можно посадить самых разных политиков, вести какие угодно дискуссии, обмениваться мнениями по самым щепетильным вопросам. Но никогда нельзя посадить за «круглый стол» души, ибо душа преодолеет земное притяжение, воспарит над политикой, над нашими пристрастиями" (стр. 172).

Третий раздел книги - "Так говорили о Саддаме". Из двадцати двух собранных высказываний о Саддаме Хусейне ("Враги и друзья о Саддаме Хусейне") самое пафосное принадлежит нашему соотечественнику Александру Проханову. Впрочем, может, на самом деле оно не пафосное, а поэтическое. Нет, всё-таки пафосное. И что же можно сказать о Хусейне, исходя из всех этих высказываний? Да ничего - каждый мерил иракского лидера своим аршином из своего кабинета. Кому он мешал - те ругали, кому был выгоден - те хвалили. Ничего необычного.

Из подраздела "Саддам в материалах российской прессы" самые интересные статьи - это "Чего хотел Саддам Хусейн?" Сергея Плеханова и его интервью с Саадуном Шакером, создателем службы безопасности "Мухабарат". Остальные статьи (три того же Плеханова и по одной Пруссакова и Владимира Гончарова), в принципе, повторяют материал, изложенный в двух первых названных работах Плеханова и в "Эскизе" Пруссакова - если только некоторые детали подаются более подробно.

Сергей Плеханов (по сути - соавтор Пруссакова в этом сборнике) относится к Саддаму тоже, можно сказать, с почтением, но это почтение подаётся через фильтр иронии. Пруссаков же совершенно не стесняется выказывать своей симпатии к Саддаму Хусейну, поэтому в сравнении с Плехановым он выглядит более эмоциональным. Есть у них и оценочные расхождения. Например, когда в 1973 году на сирийско-израильский фронт был переброшен иракский экспедиционный корпус, по Плеханову эти "20 тысяч солдат, прибывших на подмогу Сирии, существенно изменили ход событий на этом театре войны" (стр. 212), тогда как по Пруссакову "военное вмешательство Ирака не оказало никакого влияния на ход войны, и его можно считать просто жестом солидарности" (стр. 40). Оценки войны Ирака с Ираном 1980-1988 расходятся ещё более разительно: по Пруссакову "военная стратегия Саддама ясно показывает, насколько он не хотел нападать на Иран" (стр. 58), тогда как Плеханов говорит, что "вторгаясь на территорию Ирана, иракское руководство рассчитывало на лёгкую победу" (стр. 220). Понятное дело - в истории любого режима - тем более заслуживающего определение "диктаторского" - много не только белых пятен, но и маслянистых, которые при взгляде на них под разными углами и при различном освещении дают совершенно несхожие картины.

Как бы там ни было, приведённые в этом подразделе материалы, равно как и упомянутое выше высказывание Александра Проханова, показывают, что дорог Саддам Хусейн сердцу русского человека. Вот почему, скажите, если мы говорим "Гитлер", "Сталин", то иракского лидера чаще всего мы называем просто "Саддамом"? Да, "Адольфа" иногда позволяем себе, но "Иосифа" - точно никогда. Зато Саддам - другое дело! Книга-то тоже по имени называется: "Так говорил Саддам". Саддам! Славный человек! /Para Bellum/ К содержанию

"Последние пионеры"
Сборник современной прозы и поэзии
М.: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА, 2003, 352 с.

С. Н. Семанов
"Нестор Махно. Вожак анархистов"
М.: ВЕЧЕ (серия "Досье без ретуши"), 2005, 384 с.

Имя Махно в наше время непопулярно. Как, впрочем, и сами идеи анархизма, имеющие хождение разве что в ультра-маргинальных кругах - "не катит", грубо выражаясь, анархическая идеология в условиях насквозь капиталистического общества. Любая оппозиция есть продукт своего времени - для любой оппозиции требуется почва, слабина в существующем строе, та точка, на которую придётся максимальное давление и через которую в конечном итоге прорвётся "праведный народный гнев". На пороге XXI века такой точкой приложения максимальной силы стал ислам, и теперь говорят о "мусульманском терроризме", утверждая, что раньше такого ужаса человечество не знало. Если взглянуть на историю трезво, выяснится, что знало, и знало очень хорошо.

Одним из тех, кто показал человечеству, чем может обернуться перегрев общественной системы (заметим, любой общественной системы, потому что в любой общественной системе рано или поздно наступает кризис, требующий радикальных изменений), был Нестор Махно, более известный как Батька Махно, возглавивший многотысячное народное войско в 1919 году и в отсутствии реформ сверху сам творивший тот суд, который считал справедливым.

Сейчас трудно однозначно говорить о том, был ли Нестор Михненко (настоящая фамилия Махно) прав, или он чудовищно заблуждался - любой исторический источник, касающийся этой темы, останется всего лишь историческим источником, а не машиной времени, способной перенести нас непосредственно на место событий. Но в одном можно быть уверенными наверняка - Махно неизменно и беспрекословно следовал своему девизу: "С угнетёнными против угнетателей - всегда!" И беспощадно убивал во имя этих слов - счёт его жертв (хотя лучше сказать, что жертв не его, но времени, орудием которого он вольно или невольно стал), по утверждению автора книги, шёл на миллионы.

Книга эта во многих смыслах замечательная - взять хотя бы то, что для составления достоверного портрета своего героя Семанов долгое время переписывался с его вдовой, Галиной Кузьменко, ездил к ней, записывал разговоры, многие годы провёл в архивах, и вообще можно сказать, что Махно стал делом всей его жизни (это, к слову, не первая его работа о знаменитом Батьке). Естественно, по этой причине не избегает он и попыток как-то "обелить" своего героя, постоянно повторяя, что Махно был в общем-то не виноват в тех зверствах, которые творил - просто обстоятельства так сложились. Правда, Семанов этим не злоупотребляет, и обвинить его в недостаточной объективности сложно - он в полной мере владеет научным методом (равно как и писательским талантом), то есть приводит как доказательства своих выкладок, так и их опровержения, и на страницах "Нестора Махно" соседствуют такие диаметрально противоположные замечания, как "Нестор Махно являлся убеждённым и стойким анархистом, оставшись таковым до конца дней своих" (стр. 46) - это слова самого Семанова, и "Батька очень часто менял свою окраску и был настоящим хамелеоном…" (стр. 55) - это уже слова некой Н. Сухогорской, "интеллигентки", которые менее добросовестный исследователь попросту отбросил бы, чтобы не портить общей картины.

Также, говоря об авторе, интересно отметить его неприкрытую неприязнь к малороссам. Создаётся вообще впечатление, что он считает Махно по духу русским, и ставит ему чуть ли в заслугу незнание украинского языка: "Очень выразительная зарисовка младшей прислуги самостийников, балакающих на своей убогой «мови», которую даже природный малоросс Махно не знал и знать не желал, разговаривая, как и его товарищи, на чистом русском языке. Это комично напоминает, как нынешние «незалежные» президенты и министры спешно стали выучивать «мову», запрещая при этом русский язык" (стр. 60-61), "…Так пусть же на знамени самостийников красуются Мазепа, Петлюра и Бандера. Они все были против России и служили Западу" (стр. 9). Красноречиво.

"Трудно сыскать во всей мировой истории другого такого знаменитого деятеля, о котором сохранилось бы в людской памяти столько выдумок, слухов и прямых лживых преданий, как о нашем герое" (стр. 22). Действительно, если о тех же Петлюре и Мазепе мнение может быть лишь однозначным - либо резко положительным, либо резко отрицательным, то о Махно судить гораздо сложнее, и здесь невозможно применить дефиниции "хорошо" и "плохо". Махно был последовательным анархистом, хотя в воспоминаниях, приведённых в конце книги, признаётся: "Одно меня угнетало - это отсутствие у меня надлежащего образования и конкретно-положительной подготовки в области социально-политических проблем анархизма. Я глубоко это чувствовал и осознавал" (стр. 245). Однако, незнание идей того же Бакунина ничуть не повредило Махно в воплощении этих идей в жизнь… Вернее, лишь в попытке воплощения, так как анархия всё же не восторжествовала окончательно. Но внутри лишённого всяких штабов и дисциплины воинства Нестора и среди чинимого им, будем называть вещи своими именами, беспредела, принципы "Анархия - мать порядка", "Салют и Бомба" (приветствие испанских анархистов XX столетия) и "всякий процесс разрушающий есть процесс созидающий" реализовывались в полной мере.

Будучи человеком "политически необразованным", Махно фактически оказался вне политики - возможно, именно это его и погубило, дав возможность советской власти уничтожить его движение. Несомненно, такой человек, как Махно, был крайне опасен для любой политической партии, пусть даже и радикальной, и большевики понимали это слишком хорошо. Сам он писал: "…нет партий, нет групп, нет политических организаций, а есть кучки политических шарлатанов, которые во имя личных выгод и острых ощущений на путях достижения своих целей уничтожают трудовой народ…" (стр. 74). Словам, написанным кровью, следует верить, как никаким иным, а Нестор Иванович писал кровью в прямом смысле - каждое своё слово он подтверждал человеческими жизнями: "Не обходилось дня без расстрелов. Одними из первых были расстреляны пять большевиков, служивших в армии Махно, в том числе видный местный большевик Полонский. Потрясающее впечатление на обывателей произвёл расстрел начальницы гимназии Степановой, старухи, уличённой будто бы в сношениях с добровольцами, находившимися по ту сторону Днепра. Достаточно было доноса, что то или иное лицо укрывало у себя добровольцев, - и это лицо уже не возвращалось из контрразведки, а труп его можно было найти на берегу Днепра; десятки трупов торчали из воды, прибитые к берегу или небрежно брошенные на неглубоком месте" (стр. 93). Махно лично принимал участие во многих расстрелах, и, несмотря на все его оправдания Семановым, его без сомнений можно назвать жестоким человеком. Очень жестоким. Чудовищно жестоким. Но его ни в коем случае нельзя обвинить в том, что он лишь приносил страдания другим - сам предводитель восстания в полной мере был как орудием своего времени, так и его жертвой. Вся его семья погибла, сам он получил множество тяжёлых ранений, был предан своими ближайшими сподвижниками и в конце концов в глазах переменчивого народа превратился из защитника в "бандита". Его пример, конечно, не единственный - толпа склонна одномоментно отвергать тех, кого ещё вчера превозносила до небес.

В конце жизни великий Батька, чьё имя ещё вчера пахло кровью и порохом, "был и декоратором на киностудиях, и сапожником, даже плёл из разноцветных верёвок модные тогда в Париже домашние тапочки". (стр. 206) Удивительно, но это даже слишком типичный конец для великого человека. "…Могилы нет. А Махно - в колумбарии. Да, вынули его косточки, сожгли, поместили в урну, вмуровали в стену. Земля на Пер-Лашез дорогая, никого у Махно в Париже нет…" (стр. 6). Грустно. А книга хорошая. /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Ли Дэвис
"Терроризм и насилие"
Смоленск: РУСИЧ (серия "Omnibus Rebus"), 1998, 496 с.

Не покупайтесь на "террористическое" название книги и на её "террористическую" обложку. Терроризм и террористы здесь есть, но лишь постольку, поскольку. Заодно, так сказать. Да, что верно, то верно - раздел, посвящённый терроризму, занимает около трети книги - но ведь сюда входят и многочисленные события, подходящие под размытое определение "гражданский беспорядок", в т. ч. Варфоломеевская ночь в 1572, восстание в Чехословакии в 1968, восстание декабристов в 1825 и даже сожжение Жанны Д'Арк в 1431. Оригинальное название сборника - "Man-made disasters", т. е. "Сотворённые человеком бедствия", поэтому его основное содержание - взрывы, происходившие, где только можно, и пожары, сжёгшие, что только можно. Ядерные и промышленные катастрофы и аварии, которые теоретически можно отнести к взрывам или пожарам, выделены в отдельный раздел - наверное, по велению времени. "Сотворённые человеком бедствия" наглядно демонстрируют, что он, т. е. человек, тоже не лыком шит, и, должным образом используя свои разум и смекалку, может составить достойную конкуренцию природе с её "стихийными бедствиями". Если же говорить серьёзно, то за исключением страниц, посвящённых известным террористическим актам, данный справочник являет собой прекрасное пособие для иллюстрации какого-нибудь доклада, статьи или реферата по теме охраны труда и окружающей среды. Ну, если кто-то приходит в экстатическое состояние от восприятия информации о гекатомбах, то ему тоже можно полистать этот сборник.

На этом типе человеческого существа мы чуть-чуть остановимся, прежде чем завершим эту миниатюрную рецензию на книгу, оказавшуюся в наших руках обманным путём. В смысле, нас обманули. Названием и обложкой. В общем, хотелось бы сделать небольшое замечание об авторе этого справочника (нет, это вовсе не энциклопедия, как на том настаивает название серии). В "Выражении признательности" Ли Дэвис потряс нас такой фразой: "Если бы мне пришлось перечислить всех, кто на протяжении трёх лет, пока я писал и, следовательно, переживал эти самые страшные и роковые минуты в истории нашего мира; всех, помогал мне всё это время не впасть в уныние и крайнюю степень отчаяния, - вполне вероятно, я составил бы список с сотнями имён" (стр. 3). Три года (!) человек страдал, как он сам не без позёрства заявляет (на следующей странице он благодарит своих друзей и духовных наставников за то, что они помогли ему не сойти с ума!), но не бросил своей работы. Мало того - вовлёк в неё ещё "сотни" человек. И всё ради не какого-нибудь фундаментального труда на благо человечества, призванного хоть как-нибудь облегчить его жизнь, но ради совершенно невзрачного и мало кому действительно необходимого справочника о человеческих жертвоприношениях, совершённых во имя технического прогресса. Мы не помним, Эрих Фромм говорил что-нибудь о мазохистской некрофилии, или он говорил просто о некрофилии? /Серж Властьев/ К содержанию

Павел Крусанов
"Укус Ангела"
СПб.: АМФОРА, 2004, 399 с.

Александр Проханов
"Господин Гексоген"
М.: AD MARGINEM, 2002, 474 с.

Россия Крусанова - это империя в чистом виде, без какого бы то ни было православного и патриотического пафоса, эдакий "Левиафан" Гоббса в кубе, который только и делает, что покоряет людей и территории, никого при этом, разумеется, не спрашивая. Под "альтернативной" же историей подразумевается вольный прогноз "что было бы, если бы было так и эдак" - нечто в духе "Гелиополя" Эрнста Юнгера или, что гораздо ближе, "Человека в высоком замке" Филипа Дика.

"Альтернативная" Россия Крусанова, однако, тоже не лишена патриотической линии: на страницах своего романа питерский писатель создал эдакую "идеальную Россию", по которой, наверное, тоскует каждый патриот консервативных убеждений. Представьте себе Царскую Россию времён её расцвета (хотя иные историки утверждают, что такого никогда не было) со всеми её князьями, светскими обществами, литературными салонами, поручиками, бородатыми учёными мужами, жеманными барышнями, усадьбами, слугами, лакеями, самоварами, титулярными советниками, меценатами и т. д. и т. п. - и вдруг - автобусы, самолёты, бронетехника, асфальт, телевизоры, гранатомёты, вертолёты и т. д. и т. п. Причём начинается книга так, что не сразу и догадываешься (ну, если не вдаваться в подробности), что это "альтернатива" - да, что-то такое вспоминается из истории, так оно, наверное, и было, историческая, видать, книга. Потом чуешь неладное, начинаешь думать, "а так ли оно было на самом деле", тут ещё натыкаешься на какие-то странные географические названия и исторические термины, затем кадет сходит с автобуса (ведь доподлинно известно, что кадеты ездили на бричках и санях) - и пошло-поехало. Через несколько страниц читатель невольно восклицает: "Во даёт!"

Следующий этап восприятия труда Крусанова - это попытка логически обосновать "альтернативу": ага, понятно, вот если бы не произошло того-то и того-то, то Россия была бы именно такой (замечательной), а так как под "тем-то и тем-то" в первую очередь (негласно) подразумевается Октябрьская революция - ничего другого просто в голову не приходит, - то какое-то время пребываешь в уверенности, что книга "антикоммунистическая". И где-то на второй трети книги наступает третья стадия, которая оказывается последней и, стало быть, победившей: нет, вот это альтернатива, так альтернатива, такого быть не может. Вот именно - "фэнтази". Причём альтернатива предлагается не только для России, но и для всего мира - в частности, в Соединённых Штатах победили конфидералы, из-за чего в России, кстати, создалась прослойка "афророссиян" - сбежавших в свободную страну и обрусевших негров. Но все они числятся в слугах. Красота!

С Прохановым всё наоборот. Читаешь его роман - и на каждой странице распознаёшь реальность. Если ты, конечно, не либерал до мозга костей или не нефтяной магнат. Человек, хорошо знакомый с телевизором и его содержимым (в смысле - информационным), без труда разложит по полочкам всех персонажей и привесит к каждому этикетку с именем, фамилией и должностью прототипа. С историческими событиями - то же самое: как же, помню-помню, читал-читал. Но главных действующих лиц распознает даже читатель, общающийся с миром лишь посредством редкого включения радиоприёмника: Лужков у Проханова именуется "лысым Мэром", Путин - "Избранником", Ельцин - "Истуканом", Собчак - "Граммофончиком". Видимо, для придания книге достоверной атмосферы, некоторые её персонажи (но не действующие лица) названы своими именами: "Огромное, волосатое, с красными губами, розовыми влажными клыками хохочет лицо Сванидзе" (стр. 44); "Танки генерала Грачёва гвоздили по Дому Советов, вырывая из белого здания клочья огня и копоти" (стр. 46), также звучат фамилии Басаева, Милошевича, Жириновского, Явлинского, Масхадова, Познера и т. д. и т. п.

Структура же "Господина Гексогена" - это классическая конспирологическая теория, в своё время обнародованная Александром Дугиным: КГБ (его предшественники и наследники) - это атлантистская заговорщицкая организация, стремящаяся превратить Россию в гигантскую колонию США, а ГРУ - это евразийская заговорщицкая организация, отстаивающая подлинные интересы России. "Плохие парни" атлантисты не сразу предстают перед читателем в своём подлинном обличии, очень долго они водят его (и главного героя) за нос, но потом, когда читать остаётся меньше, чем прочитано, они срывают маски: "Если для исторического творчества нужен грузовик гексогена с русским водилой, чеченский взрывник, который повернёт взрыв-машинку, азербайджанский торговец, который спрячет на время взрывчатку, мы всем этим воспользуемся. Кто мы такие, чтобы не замечать перст Божий? Мы орудие Божие, и наши руки пахнут не ладаном, а гексогеном!" (стр. 372) Упоминается у Проханова и Евразия (стр. 33, 230, 271, 360, 426), но скорее в привычном географическом контексте, лишь пару раз можно уловить намёк на Евразию с точки зрения геополитики Дугина - это заодно, так сказать.

Но всё-таки игрища заговорщиков в романе являются лишь фоном для разворачивающихся перед читателем метаний, терзаний, чаяний, надежд, разочарований и проч., и проч., главного героя романа - генерала разведки в отставке Виктора Андреевича Белосельцева, оказавшегося между противоборствующими спецслужбами, как между молотом и наковальней. Несмотря на свои внушающие трепет и уважение звание и должность, он - личность вроде Володи Шарапова из "Место встречи изменить нельзя". Т. е. вроде и опытный, бывалый, войну прошёл (Белосельцев - далеко не одну), но на фоне остальных героев - "сама святость". Прямо до юродивости. Это вообще поразительно, как старого опытного разведчика так долго водят за нос! Если честно, просто оторопь берёт от его дурости - словно он не прошедший огонь, воду и медные трубы воин, а зелёный (т. е. глуповатый, но благородный) мальчик из романа Чарльза Диккенса, волею судеб оказавшийся замешанным в игры "злых дядек".

Духовная жизнь присуща каждой сознательной твари, и генерал разведки - не исключение, поэтому пускай мечется, сколько ему угодно, но ведь житейский опыт - он в любом случае должен давать о себе знать. Этого, однако, по Белосельцеву сказать нельзя - частенько он вспоминает свои боевые операции и опасные задания, но в основном его терзают воспоминания о любви к богоподобной негритянке. Сталкиваясь с реалиями современной жизни, он ведёт себя так, словно его мозг - tabula rasa. А уж какие у него переживания во время "командировки" в Чечню! Словно в ад кавказской войны засунули библиотечного интеллигента, а не матёрого разведчика, который, повторимся, периодически перебирает в голове горы трупов из своих прошлых операций. Словно толстовский Пьер Безухов, душевно травмированный видом крови Белосельцев меняет свои убеждения. "Ты должен это видеть", - твердит он себе под нос и бродит среди мёртвых и живых. Вне всяких сомнений, идиотизм Белосельцева (мы настаиваем на этом определении) - это грубо замаскированное намерение писателя нанести читателю психологическую травму. Намерение Проханова понятно - как идеолог-патриот со стажем, он будет проталкивать свои убеждения в любой ситуации, используя любые (разумные) методы. Но в данном случае он сможет оказать воздействие только на впечатлительных читателей, у разумных же "Господин Гексоген" вызовет лишь недоумённое пожимание плечами. Что уж говорить о профессионалах - если они вообще удосужатся взять этот роман в руки.

Спаситель России Крусанова,- тоже генерал. Иван Никитич Некитаев - имя его. Но он - генерал, так генерал, о чём говорит уже одно его прозвище - Чума. Отец Ивана Некитаева - кадровый военный, мать - китаянка из семьи простолюдина, отсюда его прирождённые качества - прусская дисциплинированность и азиатская жесткость (настоящий евразиец), помогшие ему взойти на императорский трон. Восшествие Некитаева во власть, правда, больше напоминает не классическую русскую историю, а римские хроники: тут - интрига, там убийство и т. д. Роман Крусанова более чем брутален (не можем удержаться, что бы не привести цитату с первой попавшейся открытой страницы: "Мучители тогда стали строгать тело Уара железными ножами и скребками, а потом, прибив гвоздями к дереву вниз головой, содрали со спины кожу, а по чреву били суковатой палкой, пока оно не расторглось и все внутренности не выпали на землю", - стр. 271), и потому, несмотря на свою "фэнтази"-подоплёку, кажется нам более реалистичным, чем, называя вещи своими именами, идеологические сюсюканья Проханова (раскаяние и перевоспитание vip-проститутки на страницах его романа чуть не вызвало у нас истерику).

Видимо, опасаясь осквернить некую святыню, Проханов боится лишний раз даже пошутить, что лишь усиливает отторжение читателя от его нравоучительного романа. Впрочем, иногда "шутки" всё-таки проскальзывают, но, как и всё, что вырывается против воли автора, они довольно нелепы. Например, такая шутка: "…Гречишников, Буравков и Копейко … послали Белосельцеву опознавательные знаки, одними глазами, изобразив ими то ли мальтийский крест, то ли греческую букву «омега»" (стр. 339), - попробуйте представить трёх людей, "рисующих" глазами мальтийский крест - разве не смешно? Крусанов же шутить совершенно не стесняется и не сдерживается, при этом значительная часть юмора его книги - юмор чёрный. Снова откроем книгу на первом попавшемся месте: "Такой клинок следует поить кровью, - сказал Иван. - Иначе он истлеет без дела, как чугунок в болоте. С этими словами он занёс и со свистом опустил саблю. Ковёр всё равно был уже испорчен. Не безнадёжно, конечно, но проще раздобыть новый. - Были и у мамы круглые коленки, - удовлетворённо отметил сержант, поднимая за ухо голову мятежника" (стр. 47).

"Чернушные" страницы есть и у Проханова, по-своему они замечательны и даже восхитительны. Например, сцена разделывания убитого лося, в которой, в частности, есть следующий просто гениальный на наш взгляд пассаж: "Кишки колыхались, как резиновая надувная лодка. Синяя печень ныряла среди них, будто маленький гладкий тюлень" (стр. 154), а так же посещение главным героем лаборатории, в которой следят за мумией Ленина (стр. 313-317). Но подобные моменты представляются негармоничными (от этого не теряющими, впрочем, своей привлекательности) наростами на теле романа, да и призваны они скорее ещё больше подчеркнуть негативность отрицательных героев и мрачность ситуаций, нежели провести какой-то необычный литературный эксперимент.

Спорить нельзя, удачные с литературной точки зрения моменты присутствуют в "Господине Гексогене". Начиная с первой страницы: "Белосельцев чувствовал приближение осени по тончайшей желтизне, текущей в бледном воздухе московского утра, словно где-то уронили невидимую капельку йода и она растворялась среди фасадов и крыш, просачивалась струйками в форточку, плавала в пятне водянистого солнца, создавая ощущение незримой болезни, поразившей город" (стр. 7). Подобные процитированному предложению поэтические пассажи равномерно распределены по всему роману, порой они, правда, оказываются вовсе в неожиданных местах, словно были введены не из литературных соображений, а из соображений графика - положено по времени, и всё. Должно быть, их основное назначение было показать, что автор не лишён литературного дарования, и подать абстрактную заявку на высокохудожественное произведение (что служит причиной постоянного акцентирования внимания Прохановым на женских подмышках, мы, право, сказать не можем). Такое, конечно, можно сказать и со зла, но слишком часто эта поэтическая проза совершенно не к месту. Вот именно - по графику. Вдобавок, поэтичность таких моментов часто раздражающе замутняется патриотическим и православным пафосом.

Патриотизм - дело, скорее всего, хорошее и нужное, но всего, как известно, должно быть в меру. Когда без меры - это и есть пафос. А в стадии пафоса даже патриотизм невыносим. Тем более сдобренный этой самой заумной поэтичностью, переходящей иногда в слащавость. Тем более разбавленный православным умилением. Вот именно - невыносим. Рано или поздно при чтении таких моментов вместо писателя в воображении начинает рисоваться старый брюзга, ноющий, как раньше всё было хорошо, что сейчас совсем не то, периодически выкрикивающий "любите Родину, мать вашу" и т. д. и т. п. Рисуется и укрепляется с каждой страницей, в итоге создавая стойкое убеждение, что понравиться эта книга может только таким же оголтелым патриотам, шевелюра которых, наверно, бела или напрочь отсутствует.

Патриотизм Крусанова - имперский и вообще, как бы это так сформулировать, переходящий все материальные границы: "…Народ Российской империи почувствовал себя свободным и уверенным настолько, насколько может быть свободным и уверенным народ, зависящий единственно от своей природы и самого себя. Только такие люди способны искренне воскликнуть: «Мы никого не боимся, кроме Бога!» Разумеется, именно так российский народ и воскликнул" (стр. 324). Американцы, жиды и прочие враги с точки зрения (нормальных) патриотов просто игнорируются, они настолько несущественны, что самим их существованием можно пренебречь.

По большому счёту героям "Укуса ангела" действительно некогда "заморачиваться" на такие мелочи - книга Крусанова философская в общем и в частностях. "Общая" философия - это философия власти, философия взаимоотношений человека и Бога, "частная" - рассредоточенные по всей книге сентенции на всевозможные темы, солидная доля которых принадлежит Петруше Легкоступову, филологу по образованию. (Петруша Верховенский, между прочим, напоминает о себе не только именем Легкоступова, но и его манерой поведения и деятельности.) Мы, может быть, несколько неудачно сформулировали насыщенность книги Крусанова почти тем же термином, который применили к книге Проханова - философские мысли, равно как и вообще удачные литературные обороты в "Укусе ангела" даже как-то и не выискиваются - роман просто состоит из них. Фразы типа "морщины, для которых не нашлось лица" (стр. 275) и т. д. - не элементы оформления, но элементы структуры.

Из "общей" философии нам хотелось бы привести два высказывания, принадлежащих генералу Некитаеву: "Бог снёс мир, как наседка - яйцо. Но устал его высиживать и пошёл поклевать зёрнышек. … Теперь мир обречён. День ото дня он становится хуже и в конце концов протухнет. Тогда Бог бросит его в помойное ведро - это и будет светопреставление" (стр. 180). И второе: "Бог стоит во вселенной на одной ноге, как цапля. … Россия - стопа Его. Оттого-то Ему нас и не видно" (стр. 289). Наверное, с точки зрения православного верующего эти гностические откровения являются богохульными, но дело в том, каким бы ни был Бог в "Укусе ангела" - народ чувствует Его и связан с Ним. Тогда как в "Господине Гексогене", несмотря на весь православный пафос произведения, этой связи как-то не просматривается. Все бегут в церковь - но она пуста.

Мечущийся дух Белосельцева не находит поддержки у старца Паисия (стр. 329-334, кстати, эпизод полностью от Достоевского) так же, как у истерзанной мумии Ленина. В подаче Проханова этот эпизод, конечно же, не говорит о том, что православие загнило подобно коммунизму, но так уж выходит, что вера - явление формальное, и народу остаётся только эстетика православия, а никак не этика. Люди из романа бросаются к вере как к спасению, но получают только её оболочку, не находя её сути. Впрочем, слишком многим эта оболочка единственно и нужна - какое им дело до сердцевины.

Эстетика-оболочка торжествует в "Господине Гексогене" над этикой-сутью не только в приложении к разочаровавшимся людям. Почему-то Проханов, в отличие от большинства патриотов, обходит стороной модернистскую сущность свежеслепленного храма Христа Спасителя, и видит в нём только символ русского православия. В его глазах строительство храма - единственное достойное похвал дело Лужкова (т. е. "лысого Мэра"). Священники у Проханова тоже вне критики - даже Патриарх (видимо, Алексий II), появляющийся в эпизоде открытия нового моста над Москвой-рекой, выказывая многочисленные признаки отступления от православного идеала, не обвиняется, но как-то трогательно подкалывается (стр. 340). А вот фигурирующий в этой же сцене "гастролирующий по России американский маг русского происхождения" со своими мрачными предсказаниями судьбы "сильным мира сего" (т. е. России) до боли напоминает Жака Казота, в самый канун Французской революции напророчествовавшего свите Людовика XVI ужасный конец (стр. 350).

Да, кроме России, патриотизма, веры и генералов, общей темой у Проханова и Крусанова является магия. У первого она время от времени фигурирует в классическом виде тупо-обывательского представления о себе - в прокалываемых иглами куклах. Причём кукол из телепередачи, прототипом которой однозначно послужили некогда знаменитые "Куклы" Шендеровича, а измывается над рукодельными макетами реальных людей уродливый карлик-еврей. Кстати, попробуйте ради эксперимента подсунуть своему несведущему товарищу прочитать первый абзац 13-ой главы (стр. 170), а потом спросить его о том, что это за книга. Не удивляйтесь услышанному ответу - этот эпизод словно списан с "Истории Чарльза Декстера Варда" Лавкрафта. Из этой же области - читая первые страницы "Господина Гексогена", никак не можешь избавиться от ощущения влияния Майринка - с примесью православного пафоса, конечно. Но потом всё становится на свои места - Майринка здесь нет и в помине - просто использование Прохановым (осознанно или неосознанно) "фирменного приёма" Майринка - т. н. "мистические случайности" - несколько сбивает с толку.

У Крусанова же магия проходит красной нитью через весь роман, и то, как она описывается, однозначно представляет автора сведущим в этом вопросе, потратившим не один год на ознакомление с её предметом. В одном из эпизодов можно без особого труда распознать Алистера Кроули (стр. 156), в другом месте определяется его Равноденствие Богов (стр. 187), инфернальные персонажи Лавкрафта присутствуют даже в двух эпизодах (стр. 156, 196), а в призываемых в финале книги Псах Гекаты угадываются Псы Тиндала Фрэнка Лонга. Завуалированным образом упомянутый Кроули присутствует и в самом названии романа: поцелуй ангела - "со страстью - с прикусом" (стр. 90), - которым он помечает истинного государя, своим описанием напоминает знаменитый "змеиный поцелуй" Зверя.

Различна и цель, для которой в романы внедрена магия - у Проханова это всего лишь ещё один элемент, призванный продемонстрировать нечистоплотность реальных правителей России, да лишний раз пнуть евреев (о попытке придания роману магическим элементом некого интригующего лоска мы промолчим как о само собой разумеющемся). У Крусанова же магия является обязательным попутчиком макиавелевского Государя, использующего все средства для установления незыблемой власти, для подчинения всех и вся. Но размах, с которым она практикуется в "Укусе ангела", исторически аналогичен если только использованию магии в Атлантиде, а так - именно с этой точки зрения - роман ужасающе далёк от реальности, и с чистой совестью может быть приравнен произведению жанра "фэнтази".

С определённых позиций общим в романах Проханова и Крусанова является и город, в котором разворачиваются описываемые события. В смысле - города-то разные, близким является акцентирование на них внимания. "Господин Гексоген" - по сути непрекращающийся гимн Москве, "Укус ангела" - это песня, в которой Санкт-Петербургу уделена одна строчка - хорошо, один куплет - но зато такой куплет, который объясняет, откуда, собственно, взялась эта песня, и почему она такая… странная: "Петербург походил на влюблённого, отвернувшегося от действительности, потому что та для него прокисла, потеряла соль, смысл, - на влюблённого, безоговорочно извергнутого из мира, но ничуть не сожалеющего о своей извергнутости, ибо она стала для него желанным откровением" (стр. 62). В общем, всё на своих местах: Москва - златоглавая, Петербург - безумец.

Теперь что-то вроде резюме. Как известно, в июне 2002 роман "Господин Гексоген" был признан главным лауреатом премии "Национальный бестселлер года" (а написан он был в 2001) - Проханов тут же перечислил всю призовую сумму в фонд Эдуарда Лимонова, тогда находящегося в заключении. Жюри сделало выбор в пользу романа Проханова, основываясь на своём вкусе и на впечатляющих данных о продажах "Господина Гексогена". Вкусы мы комментировать не будем, но то, что в своё время этот роман бил рекорды по продажам, скорее всего объясняется "горячестью" темы, прорисованной в книге. И как только описываемые в ней события стали "прошлым", книга потеряла свою актуальность и перестала продаваться "на ура". Других достоинств в ней не так уж и много, чтобы продолжать и дальше притягивать читателя.

"Укус ангела" был написан в 1999 году и в том же году был удостоен премии журнала "Октябрь" и, если не ошибаемся, в 2001 он вышел в финал фантастической "АБС-Премии". То, что "Укусу ангела" не дали "Нацбеста" - это несущественно (в одной критической статье мы наткнулись на утверждение, что "номинационные комиссии всех премий этот роман бодренько прохлопали"), гораздо важнее то, что, как сказал нам сам автор, эту рецензию мы пишем по шестому изданию "Укуса ангела" АМФОРОЙ. Если издают так много - значит книга востребована, а "приз читательских симпатий" - он всегда более объективен, чем какая бы то ни была премия.

Мартин Бут
"Жизнь мага: биография Алистера Кроули"
Екатеринбург: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА (серия "ЖZЛ"), 2004, 672 с.

Сразу стоит обратить внимание на то, что при всей симпатии и сочувствии автора к своему герою книга полна замечаний вроде следующих: "Последнюю историю не стоит безоговорочно принимать на веру" (стр. 85); "Этот последний случай кажется не очень достоверным" (стр. 163); "Однако, гораздо более вероятно, что всё было как раз наоборот" (стр. 365) и т. д. и т. п. - такие вежливые фразы в сочетании с вышеозначенной симпатией позволяют говорить об объективности изложения жизненного пути Алистера Кроули. Собственно, Бут даже начинает книгу с того, что оспаривает убеждение самого Кроули о его собственном происхождении (стр. 13-14), но делает это он, опять же, вежливо, так что ни в стан злопыхателей-чернителей, ни в стан идолопоклонников записать его нельзя. Бегло осмотрев список произведений Мартина Бута (а сюда входят и литературные произведения, и исследовательские - в т. ч. о Конан-Дойле, о канабисе, об опиуме, о китайской истории), можно заключить, что он - лицо незаинтересованное (в смысле, не оккультист и не моралист), потому от него можно ожидать объективности.

Нельзя не обратить внимания и на то, что Бут ставит под вежливое сомнение только факты из биографии Кроули, но ни в коем случае не его свидетельства о магических экспериментах, астральных путешествиях и т. д. Создаётся ощущение, что автор просто не хочет вторгаться в неведомую для него вотчину. Впрочем, в двух местах он всё-таки выдаёт своё отношение к магическим дарованиям своего героя: "…Не напиши Кроули этой книги ["Книги Закона"], он не представлял бы собой с магической точки зрения ничего особенного" (стр. 258), - так, впрочем, может говорить только человек, далёкий от магии, и, соответственно, оценивающий другого человека только по его "более человеческим" достижениям - пускай он хоть невидимым способен становиться (стр. 181, 303, 343, 422). В другом месте Бут вообще видит в магии лишь некий индикатор, по которому можно судить о внутреннем мире его героя: "Как бы мы ни относились к магии Кроули - с доверием или скептически - и как бы мы ни расценивали его видения, считая их по-настоящему сверхъестественными или всего лишь результатом воздействия наркотиков, всё же образы этих видений интересны и помогают понять психологию Кроули" (стр. 383).

Тем не менее, не смотря на своё махровое неверие, Бут прилежно протоколирует жизнь мага со всеми её "странностями" (на взгляд нормального человека). И, наверное, немаловажное влияние на добросовестность исследователя оказало то, что магической деятельностью Кроули вовсе не ставил целью обогащение или, скажем, прохождение сквозь стенки: "Одной из главных целей его жизни было расширение границ сознания любыми средствами: по отдельности или в каких-либо комбинациях" (стр. 148). И вообще, "Магия, по предположению Кроули, была скорее искусством, чем наукой" (стр. 123). Бут, похоже, принимает магию Кроули как эдакую возвышающую адепта дисциплину, а возможность посредством её раздобыть денег или что-нибудь в таком духе попросту игнорирует. Во всяком случае, при изложении многострадальной истории междоусобицы в "Золотой Заре" (которая расписана весьма подробно и, в общем-то, здесь всё расставлено по своим местам) он не задаётся само собой разумеющимся вопросом, почему маг, способный на "такие чудеса", обращался в полицию, чтобы разобраться со своими соперниками. Действительно, это выглядит странно: люди сбегали из Болескина, дома Кроули на берегу озера Лох-Несс, потому что на них нападали призванные им духи, но с магами Зверь разбирался при помощи вышибал и полиции. О магическом воздействии друг на друга в этой истории говорится только в слухах, да в истерических обвинениях, которые выдвигали обе стороны конфликта.

Из этой же области: постоянно пополняемый на протяжении всей книги список болезней Кроули никак не согласуется со свидетельством, что Кроули вместе с Джорджем Джоунсом вызывал духа по имени Буэр, который излечивает все болезни (стр. 150): да, Аллану Беннету Буэр в итоге помог (косвенно), но что же тогда мешало обращаться к нему в дальнейшем, уже ради здоровья самого Кроули? Конечно, всё это "обывательские разговорчики", и с оккультной точки зрения эта ситуация объяснима, но, с другой стороны, именно такие "нестыковки" и давали возможность тому же ЛаВею клеймить Кроули позёром. Действительно, в логике не откажешь: если ты такой сильный маг, то почему ты страдаешь как последний обыватель?

Тут, конечно, стоит заметить, что, несмотря на свой грандиозный вклад в область магии, Кроули не был таким уж и прилежным магом, чему на страницах книги приводится множество свидетельств, и, очевидно, Мастер Терион принадлежал к тому типу людей, для которых кредо "меня интересует не цель, но сам по себе путь" оказывается спасительной апологией, да и то, сформулированной не осознанно, целенаправленно, а, так сказать, в силу обстоятельств.

Интересно и даже показательно то, что Бут на страницах своей книги, несмотря на всю антихристианскую (оставим этот термин) деятельность Кроули, и не думает называть его сатанистом, определяя этим термином… совершенно безобидного Йейтса (стр. 133, 134). Даже то обстоятельство, что, как оказалось, Ангел-хранитель Кроули Айвасс является посланником самого Сатаны (стр. 254) - кстати, об этом говорится не во всех источниках - не побуждает автора ни к каким выводам. Сатанистом Кроули являлся только в подаче прессы (стр. 389, 428 и т. д.). Бут не клюёт на удочку "а может он сатанист?", даже когда пишет, что магическое имя Кроули в рамках деятельности O.T.O. (суть и история которого тоже подробно расписаны) было Бафомет (стр. 419). Впрочем, если бы Бут был из разряда "клюющих", то его работа носила бы совершенно иной характер.

В книге весьма подробно расписываются и альпинистские подвиги Кроули - его становление на этом поприще, развитие карьеры и её крах. Расписываются также все его любовные перипетии, все особенности и странности его характера и т. д. и т. п. В общем, это книга больше о человеке, нежели просто о маге. Да, собственно, Бут сам так и пишет во введении: "Её [книгу] нельзя отнести к магическим биографиям" (стр. 6). Исходя из этого, "Жизнь мага" на обложке выглядит несколько странно. Действительно, в оригинале книга называется "A Magick Life: The Life of Aleister Crowley", а "магикальная жизнь" (звучит неудобоваримо, но дословный перевод именно такой) и "жизнь мага" - совершенно разные вещи. Смысл понятия "Магика" (Magick) в книге объясняется (стр. 414) - по сравнению с привычной магией (magic) она носит эротический и эзотерический характер. Надо ли говорить, что жизнь Кроули - это именно магика, а не просто магия? Кстати, по всей книге термин "Магика" употребляется лишь несколько раз, что, по нашему мнению, свидетельствует лишь о неточности перевода - ибо очень и очень сомнительно, что человек, взявшийся подробно писать о Кроули, будет использовать привычный термин "магия".

Что уж там говорить: жизнь Кроули - это жизнь человека не от мира сего. Кое-что в ней может и не нравиться, но почитать о ней будет явно не лишним для человека, который не ограничивается только работой, семьёй и телевизором. Жизнь Кроули - это жизнь гедониста (естественно, здесь имеется в виду подлинное значение гедонизма, а не его вульгаризированное понимание), который сопротивлялся окружающему миру, не согласному с тем, что кто-то будет жить в своё удовольствие, не спрашивая у него разрешения. С этой точки зрения Кроули может быть классифицирован только как социопат. Конечно, определения "гедонист" и "человек не от мира всего" могут показаться несовместимыми, но это именно так, и даже более того, странность и вместе с тем обоснованность этого соединения поддерживается характеристикой Кроули как человека, который "с ранних лет привык считать боль неотъемлемой частью жизни" (стр. 28). Это не пустые слова - начиная с начала зрелого периода жизни Кроули названия недугов и болезней не сходят со страниц книги. Но и в детстве Алистер страдал немало - хотя в большей степени духовно, морально и психически.

Впрочем, несмотря на тяжёлое детство, Кроули, в общем-то, повезло - он был богат и почти всю молодость мог позволить себе делать всё, что хотел. Строго говоря, на суровое детство ему не следует жаловаться - если бы не оно, он бы никогда не стал самим собой. Это очевидно. Обеспеченная же молодая пора жизни сформировала одну немаловажную характеристику стиля жизни Мага: "За всю свою жизнь Кроули ни разу не состоял на службе" (стр. 340).

К оригинальным чертам, "странностям", без которых Кроули не был бы самим собой, следует отнести и его гомосексуализм, который расписывается в книге не менее подробно, чем тот же альпинизм. Эх, педик, педик ты, Алистер. Засранец. Хоть и уважаем мы Кроули, но портрет его на стенку никогда не повесим. Однако, что верно, то верно - без этого "пунктика" его личность была бы незавершённой. По поводу сексуальных похождений своего героя Бут сдержанно замечает: "Возможно, Кроули уделял сексу слишком много внимания, но прежде всего и в наибольшей степени он был религиозным, а не развратным типом" (стр. 430). И далее: "Секс, по его убеждению, требовал дисциплины. Чтобы его можно было использовать для перехода к более высокому уровню сознания" (стр. 434). Отрицать трудно - Кроули действительно удавалось использовать секс именно в этом русле. Хотя и не всегда.

Социопатия же Кроули отчётливо прослеживается через всю книгу. Даже "антихристианство" Кроули носит социопатический, а не религиозный характер: "У меня не было ненависти к Богу и Христу, но у меня была ненависть к Богу и к Христу людей, которых я ненавидел" (стр. 42). По мере возможностей Бут старается мягко и корректно обосновать её: "Просто он был не из тех людей, которые способны приносить жертвы ради общего блага" (стр. 213). Здесь же можно процитировать и самохарактеристику Кроули: "Я так и не вырос из детского убеждения, что мир был создан для меня, чтобы я питался от него" (стр. 232). Тоже вроде бы "мягко" и "корректно", но мы напомним, что образ мышления детей сходен с образом мышления террористов и серийных убийц - для них существует только "чёрное" и "белое", "чужое" и "своё", "против меня" и "для меня". Про террористов и серийников говорят с лёгким сердцем, что они социопаты, а про детей как-то язык не поворачивается, хотя это более чем очевидно - ребёнок, тем более избалованный (и Кроули, несмотря на все тяготы его детства, причисляют именно к ним) - существо асоциальное и анти-социальное. Ребёнок кричит не менее искренне "я вас всех поубиваю!", чем террорист. Просто взрослые не обращают на него внимания.

Но иногда в толковании мизантропии Кроули "корректным" быть не получается, в частности там, где он выносит приговор чел-овечеству: "Нет смысла осуждать и проклинать человечество - «все вы стоите не больше, чем колода карт»" (стр. 553). Или такая цитата: "Мне не было никакой надобности принимать участие в человеческих делах, вступая в личный контакт с людьми в их хлевах, обезьянниках и свинарниках. Единственно, что связывало меня с ними, - это мой долг показывать путь в пустыню тем, кто готов рисковать" (стр. 405).

А риск у определивших Кроули своим учителем и наставником действительно был большой, и не только потому, что магический путь труден и опасен сам по себе, но и потому, что Мастер не очень-то ценил тех, кто шёл за ним - вся книга наполнена трагическими историями брошенных, отвернутых, а так же разочаровавшихся и сбежавших друзей, учеников, любовниц и любовников Кроули. В качестве красноречивейшего свидетельства жестокости Зверя стоит упомянуть смерть отброшенного им Нормана Мадда - он "закрепил штанины своих брюк велосипедными зажимами, наполнил их камнями и зашёл в море" (стр. 571). Естественно, в литературе Кроули не церемонился с "врагами" так же, как и в жизни, в частности, его роман "Лунное дитя" на страницах этой биографии упоминается только в качестве синонима слова "месть" (стр. 174, 402, 436). Кстати, встречавшиеся нам утверждения о том, что Дион Форчун является одной из лучших учениц Кроули, судя по этой книге, совершенно не обоснованы - если только в метафорическом смысле.

По исследованию Бута видно и то, насколько идеал, мечта, замысел расходится с реальностью. В только что упомянутом романе "Лунное дитя", равно как и в "Дневнике наркомана", Аббатство Телемы (Чефалу) выглядит эдакой идеалистической картинкой из брошюры Свидетелей Иеговы - по сравнению с тем, что было на самом деле (Бут тоже указывает на это обстоятельство на стр. 525). Ну а то, что, находясь в ужасной зависимости от героина, Кроули написал эту лучезарную сказку о двух заблудших наркоманах со счастливым концом ("Дневник наркомана"), это… это всё-таки не Телема, это коммерция. Кстати, Чефалу очень напоминает ранчо Спана (т. е., наоборот: ранчо напоминает аббатство) - и там, и там все делают, что хотят, а женщины регулярно беременеют. Чарльз Мэнсон был учеником Кроули в большей степени, чем сам об этом предполагал. Всё-таки не мог он не знать имени Кроули, не мог. По сути, и Кроули, и Мэнсон занимались одним и тем же: они пытались кончить в бездну.

Прокомментируем ещё один момент из книги: "Упадок магических сил Кроули, так же как и тяготы его повседневной жизни, порой расценивался в оккультных кругах как наказание за его непомерную амбициозность и незаслуженное присвоение себе звания Impsissimus. По мнению некоторых из принадлежащих к этим кругам людей, Кроули надоел Тайным Учителям и они, разочаровавшись, отвернулись от него" (стр. 559). Несмотря на то, что сам Кроули был категорически не согласен с этим утверждением, оно представляется в достаточной степени правомерным. Вот только "наказание", тем более за "амбициозность", здесь ни при чём. Вряд ли Тайные Учителя, Высшие Сущности обращают внимание на поведение человека, которого они избрали. Их "милость" и "немилость" никак не связана с тем, что делает человек. Пример того же Кроули - сколько сил, времени и средств он потратил на вызывание Ангела-Хранителя, но тот соизволил дать о себе знать в момент, обусловленный т. н. "случайностью". И потом, как проводник идей нечеловеческих Сущностей, Кроули мог перестать их "устраивать" по той причине, что просто-напросто "износился" - так изнашивается инструмент, и мастер заменяет его на новый. То же самое можно сказать и о Гитлере, о медиумных способностях которого говорят даже те, кто не воспринимает оккультизм и мистику всерьёз. Кроули, кстати, примерно так и думал о Гитлере - он "считал фюрера магом, который неверно понял суть оккультизма, чем сам себя и уничтожил" (стр. 642). Вообще же роль оккультизма в Нацисткой Германии в этой работе на наш взгляд сильно преувеличена (стр. 644).

Да, по Буту встреча между Алистером Кроули и Олдосом Хаксли в Нацистской Германии всё же имела место, и даже более того - первый нарисовал портрет последнего (стр. 606). Вот только произошло это в 1930 году, а не в 1938, как об этом говорится в "Сибарите меж теней" (Германию же Кроули покинул где-то в начале 1932, а не в 1934). Впрочем, эпизод этот лишь упомянут, никаких подробностей и деталей автор не приводит. И это, пожалуй, один из незначительных минусов работы - связи Кроули с некоторыми людьми можно было бы рассмотреть и поподробнее. В частности, такие личности, как Остин Спэ и Кеннет Грант упоминаются по одному разу (стр. 365 и стр. 598 соответственно), и Бут не считает нужным объяснять, кто они такие. Кроме того, автору следовало бы указывать источники многочисленных приводимых цитат - исследование выглядело бы более обоснованным.

Если не ошибаемся, отечественные телемиты соизволили благосклонно отнестись к этой биографии. Вообще-то, поклонникам Кроули трудно её критиковать, ведь местами она представляет собой просто-напросто пересказ автобиографии Кроули (с соответствующими поправками, конечно). Но отечественных телемитов мы упомянули не в этой связи. После ознакомления с работой Бута покажется странным то обстоятельство, что они обожают нападать на Александра Дугина и требовать, чтобы "их" Кроули не смели записывать в стан консервативных революционеров и т. д. и т. п. Это из ревности, надо полагать. Взять хотя бы тот факт, что одно время, в молодости, Кроули считал себя "религиозным реакционером-консерватором" (стр. 88), а, учитывая его характер, замены "реакционности" на "революционность" от него долго ждать не пришлось бы - посвятил же он себя в итоге делу новой религии. Ну и что, что на страницах книги не упоминается "консервативная революция" - суть-то действия и процесса от этого не меняется. Вообще, наши телемиты (как и западные, скорее всего) в своей преданности (или того, что они понимают под этим) идеологии как-то упускают из виду цельность личности Алистера Кроули - его нельзя записывать только в маги и только в учителя, и уж тем более нельзя закрывать глаза на социопатический аспект его личности. Скорее всего, он бы обрадовался, узнав, что через много лет после его деятельности его запишут в разряд консервативных революционеров.

Приведём ещё пару косвенных свидетельств в пользу "консервативной революционности" Кроули. Он начал переделывать ритуалы O.T.O. с тем, чтобы, как от утверждал, "прояснить положение человека во Вселенной и создать … основу для вселенского религиозного братства. Под этим подразумевалась необходимость привить всему человечеству чувство судьбы, нравственные ориентиры, дать людям испытать чувство интеллектуального удовлетворения, для чего каждый должен накапливать интеллектуальную и философскую силу при помощи магических средств" (стр. 420). Это, конечно, не определение деятельности консервативной революции, но и "масонством" назвать это тоже нельзя. Тезис же Кроули о том, "что все религии основываются на одной, истинной церкви" (стр. 91) - это, так сказать, упрощённая формулировка тезиса Рене Генона о фундаментальном единстве всех традиций. Термин "консервативная революция" не имеет жёстких рамок своего определения, чтобы не включать в себя таких из ряда вон выходящих личностей, как Алистер Кроули.

Роберт Ирвин
"Ложа чернокнижников"
СПб.: СИМПОЗИУМ, 2005, 512 с.

"Ложа чернокнижников" - якобы бестселлер. А ещё на страницах этой книги "мелькают Алистер Кроули, Рембо и Дженис Джоплин…" (аннотация на обложке). Разумеется, это бред - потому что либо "бестселлер", либо "Кроули", а ожидать всего этого одновременно, да ещё и упакованным в глянцевую обложку с игрушечным гномиком и пентаграммой - по меньшей мере наивно. Оформленный в виде дневника юного наркомана (без комментариев) после прочтения роман оставляет скверное ощущение, что нас в чём-то обманули. Нет, даже не обманули - грубо надули. Облапошили. Оболванили. У нас отняли время и деньги - кто считает, что мы мыслим слишком материалистически, пусть сам попробует спустить свои кровные на такое. Он узнает, что такое боль.

Нас пытались убедить в том, что пишущий дневник - новая инкарнация Кроули. Что ж, если верить бывшим ученикам Великого Зверя, поливавшим его грязью направо и налево, то и в это следует безоговорочно уверовать, и называть отныне Великим Зверем автора - в конце концов именно он написал этот новый "дневник наркомана", а согласно интервью Ирвина, роман во многом автобиографический. Обывателю, охочему до "бестселлеров", это точно понравится. Потому что, если он что и знает о Кроули, так это то, что тот был наркоманом, педерастом и редкой сволочью. В таком случае юный Питер Кезуик из "Ложи чернокнижников" - самый что ни на есть "новый Кроули", и даже его неоднократно упоминаемая диссертация нисколько не исправляет положения. Разве что его "редкий сволочизм" происходит не оттого, что он следует своим Путём и потому плюёт на окружающих, а просто оттого, что он накачивается наркотиками до такой степени, что вовсе перестаёт соображать, и как раскисший на жаре дождевой червяк молчаливо созерцает… Хотя нет, он не только созерцает, он ещё слушает хипповскую музыку, чуть ни на каждой странице занимается сексом, предаёт своих друзей и производит немыслимое количество наркотического бреда.

"Но это было только начало, а затем мусор и кухонная утварь начали предаваться блуду, производя на свет новые адские гибриды. Нижняя часть таймера для варки яиц вдруг превратилась в женский зад. Из приоткрытой консервной банки, словно пузыри, вылезали глазные яблоки. Какие-то крохотные существа водили хоровод вокруг какой-то хрени - наполовину яичной скорлупы, наполовину кофемолки. Кусок сырой печёнки на буфете пердел зловонными серными газами. У кухонного ножа выросли уши, и он на них, как на колёсах, разъезжал по полу в поисках очередной грешной души, чтобы её зарезать. Вопящие грешники пребывали в состоянии свободного падения вперемешку с раскалённым пеплом и нескончаемым потоком огнедышащей лавы" (стр. 456), - и так далее в том же духе (о "ноже с ушами" - все помнят "Сад земных наслаждений" Иеронима Босха?). Не сомневаемся, Кроули был именно таким. "Идиотом?" - спросите вы. "А как же!" - ответим мы вам. Потому что если не выставить Дьявола идиотом и "сексуально озабоченным педиком" (стр. 15), он будет уж слишком страшным. И платить за него никто не согласится. Да, Кроули был именно таким, уверяем вас. Или, возможно, даже смешнее. На тысячу баксов смешнее.

Но мы всё же забыли одну несущественную деталь - Алистер Кроули был магом, более того, он был Великим Магом. И при всей вполне обоснованной неприязни к нему как к человеку со стороны большинства, его невозможно не уважать. Нелепого хиппи, улепётывающего что есть силы от двух престарелых сатанистов (оставляющих, между прочим, впечатление вполне благопристойных граждан) и позволяющего своей бывшей подружке загнуться от дизентерии - нет, увы, совершающего это не из злого умысла, а лишь по причине морального бессилия - невозможно уважать. Как невозможно иной раз не смеяться до слёз, читая "Ложу".

Сам Ирвин называет жанр, в котором пишет, "интеллектуальной готикой". Мы бы назвали его (с сильной натяжкой) "оккультной комедией", разве что оккультизмом там практически не пахнет. Пародией на оккультизм - это да. Этого там хоть попой ешь. Мы готовы поверить в то, что автор сам принимал ЛСД, но в то, что он лично присутствовал на Чёрной Мессе - никогда. Впрочем, он этого нигде и не утверждает - по крайней мере, мы тому свидетелями не были.

Однако, есть и ещё одна сторона у этой книги, не так сильно бросающаяся в глаза. Ближе к её концу начинаешь думать, что автор не только хотел подзаработать на модной теме "сатанизма" и бесконечного траха-перетраха (иначе назвать происходящее на страницах романа просто нельзя, но до маркиза де Сада ему всё же очень далеко)… Ирвин строит свою теорию "Сатанинских 60-х", утверждая, что именно Чуждое, то есть наркотики, рок-музыка, хипповское движение и мистическая литература поработили сознание западного человека, сделав его лёгкой добычей ориентальной культуры. "Дьявол не нужен, чтобы в этом мире существовало зло" (стр. 501). С этой стороны роман можно рассматривать уже не как обычную раскрученную поделку для масс, но как намеренную дискредитацию оккультных обществ вообще, и даже более того - как дискредитацию самого Сатаны ("роман - дискредитация Сатаны" - замечательный, кстати, рекламный лозунг…). Описывая свою бурную молодость, автор то ли умышленно, то ли случайно становится её обвинителем, зачитывая ей и сопутствующей ей культуре смертный приговор. За знаком "пацифика" ему мерещится ухмылка Люцифера - что ж, признаем, в этом есть доля разумного.

P. S. В оригинале книга называется "Satan wants me" - отечественные издатели, видимо, просто побоялись такого "брутального" названия книги, потому издали её под гораздо менее соответствующим её содержанию заголовком "Ложа чернокнижников". А "Satan wants me", определённо, должно было сразу же наводить у читателя ассоциации с рекламным слоганом ЛаВея "Satan wants you", который, в свою очередь, является переделкой-пародией на патриотический призыв дяди Сэма: "I want you - for U. S. Army".

Тихоплав В. Ю., Тихоплав Т. С.
"Физика веры"
СПб.: ВЕСЬ, 2001, 296 с.

О чём эта книга, понятно из её названия - о том, что все религиозные понятия, все мистические события, все потусторонние явления и т. д. и т. п., оказывается, можно полностью объяснить и обосновать современными научными теориями. Теория физического вакуума и теория торсионных полей - idée fixe авторов, так же как и, думается, очень и очень многих "современных метафизиков". Если александрийский библиотекарь Андроник Родосский, поместив в каталоге книг Аристотеля труд о "первых родах сущего" после физики, подарил миру термин "метафизика" (metà tà physiká - после физики), то эти "современные метафизики", видимо, пытаются на свой лад доказать, что необходимости в этом не было: посредством теории физического вакуума можно объяснить даже тайну непорочного зачатия ("Торсионные поля! Торсионные поля! Средство, которое пригодится вам во всех сферах жизни! От непорочного зачатия до телепортации! Спешите! Спешите! Спешите!"). Стало быть, метафизика - это часть физики, а не "после" неё. Согласно этой книге современные учёные в своих исследованиях зашли так далеко, что уже добрались до Бога (для чего им пришлось признать Его), так что популярный у писателей-классиков мотив идеологической или хотя бы психологической борьбы верующего и сторонника научных методов сегодня больше не актуален. Более того, авторы даже говорят о "необходимости союза науки и религии" (стр. 15).

Слово вера звучит на страницах этой книги постоянно, но Тихоплавы скорее не проводят параллели между религиозными, мистическими, метафизическими и научными, материалистическими, физическими понятиями, но именно сводят первые ко вторым. Если задаться целью, эту книгу можно разнести по кирпичикам вместе с её фундаментом - при помощи теории традиционализма, излагаемой Геноном. Например, если вспомнить то, что Генон говорил о подлинном значении понятия "материя", то станет понятно, что восторги авторов о "научном" доказательстве существования Бога есть возгласы слепых, совершенно не представляющих слона, которого они нащупали (это из суфийской притчи), не говоря уже о том, на что они пытаются распространить свои "знания". Бог у четы Тихоплавов (приносим свои извинения, если мы не угадали) не "проявляется", но "отвердевает" - "отвердение мира", о котором говорил Генон, успешно распространяется и на Тонкий Мир: "Тонкий Мир, Мир психической энергии (мир сверхвысоких частот) должен иметь взаимопереходы и взаимосвязи с физическим миром по типу перехода волновой энергии в материю и наоборот" (стр. 224).

"Твёрдость" книги сама собой полагает, что материалист, взявший её в руки, не "просветлеет" и не станет верующим: в лучшем случае он уверует в то, что Бог - это многократно поминаемый в книге "супермозг" или "суперкомпьютер", или - "сверхразум". Почему-то авторы совершенно упускают из виду, что если в физику можно верить, то для веры физика и вообще любые логические построения и доказательства не нужны. Вера на то и вера, чтобы просто верить, а не искать подтверждения своей вере. Только повсеместный упадок духовной жизни сделал возможным естественность востребованности доказательств для веры.

Далее, несмотря на свою научно-популярную видимость, характер книги более походит на сектантский: настоящий учёный поостерёгся бы излагать материал на обсуждаемую тему в столь категоричной форме, как это делают авторы, а оставался бы в рамках гипотез и предположений. Однако, если читатель-материалист может пройти мимо этого обстоятельства (если только он не физик, не приемлющий теории торсионных полей), то читатель-метафизик никак не сможет пройти мимо обстоятельств, имеющих отношение к знакомому ему предмету. В частности, многое объясняет список "посвящённых", который приводят авторы: "Е. П. Блаватская, Е. И Рерих, А. Бейли, А. Безант, Ванга, Джуна, член-корреспондент РАЕН В. Жуков, индийские свами и гуру, тибетские ламы и другие" (стр. 195). С первыми четырьмя именами всё ясно - авторы книги и в других местах выказывают теософскую природу своего исследования, со свами, гуру и ламами тоже - в общем-то, это единственные подлинные посвящённые из списка, хотя мошенников и среди них предостаточно, но как здесь оказалась Ванга - эта одержимая, пифон, маджнун, а тем более Джуна - авантюристка и шарлатанка! Про В. Жукова ничего сказать не можем, т. к. ничего о нём не знаем, но "член-корреспондент РАЕН", который стал "посвящённым" - это, знаете ли… хмм…

Отмеченный "теософский след" также проявляется и в разговоре о Шамбале: "…История сохранила имена лишь нескольких человек, которые своей праведной и устремлённой жизнью заслужили право быть допущенными в эту Духовную Обитель [Шамбалу]. Например, такой чести удостоились Е. П. Блаватская, Чарльз Вебстер Ледбитер, а в нашем веке - Е. И. и Н. К. Рерихи как истинные подвижники Духа" (стр. 231). Цель же своей книги авторы формулируют при помощи развёрнутого религиозно-поэтического пассажа Анни Безант (стр. 236-237). С самым серьёзным видом авторы рассказывают теософскую историю лемурийцев, атлантов, арийцев, поминутно поминая при этом Э. Мулдашева (стр. 200-211). И если до этого рассказа в книге ещё можно было увидеть какой-то здравый смысл (пускай и несколько замутнённый теософским туманом и пылью с торсионных полей), то после него всё встаёт на свои места.

Вообще, Мулдашев, эдакий "отечественный Эрих фон Дэникен", умеющий отличать лицо лемурийца от лица атланта (стр. 205), восхваляется на протяжении всей книги, и своими достижениями он по сути приравнивается к Блаватской, которую, к слову, сам уфимский офтальмолог считает для себя наиглавнейшим авторитетом. Другой "учёный-эзотерик", который часто поминается добрым словом на страницах книги - это тот самый "академик Казначеев", имя которого известно даже нам, профанам в области "трэш"-эзотеризма.

Но если все вышеперечисленные факты можно воспринимать как навязывание сектантской идеологии, пожалуй, только с позиции православных ортодоксов - к раздражающим их факторам можно, кстати, отнести и определение авторами Талмуда "самым древним сводом христианской религиозной информации" (стр. 44), - то в главе о Аватаре Сатье Саи Бабе (стр. 224-227) содержится уже откровенное сектантство. В ней имеется и более чем явный антихристанский эпизод: в рассказываемой истории мессия Саи Баба материализует для паломника-христианина "удивительно красивый серебряный перстень с золотым крестом" (стр. 227). Потрясённый паломник на вопрос: "Так с крестом или со Свами?" - отвечает: "С тобой". Тогда "воплощение Бога" дует на перстень - и крест трансформируется в его лицо. Разве это не фокус из обоймы Искусителя? А авторы между тем призывают тех, "кто имеет возможность, … слетать в Индию и прикоснуться каждой своей клеточкой к Вечности!" (стр. 227). И это при том, что на протяжении всей книги они пытаются выдержать христианский дух работы (теософов они привлекают поскольку постольку), а заключение к ней нашпиговывают библейскими цитатами. Примечательная молитва оптинских старцев (стр. 163) после такого пассажа воспринимается лишь как рядовой, приведённый по случаю факт.

Да чего уж там, ведь в текст книги эта молитва вошла потому, что она "исключительно красива и сильна по информационному воздействию на торсионные поля" (стр. 163). Таким образом авторы в очередной раз выдают, что они прежде всего учёные (мы не будем обсуждать характер их учёности), а потом уже - верующие. Во что-то там верующие. Во что-то, что они называют "Богом". Ещё одна забавная цитата по этой же теме: "И не случайно все существующие на Земле религии пропагандируют Любовь как основу жизни и прогресса" (стр. 235). Несомненно, слова "пропагандировать" и "прогресс" - из лексикона "истинно верующего". Кстати, только доминантой науки и можно, наверное, объяснить то странное обстоятельство, что в книге по сути приведена апология LSD - де, это "средство перевода сознания человека в необычное состояние" (стр. 168), а то, что теперь этот препарат запрещён как наркотик - это следствие его неправильного и чрезмерного употребления "дилетантами". О необратимых изменениях, которые производит в организме LSD - ни слова.

Вообще же практически все обсуждаемые в "Физике веры" темы представляют собой привычный набор "трэш"-мистической литературы - не пропущены даже летающие тарелки и психотронное оружие, пускай и всего лишь упоминанием. Зато ангелам, которых через иллюминаторы видели наши космонавты и американские астронавты, отведено аж две страницы (стр. 197-198). Авторы с упоением цитируют газету под поражающим воображение названием "Турбостроитель", в которой рассказывается о контакте со "Звёздной цивилизацией", пригрозившей "видоизменить" нашу цивилизацию, если мы немедленно не исправимся (стр. 194). Эва!

Призраки - излюбленный предмет разговоров и "трэш"-мистиков, и теософов. Тихоплавы о них не только говорят, но при помощи теории торсионных полей дают объяснение этому феномену (стр. 126, 173). На первый взгляд научное толкование "фантомов" не противоречит смыслу геноновского понятия "психических останков", однако здесь есть одно большое, даже очень большое "НО": согласно Генону, "психические останки" не имеют ничего общего с собственным качеством существа, которому эти элементы принадлежали прежде. Тогда как "фантомы" "новых метафизиков" имеют самое непосредственное отношение к тем, чей облик они являют.

И, что удивляет, оказывается, по части науки мы - "впереди планеты всей", вся книга представляет собой пускание пузырей во имя отечественной науки: "а вот российские учёные…" Тихоплавы вообще настроены очень оптимистично по отношению к месту России в будущем мира (стр. 132). Иной читатель, впечатлительный материалист какой-нибудь, после прочтения "Физики веры" наверняка придёт к выводу: понятно, почему мы в космос не летаем и почему у нас вооружение отсталое. Де, учёные мужи возятся со всякой бредятиной, вместо того, чтобы экономику страны поднимать. Согласимся с этим гипотетическим ворчуном: пускай уж наука так и останется позитивистской и промышленно-ориентированной, и на Небеса лезет только со своими ракетоносителями.

Собственно, самой полезной и более или менее безвредной главой книги является вторая глава - "Научные аспекты тайн мироздания". За вычетом нескольких страниц здесь присутствует одна физика, и, право, даже упёртому метафизику будет гораздо интереснее читать о перипетиях развития материалистской науки и обо всех основополагающих физических понятиях, чем о восторженных открытиях "новых метафизиков". У "научной" стороны книги, пожалуй, один недостаток ("обожествление" авторами торсионных полей, теорию которых некоторые учёные даже не считают "научной теорией", настолько феноменально, что, право, в недостатки даже как-то неловко записывать): из-за того, что в столь малый объём авторы пытаются втиснуть просто колоссальное количество информации, большинство вопросов излагается поверхностно или схематически.

Также нельзя равнодушно пройти мимо критических замечаний четы Тихоплавов о человечестве. По ним тоже чувствуется, что они больше учёные, нежели метафизики, ибо "саентистский цинизм" нельзя спутать ни с чем: "Если бы боги хотели причинить вред людям, то лучшего способа, чем подарить им разум, они бы не могли найти" (стр. 30). Следующая цитата особенно хороша: "Сегодня человечество Земли напоминает организм, который не очищается от собственных шлаков" (стр. 161). /Ник Фоменков/ К содержанию

P. P. S. Теорией торсионных полей, при помощи которой вся метафизика возвращается на ниву физики, авторы объясняют и известное эзотерическое утверждение (наиболее эксплуатируемое, опять же, теософами) о том, что человек способен одной только мыслью оказать воздействие на окружающий мир: "контролировать свои мысли чрезвычайно важно, так как мысль материальна" (стр. 150). Вот только дальше этой теософской догмы авторы не идут, даже не пытаясь объяснить со своей "научной" точки зрения, почему "материализуются" лишь немногие из всех мыслей, и почему "материализуются" главным образом плохие мысли, но никак не "светлые и жизнеутверждающие". /Dr. Dunkelstein/

Франц Верфель
"Чёрная Месса"
М.: ЭКСМО (серия "Чёрный Квадрат"), 2005, 431 с.

В аннотации к этой книге Франц Верфель, не очень известный у нас автор, если только стихотворениями в переводе Фёдора Сологуба (что, впрочем, само по себе говорит уже о многом), назван "учеником Майринка" и "учителем Кафки". Скорее всего, к первой части этого утверждения в независимости от его авторства и предназначения сразу же стоит отнестись скептически, потому что "ученики" редко достигают хотя бы десятой доли того, что создают их "учителя", ведь Творчество - это Дух, а Духу "научить"… нет, наверное, невозможно. Что касается "учителя Кафки", то это… неубедительно.

Эту книгу, пожалуй, можно назвать лучшей художественной книгой, выпущенной в России за последние пару лет. Естественно, определение "лучший" представляется чисто субъективным, и вообще-то оно не слишком допустимо в рецензии, которая обязана быть максимально объективной, но именно в данном, единственном или хотя бы крайне редком случае это определение кажется рецензенту совершенно оправданным и именно объективным. Космически объективным.

Хотя "Чёрная Месса" представляет собой не единое произведение, а сборник мистических рассказов и новелл, она воспринимается как некий монолит переплетённых сновидений, туманных образов и идей, это бесконечный, выходящий за рамки печатного пространства диалог автора с Богом, а Верфелю, достойному продолжателю еврейской традиции, всегда есть о чём полемизировать с Всевышним: "Вечно отец и сын! А кто знает о дедушке?! Если Бог - отец, то и у него должен быть отец! Если Он кого-то порождает, то и Его самого кто-то породил! А кто что знает про деда?" (стр. 356).

Сплав немецкого романтизма, мистики и экспрессионизма, породивший впоследствии бесконечное число вторичных, зачастую вульгарных направлений в литературе и вообще в культуре, таких как сюрреализм, дадаизм и так далее - самым острым и гениальным образом этот сплав выкристаллизовался в строках Верфеля, непостижимым образом выведшего литературу за пределы её собственных методов, текст - за пределы плоскости листа бумаги, сделавшего "ту сторону" творческим материалом, глиной, из которой он сотворил свои рассказы, вдохнув в них божественный дух. Если и можно применить к литературе определение "бессмертной", то произведения Верфеля как нельзя лучше подойдут под это определение.

Как и от книг Майринка, от "Чёрной Мессы" исходит неуловимый "готический" аромат старинной Праги, в которой Верфель долгое время жил до эмиграции в США, города, в котором даже заурядный бордель овеян такой таинственностью, какой не найдёшь ни на одном древнем кладбище иного места в Европе, не говоря уж о прочем мире. Мрачные кошмары Кафки, принявшие у него формы уже окончательно безысходные, отчего его вряд ли способен читать с удовольствием вменяемый человек (заверения так называемой "интеллигенции" не в счёт, подобная публика якобы "любит" и музыку Стравинского) у Верфеля проникнуты какой-то безмятежной человечностью, его новеллы, в которых нет ни единого счастливого человека, воспринимаются на удивление спокойно, в них нет никакого надрыва, и тягостная атмосфера текста, чем-то напоминающая впечатления от романов Ремарка, обволакивает мысли читателя, никогда не отнимая у него надежды. Напротив, скорее, давая ему эту надежду.

"… Ведь даже старшая по рангу дама не помнила, давно зная господина Максля, чтобы он не был желтушным, вечно задыхающимся, смертельно усталым и забавным" (стр. 45). Верфель, возможно, даже чересчур сильно жалеет своих героев, и оттого те становятся ещё более несчастными и оторванными от жизни, беспомощными и вместе с тем трогательными - не сопливо-трогательными, какими часто изображают своих персонажей писатели-дилетанты, - но трогательными, как умирающие. Действительно, человек - существо не смертное, но умирающее… Среди них нет, в общем-то, отрицательных или положительных героев, они скорее похожи на больных марионеток, разыгрывающих трагическое действо в гиперпространстве сновидческого текста, тени, танцующие на закате эпохи. Хаос, в котором они кружатся, подхваченные космическим ветром, разбивает единое полотно слов на тысячи осколков, которые, кажется, совершенно не связаны между собой. Но по прочтении книги до конца с удивлением обнаруживается, что всё само собой вдруг структурировалось, и разбитое зеркало снова цело и отражает сны, как и прежде. Но это "как прежде" весьма условно - книга приблизила читателя ещё на один шаг к Богу, сама оставшись только книгой. Хаос - этап на пути к Богу, и этот хаос может представать в том числе в форме литературы. "То, что сейчас глубокая ночь, что фонари горят совсем бледно, что мы стоим пред обычным домом обычной улицы, - всё это меня не смущает. Моя душа полна чистоты, невинной, почти детской" (стр. 403).

"Чёрную Мессу", конечно, нельзя рассматривать просто как литературное произведение - это в первую очередь вещь философская и идеологическая, в совершенстве оправдывающая, как замечают некоторые критики, утверждение Мартина Хайдеггера о том, что поэзия в области онтологии обладает гораздо большей силой, чем собственно философия. А также и то утверждение, что о жестокости наилучшим образом может сказать именно гуманист - опять же, не в интеллигентском понимании этого слова, но тот гуманист, который вопреки или во имя своего гуманизма исследовал самые потаённые глубины Тьмы, чтобы эту Тьму отвергнуть. Достойный противник Дьявола и demonio insuperabile (бесподобный демон). /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Александр Рыбалка, Андрей Синельников
"Интервью с масоном"
М.: ОЛМА-ПРЕСС (серия "Альтернатива. История, которую мы не знаем"), 2005, 319 с.

Это всё враньё. Ничто здесь ничего не ломает. Сенсацию, на которую намекает аннотация, в этой книге может найти только читатель, который до неё о масонах имел представление по голливудским фильмам. Никакой "ломки привычного представления" здесь не может быть в принципе, потому что книга по своей структуре компиляторская. Единственное, чего авторы добиваются собранием кое-как подогнанных друг к другу материалов в провозглашении "нового" - это то, что в одной отдельно взятой работе показывают, что вся человеческая история пронизана деятельностью различных мистических и заговорщицких организаций, и никакое государство не способно избежать этой участи - какой бы режим в нём ни был установлен, его граждане обязательно организуют масонские, квазимасонские, парамасонские и т. д. организации. Впрочем, такой вывод можно вынести из любого труда по конспирологии, даже из труда самого низкого разряда - вышедшего из-под пера борца с "жидо-масонами".

"Интервью с масоном" - это, собственно, только первая часть книги - "В гостях у вольных каменщиков строителей храма". Вторая, почему-то названная "В поисках пути", содержит рассказы - три, написанных Александром Рыбалкой и один - Андреем Синельниковым. Судя по всему, первая часть книги написана тоже Синельниковым, а Рыбалка делал в ней "идеологические" вставки, т. е. выступал в качестве консультанта: Синельников направляется из России в Израиль, чтобы самому всё разузнать про масонов и снять про них программу, а Абир Риттерсгофф встречает его и оказывает ему услуги в качестве гида. Книга, почти полностью посвящённая масонам в Израиле - это настоящий клад для пресловутых борцов с "жидо-масонами". Кстати, Синельников оговаривает их (стр. 7). А Абир Риттерсгофф в одном месте преподносит им (в большинстве случаев являющимся православными фундаменталистами) настоящий подарок: "Имя им - легион" (стр. 79), - так он отвечает на вопрос, какие есть ещё масонские организации.

"Подарки подарками", но это книга не о масонах Израиля, а о масонах вообще. С самого начала до сегодняшнего дня, во всех странах и континентах. Наверное, здесь никто не забыт: в качестве затравки к книге Синельников рассказывает историю русского масонства (что в салоне самолёта, следующего рейсом в Израиль, кажется несколько странновато - наверное, это было что-то вроде оказания почтения языку, на котором написана книга). "Интервью с масоном" - не первая книга Синельникова, за ним числится ряд работ по тайным обществам и вообще по истории, но уже на второй странице книги Андрей Зиновьевич даёт маху: "Ещё я узнал, что и пятиконечная звезда, так называемая «Звезда Соломона» … - один из главных символов масонства" (стр. 6). Впрочем, может, его действительно проинформировали именно так. Да и потом, для него ж главное было наснимать материал…

"Интервью с масоном" и построена по принципу телевизионной программы: чтобы зритель не соскучился, ему постоянно меняют "картинку" и систематически сообщают что-нибудь "эдакое". "Лекции" о масонах здесь читают как бы между делом, словно рассказывают анекдоты: а теперь моя очередь - ну, классно, а я вот что расскажу. Читают за рулём, по "мобиле" (наверное, только в Израиле можно читать лекции по мобильникам). Ничего плохого в этом нет, но получается, что рассчитана эта книга на "современного телезрителя", но никак не на специалиста или, по крайней мере, серьёзно интересующего масонством. Популистская книга, а популяризация, как известно - не самая красивая и нужная вещь.

Да ладно бы просто читали между делом, так ведь всё шито белыми нитками: рассказчики самозабвенно цитируют порой целые страницы работ именитых масонов или просто исследователей. Уникальной памятью в книге блистают все персонажи, но самые что ни на есть чудеса происходят в главе "Потомки буров" - здесь расспрашиваемые масоны цитируют по памяти десятки (сотни?) имён: один - европейских масонов (стр. 152-158), а другой (шотландец по национальности!!!) - русских (стр. 159-161). Экие Штирлицы! Нет, Штирлиц здесь ни при чём - это же Александр Белов-Иоганн Вайс ("Щит и меч") цифры вагонами запоминал.

Телевизионная изнанка книги проявляется и в донельзя развязной манере изложения материала - в частности, употребляются совершенно дикие для серьёзной книги слова: прибамбасы (стр. 33). Чего уж там говорить о свойских поминаниях одесситов: "Просто Моррис [основатель масонской ложи в Иерусалиме] не был знаком с ювелирами на Дерибасовской и каменотёсами с Молдаванки, иначе бы он нашёл ковчег Завета и скрижали Моисея" (стр. 51).

Мы не исключаем, что такая форма изложения материала - пошловато-заигрывающая - более действенна с точки зрения популяризации масонства, нежели манера справочного, энциклопедического и т. д. характера, которая человеку неподготовленному действительно может показаться скучной. Но, во-первых, зачем неподготовленным людям вообще материал о масонстве, а, во-вторых, это вовсе не означает, что для "профанов" и "неофитов" материал можно излагать так вальяжно.

Фотографий, иллюстрирующих материал, в книге предостаточно, что, несомненно, является плюсом изданию, за исключением того обстоятельства, что некоторые из них указывают либо на непрофессионализм работавших с ними, либо на их честолюбие: то здесь, то там в кадр попадает кто-то из съёмочной группы. Впрочем, наверное, они всё же непрофессионалы - об этом говорят и помещённые на цветных вклейках фотографии: Башня Султана в Яффе сфотографирована против солнца, из-за чего хорошо видно только голубое израильское небо, а сама башня превратилась в чёрный столб; витрины с масонскими регалиями отражают свет осветительной лампы, из-за чего, опять же, лампа видна хорошо, а вот регалии - не очень. Гербы масонских лож Израиля на этих же вклейках, похоже, просто сняты с интернета - качество соответствующее - пикселяция и т. д. Кому-то может показаться, что мы придираемся к мелочам, но мы просто демонстрируем несерьёзный - "а бы как" - подход к делу издателей этой книги.

По причине компиляторской, сборной структуры первой части, материал в ней крайне неровен, как это бывает тогда, когда источники информации обрабатываются спустя рукава или совершенно не обрабатываются. Самым терпимым последствием такого подхода к делу является то, что определения некоторых понятий встречаются несколько раз в разных местах книги. То, что в рассказе о русском масонстве (стр. 8-31) вместо слова "природа" фигурирует "натура", а вместо чего фигурирует "масонская толпа" - сказать сложно (наверное, вместо "масонской братии"), - последствие уже менее приемлемое. Дрянная обработка материала приводит и к забавным конфузам: одну еврейскую притчу рассказывает "прелестная девушка Мишель", но по ходу повествования происходит чудесное превращение: "Старый рав прикрыл глаза. Он словно видел всё, как вчера" (стр. 165). Потом рассказчик вообще чмокает губами - прелестно.

Терпение лопается, когда начинаешь разбирать источники материала для книги. Глава "Легенда о самой высокой лестнице" (стр. 54-58) - милости просим, в своё время этот материал Абир Риттерсгофф любезно предоставил нашему сайту. В качестве эксклюзивного. Оказалось, что нет - в "Интервью с масоном" эта статья приведена практически один к одному. Впрочем, не знаем, может, на самом деле, эта статья у нас с самого начала не была в состоянии эксклюзивности. Б-г с ней, как говорится. Глава "Крест, роза и магендовид" (стр. 83-87) в своё время публиковалась в израильском журнале "Kvazimodo" (эдакая смесь наших "Ровесника" и "Птюча") за сентябрь 2003 года, тоже за подписью Абира Риттерсгоффа. Глава "Каббала и её разные лики" (стр. 130-135) уже давно живёт на сайте русского отделения O. T. O. за тем же авторством.

Ещё пара свидетельств в подтверждение компиляторской структуры книги с небольшими комментариями. Разумеется, нельзя ожидать объективности от рассказчика-еврея (Синельникова) при изложении истории немецкого Ордена Новых Тамплиеров (стр. 103-107), но, пересказывая материал из "Оккультных корней нацизма" Николаса Гудрика-Кларка (в этом сомневаться не приходится - либо же материал взят из какого-то другого источника, "поработавшего" с книгой Гудрика-Кларка), надо всё-таки думать, тогда Чаша Грааля в представлении фон Либенфельса вряд ли будет отождествляться с "неким электронным символом" (стр. 104).

После рассказа об Ордене Новых Тамплиеров следует история о русском ("советском") Ордене Тамплиеров, материал для которой взят из "Мистиков, розенкрейцеров и тамплиеров в Советской России" А. Л. Никитина (М.: ИНТЕРГРАФ СЕРВИС, 1998, 344 с.) либо из "Оккультных сил СССР". Да, эти две справки о немецком и русском орденах предваряются упоминанием исконного Ордена Тамплиеров, а после вспоминается O. T. O. - Орден Восточных Тамплиеров (как же без него). Вслед за этим следует материальчик о Тифонианском Ордене Тамплиеров Восточного Обряда. В общем, тамплиеры "такие", тамплиеры "сякие" - авторы таким образом то ли проповедуют мистический / заговорщицкий космополитизм, то ли просто бухают всё подряд в одну кучу, ориентируясь на созвучность названий - по крайней мере никаких выводов из такого сопоставления они не делают. Они даже не проводят никаких параллелей и не проводят никакого анализа.

Глава "Проклятие Древних" (стр. 110-115), которая и повествует о Тифонианском Ордене Тамплиеров Восточного Обряда - это, надо полагать, что-то вроде инсценировки Александром Дугиным встречи с главой французской ветви O. T. O., которую разоблачили отечественные телемиты. Извините, мы скептики - "тифонианские тамплиеры" приезжают из Англии в Израиль, чтобы провести обряд вызова Ктулху против арабских террористов - причём провести по "Некрономикону" Уилсона, который сейчас серьёзно воспринимают, пожалуй, только школьники - нет, в такое мы никогда не поверим. Но обыватели это скушают, вы не волнуйтесь.

Ещё заметим, что начало восьмой главы "Потомки буров" о Великой Ложе Израиля (стр. 145-149) является, видимо, переводом англоязычной странички интернета без вразумительной обработки. Хотя выдаётся опять же за эксклюзив. Вообще, по своей наивности в расчёте на тупого читателя эта книга напомнила нам некогда "культовый" "Трон Люцифера" Еремея Иудовича Парнова. Напомнила она нам его и своим "намекающим" стилем. Получается, что авторы как бы говорят: есть такие масоны, а есть такие, если же вам какие-то больше интересны, то ищите книги про них. Сами же ничего не предлагают, если только бред какой-то: почему-то для того, чтобы читатель познакомился с Рудольфом Штайнером и его антропософией, ему советуют обратиться к книге Бар-Селлы и Каганской "Мастер Гамбс и Маргарита" (стр. 121), в которой раскрывается "масонский эзотеризм" произведений Ильфа с Петровым и Булгакова. "Святая Кровь и Святой Грааль" Бейджента, Лея и Линкольна - единственная книга, которая честно называется авторами. Наверно из-за того, что в ней излагается слишком уж "еретический" материал.

Вот такая книга. Строго говоря, настоящий-то автор здесь один - Александр Рыбалка, а Андрей Синельников заведует трёпом и компилированием. Кстати, Абир Риттерсгофф в своих ответах на вопросы телевизионщиков постоянно пытается соблюсти приличествующую масонству тайну, но ему это не дают, в том числе и некоторые другие масоны. За Абиром Риттерсгоффом можно заметить и некое подобие скромности - чтобы постоянно не "маячить" на страницах книги, много материала излагается устами "брата Давида". Впрочем, тот всё равно постоянно ссылается на "брата Абира". Часто Абир Риттерсгофф делает и здравые циничные замечания, не лишённые, впрочем, пафоса. Необычайный вес Каббалы в масонстве - это, несомненно, дело рук Абира Риттерсгоффа. В смысле, подаваемая в книге точка зрения - дело его рук, а не вообще Каббала в масонстве. Кроме блюда "Ктулху vs. Бин Ладен" Абир Риттерсгофф предлагает ещё две подобные "жуткие" истории о "сатанинских" орденах (стр. 167-172) - они настолько же серьёзны, насколько серьёзна и вся книга. Название второго ордена - "FOGS" - в повествовании даже не расшифровывается. Да, сразу же после "ужасных" чернокнижников ни к селу, ни к городу следует история о Николе Фламмеле (именуемом в тексте "Николя Фламель"). Мы и говорим - необычайно ровная книга.

Если здраво осмыслить содержание книги, как это проделали мы, то можно просто поразиться пафосности заключения первой части (стр. 192) - Синельников с таким видом утирает пот со лба, словно перелопатил все известные и неизвестные европейские и американские архивы и создал "труд жизни", которым будут гордиться его дети и даже внуки его внуков. Впрочем, в "Почти послесловии…" содержится очень точная и честная оценка: "Вот и закончен наш отчёт. Не будем называть это книгой" (стр. 195). Правильно, не надо.

Вторая часть книги, как мы уже говорили, содержит литературные произведения. Рассказы Рыбалки ("Автопортрет слепого", "Поцелуй железной девы". "Стражи последнего неба") типичны для его творчества - это написанные разговорным стилем остросюжетные истории, в которых ход реальности осложняется, скажем так, мистическими и эзотерическими элементами, а главными действующими персонажами помимо людей являются букинистические магазины.

Рыбалка по возможности старается избежать кровопролития и жестокости, поэтому, в частности, рассказ о суде Фемы "Поцелуй железной девы" оставляет ощущение неубедительности: немцы - они же жестокие! Да, все главные герои рассказов Рыбалки - это евреи, ведущие расследование. В "Поцелуе" еврейство героя не оговаривается, но ведь известно, что в начале XX века в Европе часовыми мастерами были как правило евреи - и как только в Германии еврей стал полицмейстером княжества?

"Стражи последнего неба" - самый интересный рассказ Рыбалки. Грубо говоря, это доктрина Каббалы, пересказываемая в доступной форме. Вот только продвигаемая в нём мыслишка, что Меркавы можно достигнуть, не изучая всех каббалистских наук, а лишь наскоро прочитав только те книги, которые "продвигают" - это как-то несерьёзно для такого рода произведения. И чтение манускриптов на латинском языке без знания этого языка - тоже не лучший мистический пассаж. Да и когда главный герой после штудий манускриптов каббалистов берётся за "Мага" Фрэнсиса Баррета, это получается как-то профанически. Очередной привет от Еремея Парнова. Кстати, о компиляторах-плагиаторах: когда реб Хаим объясняет главному герою, почему у Метатрона может быть несколько имён, он фактически цитирует "Современную магию" Дональда Крэга (это его мы обозвали компилятором-плагиатором).

По сравнению с анекдотично-разудалой первой частью, написанной Синельниковым, его рассказ-зарисовка "Великое посольство и великое завтра" представляет собой в известной степени даже разумное творение - это некая смесь конспирологии, альтернативной истории и даже фантастики (Исаак Ньютон и Алигьери Данте - одна и та же личность). Написанный несколько заумным слогом (особенно это ощущается при сопоставлении с рассказами Рыбалки), этот рассказ даёт понять, что масоны (инкарнация тамплиеров) - они везде и всегда. Они - всё. Они - двигатель цивилизации. Они - спасители цивилизации. Пётр Первый в "Великом посольстве" только благодаря вступлению в братство превращается из "ваньки-забулдыги" в того человека, который нам знаком по преподаваемой нам истории. Читать-то этот рассказ вроде интересно - но какой-то неприятный осадок остаётся после него. Между прочим, Андрей Зиновьевич в определённых кругах (которые включают в себя поклонников "исследований" Анатолия Фоменко) считается "мэтром" исторического "фэнтази" и альтернативной криптоистории. Т. е. в природе существуют люди, которым нравится предлагаемый им бред.

P. S. Комментарий автора: "Насчет Тифонианского ОТО - мало того, что все это правда, так я еще в этом и участвовал. ОТО существует на самом деле, и книги издает, и обряды проводит. Самое интересное, что после исполнения обряда начались проливные дожди (хотя обряд проводился в начале осени - так что не исключу совпадения). FOGC - Братское Общество Золотой Сотни - тоже, как меня уверяли масоны весьма серьезные - существует реально. Правда, Синельников неведомо почему мою статью про FOGC страшно обрезал, из-за чего многое осталось непонятным. А в целом, конечно, критика справедлива. Да, еще часовщик из «Поцелуя железной девы» - не еврей, а ученик еврейского часовщика (это рассказ из длинной серии детективов, из-за этого не все понятно). Полицмейстером же он стал потому, что перед этим (2 рассказа назад) удачно расследовал сложное дело, а кроме того, женат на незаконной дочке князя".

Нестор Махно
"Азбука анархиста"
М.: ВАГРИУС (серия "Мой XX век"), 2005, 572 с.

История человечества, сколько бы разномастные пацифисты и "защитники прав человека" ни полемизировали и ни спорили с этим, - это прежде всего история войн и, следовательно, история не самого человечества как такового, но отдельных ярких личностей, волей судьбы оказывавшихся в самом центре событий, изменивших мир. Сделавших мир именно таким, каким он является сегодня, и тех, которые приведут мир в "завтра" - ведь это более чем очевидно, что дверью в "завтра" тоже будет война: либо абсолютно новая, либо выросшая из одного из локальных конфликтов "сегодня" (для справки - согласно статистике каждый день на земном шаре происходит не менее трёхсот вооружённых конфликтов). Это произойдёт, когда на исторической арене вновь появится личность, подобная… например Нестору Махно, мемуары которого вышли в странной серии ВАГРИУСа "Мой XX век". Странной потому, что совершенно непонятно, каким образом наряду с воспоминаниями известных актёров, писателей и художников в ней оказались воспоминания легендарного "батьки" и Бориса Савинкова. Разве что их тоже можно отнести к разряду Художников - Художников с большой буквы, писавших свои картины человеческой кровью.

Действительно, вряд ли можно найти более кровавую биографию, чем летопись жизни Нестора Ивановича Михненко (настоящая фамилия Махно). По утверждениям многочисленных биографов, у крестившего его священника от свечи загорелась риза - эта примета означала, что из ребёнка вырастет злодей и душегуб. Злодеем и душегубом до недавнего времени называли Махно все, кому не лень - пожалуй, историков, подобных С. Н. Семанову или В. В. Комину, пытавшихся непредвзято взглянуть правде в глаза, можно легко перечесть по пальцам одной руки, а их книги выходили уже в постсоветское время, то есть много позже рождения многочисленных невероятных историй и баек о "батьке", которые, как и все небылицы, проявляют обыкновенно удивительную живучесть.

Махновщина, движение небывалого размаха и исторического значения, никак не вписывалась в лубочные картинки советской историографии, изображавшей революцию как "классовую битву пролетариата с эксплуататорами", и упорно забывавшей о том, что и в России, и на Украине нашлось достаточно "несознательных" рабочих и крестьян, не желавших принимать власти большевиков. Что делали с такими "несознательными элементами" большевики, пояснять не нужно - в те времена убеждение "кто не с нами - тот против нас" было сильно как никогда, и партии, ещё вчера воевавшие вместе против общего врага, после победы над ним принимались так же неистово сражаться друг с другом. Так, к слову, получилось и с анархистами, которым большевики во многом были обязаны своими победами и которых те же большевики затем предали и уничтожили, сочтя чересчур опасными для своего режима. Кровь лили все, "плохих" и "хороших" на войне, как известно, не бывает. И отстирать от этой крови красный флаг было невозможно даже многократным переписыванием истории и выдумыванием небылиц идеологической пропаганды.

"Мне пришлось лишь смотреть, как она [часть отряда пленных] выстраивалась бойцами на расстрел, и добавить ко всему сказанному: - Не возитесь же долго! И остаток этого отряда был расстрелян…" (стр. 392). Подобных описаний, кратких и страшных, в этой книге предостаточно, но автор удостаивает их только небрежного эпитета: "это были… дорожные эпизоды" (стр. 393). К подобным же "дорожным эпизодам" без колебаний он относит не только гибель "чужих", но и бесконечные расстрелы "своих" "хлопцев", чьи трупы усеивали дороги передвижения отрядов "батьки", ежечасную пальбу из пулемётов по живым мишеням, загнанный в реку обезоруженный отряд противника, который крестьяне добивали вилами, топорами, лопатами… Другой автор уделил бы последнему эпизоду страницы две-три леденящих душу описаний переполненной кровью реки и предсмертных криков, а Махно ограничивается одним абзацем - и так во всём.

Да, конечно, человека, относившего расстрелы, повешения и грабежи к "дорожным эпизодам", несложно обвинять в жестокости - всякая ложь, частично основанная на правде, является ложью наиболее действенной, той ложью, от которой труднее всего отмыться. А у "батьки" возможности отмыться практически не было - покинув страну после поражения анархистского движения, он умер в нищете от туберкулёза в парижской больнице для бедных - умер в общем-то не слишком достойно своей славной жизни, но всё ещё веря в то, что "Анархизм есть свободная жизнь и независимое творчество человека" (стр. 534).

Доказывать что-то кому-то в таком положении едва ли было возможно, но в своих мемуарах Махно успел таки написать всё (или почти всё) о своём отношении к большевикам и к власти в целом. Несколько наиболее ярких цитат по этой теме: "Правда, подлость и ложь не порок в большевистском обиходе, и Бонч-Бруевич не научился ничему лучшему в большевистском царстве" (стр. 533); "Нужно сказать правду: большевики - хорошие мастера на измышление лжи и на всякие подлости против других" (стр. 212); "Анархисты же, будучи разобщены организационно, не успели даже показать массам всю неискренность и ложь этих двух революционных политических партий [партии большевиков и партии левых социалистов-революционеров], строящих своё господство над революцией, пользуясь лозунгами, по своей антигосударственной сущности чуждыми их государственной идее" (стр. 101); "Учредительное собрание - это картёжная игра всех политиков. А спросите кого-либо из посещающих игорные притоны: выходил ли кто из них оттуда необманутым? Никто!" (стр. 34).

Вопреки убеждению большинства обывателей (против которых Махно вёл непримиримую борьбу - для него любой человек, оставшийся вне дела революции, автоматически попадал в эту категорию), Нестор Иванович вовсе не был "полуграмотным крестьянином", решившим вдруг устроить кровавую бойню во имя одному ему ведомой иллюзорной "свободы". Махно был настоящим анархистом, человеком дела, который чётко представлял себе цели, задачи, пути их воплощения в жизнь и возможные последствия. "Я говорю: нужно работать, и работать не покладая рук, не заглушая в себе возвышенного революционного духа и в особенности не мешая ему возвышаться и развиваться в других" (стр. 56), и в то же время: "Но эти права, товарищи, оказываются в пушках и пулемётах сильного" (стр. 59). Короче говоря, несмотря на свои возвышенные идеалы, "батька" был человеком дела и заслуженно пользовался правом сильного.

Борьба Махно с расхлябанностью, разобщённостью анархических группировок, его жёсткие требования к самому себе и самокритичность, стремление к порядку в среде анархистов (в принципе, уникальное качество для анархиста) и отсутствие всякой революционной сентиментальности, которой грешило большинство его современников, сделали "батьку" одним из самых значительных военачальников не только своего, но и времени вообще, на достижениях в революционном мастерстве которого впоследствии учились Хо Ши Мин и Иосиф Броз Тито. Кто бы что ни говорил…

Но советский кинематограф и литература упорно представляли Махно этаким истеричным свихнувшимся маньяком, почём зря отправлявшим на тот свет и красных, и белых; а его махновцев - сорвавшейся с цепи вечно пьяной, развратной и жестокой ордой выродков-беспредельщиков. Что ж, и в этом есть доля правды - притом немалая. Вина ли в этом самого "батьки" или того времени, в котором ему пришлось родиться? На этот вопрос, пожалуй, дать беспристрастный и объективный ответ уже невозможно. Но составить собственное, субъективное мнение на сей счёт, прочитав "Азбуку анархиста", вполне реально - что может дать более полное представление о человеке, чем его собственные воспоминания?

Мемуары Махно (происхождение которых, правда, некоторыми историками ставится под вопрос - по крайней мере определённых их частей) выглядят весьма своеобразно - они не похожи на типичные воспоминания, это скорее подробный отчёт о событиях, в котором автор предстаёт как некая бездушная машина, действующая исключительно во имя идеи анархизма - никаких происшествий из личной жизни, пусть самых незначительных, Махно не приводит (из книги даже невозможно узнать имени его жены), а скупые описания его переживаний сводятся исключительно к переживаниям всё за ту же идею: "Я говорю - видя этих людей перед собой, я весь трепетал от радостных волнений, от душевной бури, которая толкала меня сейчас же, с завтрашнего дня повести по всем кварталам Гуляй-Поля среди крестьян и рабочих пропаганду" (стр. 27). И это притом, что жизнь "батьки", практически никак не упомянутая на этих страницах, была удивительно трагичной даже для его времени - в двадцать лет схваченному за убийство чиновника военной управы, ему пришлось просидеть в камере смертников 52 дня (по причине несовершеннолетия смертный приговор был заменён бессрочной каторгой), он потерял мать, братьев, жену… Его книга посвящается бесчисленному множеству погибших друзей и соратников, и читая сухие строки этого посвящения, действительно "диву даёшься", сколько и скольких пришлось потерять этому человеку. И тем не менее он продолжал бороться, а в воспоминаниях былую боль отразил изредка проскальзывающими сдержанными и довольно бесхитростными описаниями:

"В скором времени после обнародования документов о Петре Шаровском Назар Онищенко встретился со мной в центре Гуляй-Поля. Это тот стражник и тайный агент Онищенко, который при обыске моей комнаты позволил себе обыскивать мою мать, и когда она запротестовала, он дал ей пощёчину. Теперь этот негодяй, продавши душу и тело своё и своего родного брата за деньги полиции, подскочил ко мне, снимая фуражку, и с возгласом: «Нестор Иванович, здравствуйте!» - протянул свою руку для пожатия.

"Вскоре решили судьбу и моего брата. Чтобы наиболее жестоко поиздеваться над ним, над его женой и маленькими детишками, власти решили расстрелять его вблизи соседей, проведя его предварительно мимо его же двора. Снарядили шесть человек для исполнения казни над ним. Когда они приближались к двору, их увидели дети Емельяна и их мать. Дети постарше, увидев своего отца, окружённого штыками, заплакали. Младшие же, ничего не понимая, бросились к своему папе навстречу, ожидая, что он возьмёт их на руки, как это он всегда делал, и предварительно поцеловав их, скажет, что он купил. Но грубая солдатская свинота закричала на детей, истерично угрожая им винтовками. Дети опешили и остановились. А потом, увидев, что сердитые люди повернули влево от двора и повели с собою их дорогого отца, они бросились к матери, стоявшей со старшим мальчиком во дворе, словно прикованная к земле, теребили её за платье и проcили сказать им, куда австрийцы увели их «тата». Мать целовала их и плакала вместе с ними. А слепые убийцы отвели Емельяна от его двора, через балку, в огород Леваднего и там убили его" (стр. 362).

Однако, кроме этих редких всплесков сдержанных эмоций книга лишена красочных описаний происходившего и перегружена скучными описаниями бесконечных митингов и дебатов, что делает её довольно сложной для восприятия - увы, Махно был великим воином и никаким писателем. Его бунтарская, упрямая натура отвергала всякие попытки немногочисленных доброжелателей помочь с написанием книги, и его парижская соратница Ида Гильман писала в своих воспоминаниях: "Я ему сказала прямо… «Попросите кого-нибудь из ваших друзей, ту же Марию Гольдсмит, пусть она сконцентрирует ваши мемуары». Он не только никогда не последовал моему совету - он так никогда и не простил мне этого совета" (стр. 16). Скорее всего, именно это помешало Махно завершить свои воспоминания, и они остались недописанными, оборвавшись декабрём 1918 года, то есть затронув только самое начало зарождения движения махновцев, начало формирования его многотысячной армии… ни о расцвете, ни о поражении анархической революции из записок Махно узнать невозможно.

"Восемь лет и восемь месяцев моего сидения в тюрьме, когда я был закован (как бессрочник) по рукам и ногам, сидения, сопровождавшегося временами тяжёлой болезнью, ни на йоту не пошатнули меня в правоте анархизма, борющегося против государства как формы организации общественности и как формы власти над этой общественностью" (стр. 25), "Да, в это я верил до фанатизма" (стр. 48)… Вряд ли кровожадный безграмотный безумец был способен на столь искреннюю и твёрдую приверженность своим идеалам, да и вряд ли, если посмотреть правде к глаза, мог он позже написать такие слова: "Отнятие жизни у тех, кто, однако, рвёт и топчет жизни других, считалось уже в это время в рядах повстанцев-махновцев крайней мерой, применение которой допускалось лишь в отдельных случаях, в отношении одиночек, а не массы людей" (стр. 494), или "С трудом отстоял я этих, теперь несчастных и сделавшихся жалкими, жертв от линчевания и, не отходя от них, провёл их в центр села. Здесь пришлось им сготовить ужин, накормить, раненых перевязать и всех под охраной повстанцев-кавалеристов ночью вывести за село…" (стр. 427).

Конечно, можно теперь говорить, что Махно, де, на старости лет засевший писать мемуары, решил "обелить" себя и откреститься от тысяч своих "невинных жертв" (хотя невинных, конечно, во время революции не бывает). Но многое всё же говорит об обратном - в первую очередь отзывы современников "батьки". Можно обратиться, например, к известному дневнику его жены, Г. А. Кузьменко, которую в стремлении "обелить" Махно, зная историю их отношений, уж точно заподозрить невозможно: "Теперь повстанец обещает, что после выздоровления он убьёт дядьку. Наши выслушали всё это и отослали всех по домам, предупредив повстанца, что если он будет мстить, то с ним в следующий раз расправятся" (запись от 13 марта 1920 года). Вряд ли крестьяне стали бы просить изувера рассудить их по справедливости - скорее всего, им было заранее известно, что спор будет разрешён по возможности мирным путём, несмотря на то, что "повстанец" - тот же махновец, и "батька" вполне мог принять его сторону без всякого "разбирательства". К тому же сам "батька" в воспоминаниях не скрывает, что в случае необходимости щедро проливал кровь: "Кровь полилась, и полилась она под нашим знаменем и под влиянием нашего лозунга: жить свободно и строить новую общественную жизнь на началах свободы, равенства и вольного труда или умереть в борьбе против тех, кто мешает нам в достижении этой великой цели" (стр. 415).

Он был гораздо больше анархистом, чем сами теоретики этой идеологии - П. А. Кропоткин и М. А. Бакунин, первый из которых был классическим идеалистом, никогда не соприкасавшимся с народом, откуда вышел Махно, а второй… позволив себе определить его несколько субъективно, скажем так - второй был попросту редкой сволочью, призывавшей ради "идеи" использовать любые средства и идти на любую подлость. Идеи анархизма - идеи весьма красивые и привлекательные, особенно для молодого человека, вся природа которого стремится к свободе и отсутствию над ним всякой власти, но идеи эти, к сожалению - самые утопичные из всех политических идей. Человеческое общество- самоорганизующаяся система, не способная долгое время существовать в отсутствии централизованной власти, то есть не быть государством. В истории можно найти слишком много примеров того, чем заканчивались периоды безвластия и социального хаоса. Человек может быть анархистом, но общество анархистом быть не может, потому что сама идея анархизма и общество несовместимы, и потому объявленная "батькой" свобода чаще всего оборачивалась беспричинной резнёй и погромами, из-за которых махновцев впоследствии часто обвиняли в совершенно несвойственном самому Махно антисемитизме. Нестор Иванович был выдающимся лидером, но, как принято говорить сегодня о влиятельных политиках, "у него не было команды", и ближайшие сподвижники его были не в состоянии управлять вышедшими из-под контроля народными массами.

Почему же Махно всё-таки удавалось так долго удерживать вокруг себя пятидесятитысячную армию и одерживать победу за победой - так, что казалось, будто окончательная победа анархии уже не за горами? Он был фанатиком, причём фанатиком в самом прямом смысле слова - ведь тот, кто приносит в жертву всё, что имеет, во имя идеи, попадает только под это определение - а ради сохранения отряда он вполне был способен бросить на произвол судьбы собственную жену в захваченном неприятелем селе. Да и время, конечно, способствовало его деятельности - в период хаоса народу всегда требуется лидер, способный взять на себя великую ответственность и вывести жизнь из кризиса.

Беззаветная служба идеалам как ничто другое способно сплотить людей, и движение махновцев было движением одного человека. По заверениям современников, храбрость его была такова, что он прогуливался под градом пуль так, как другой человек прогуливался бы под обычным дождём. Недоброжелатели приводили это как пример его ненормальности, и в этом с ними сложно не согласиться. Так называемый "инстинкт самосохранения" (справедливости ради стоит отметить, что многими исследователями его существование вообще ставится под вопрос), столь сильно развитый у большинства, у Махно напрочь отсутствовал - возможно, по этой же причине он так мало ценил и жизни тех, кто оказывались рядом с ним. Но понапрасну, подчеркнём ещё раз, Нестор Иванович крови старался не проливать, да и вообще, что удивительно, поначалу не желал участвовать в войне: "Я боялся взяться за дело, которое связано с войною" (стр. 115), "Да, друзья, война - дело очень скверное, мы все это сознаём, но не можем не участвовать в ней" (стр. 132). Но перемены не могут совершаться безболезненно, да и сам вожак анархистов презирал "бумажную" революцию, ненавидя за излишнюю бюрократию и отсутствие "живого дела" Москву и город вообще - выходец из крестьян, он считал деревню единственным двигателем народного восстания.

"Минуту-две!" Другой человек на месте автора, скорее всего, просто хлопнулся бы в обморок. Наверное, он бы вовсе не выходил из этого обморочного состояния всякий день, в какой бы ему пришлось оказаться на месте Нестора Махно, которого, казалось, от неминуемой гибели спасала сама судьба. Хотя, если верить перефразированному выражению, то "Безумцам везёт". Можно, впрочем, и не перефразировать, если вспомнить исходное значение понятия "дурак" как такового, более близкого не к "умственно отсталому", а именно к "безумцу" или "юродивому". Здесь же можно вспомнить ещё и о том (не будем уж залезать в дебри нулевого аркана Таро), кто осмелился швырнуть в самого Ивана Грозного куском сырого мяса, - а это был именно безумец, - и великий царь, казнивший людей толпами, ничего не смог с ним сделать - потому что не смел. И если представить, что царь - это и есть власть, против которой боролся анархист Махно, то… Но мы отвлеклись, добавим только, что Махно часто называли "безумцем" и "сумасшедшим" даже его сподвижники.

А как, по большому счёту, можно назвать человека, борющегося с властью, кроме как "безумцем"? Имеется в виду, конечно, не конкретная власть, а власть как явление, то есть как неотъемлемая часть человеческой общности, некий ограничитель, позволяющий этой общности нормально существовать и развиваться. Власть может быть какой угодно по своему характеру - она может давать некоторую свободу, вписывающуюся в определение "осознанной необходимости", или не давать свободы вовсе, но она всегда будет одинаковой по своей сути, она всегда будет "контролировать". И как есть неизменные законы в физике, так есть и неизменные законы в любой другой области, иной раз менее очевидные, но никогда не менее строгие, и сражаться с ними - безумие.

С тем же успехом человек может пытаться добежать до горизонта или допрыгнуть до неба. Махно в этот "успех", беззаветно верил - он боролся со всякой властью и с теми, кто претендовал стать ею: с большевиками, с гетманом Украины Скоропадским и его Центральной радой, с белогвардейцами, с австрийцами, с националистами… Последних во главе с их лидером Симоном Петлюрой он особенно ненавидел, справедливо полагая, что они продают свою "неньку Украину" Вильгельму II немецкому и Карлу австро-венгерскому - что ж, этого Махно его родная Украина, прославляющая до сегодняшнего дня Петлюру, так и не простила - не простила его дурного знания "мовы" и стремления сблизиться с Россией. Этнически русские ближе украинцам, чем те же германцы, и как не привели ни к чему хорошему попытки этой страны сблизиться с Западом во времена "батьки", так не приведут и в настоящие.

Помимо собственно воспоминаний в "Азбуку…" включены некоторые избранные статьи Махно, также написанные им в эмиграции, и несколько его стихов. Что касается статей, то они, за исключением "Азбуки анархиста", давшей название всему сборнику, представляют разве что исторический интерес А стихи - хорошие стихи, даже очень хорошие, применительно к ним можно сказать, что "каждый настоящий поэт в душе убийца". Скорее всего, не будь Батька Махно убийцей, он не был бы и поэтом. Но что говорить о стихах - стихи нужно читать… Так же как мало смысла говорить о войне - надо воевать. /Зорин Л. Ю./ К содержанию

А. Г. Задохин, А. Ю. Низовский
"Пороховой погреб Европы"
М.: ВЕЧЕ (серия "Военные тайны XX века"), 2000, 416 с.

Авторами этого труда, призванного осветить вечную "Балканскую проблему", являются: А. Г. Задохин - доктор политических наук, профессор, заведующий кафедрой внешней политики и международных отношений Дипломатической академии МИД РФ, и А. Ю. Низовский - историк и писатель. В общем, классические академисты (первый уж точно), со всеми вытекающими отсюда последствиями. Разумеется, мы не настраиваем читателей заведомо против людей, написавших "Пороховой погреб Европы". По меньшей мере неразумно сразу отрицать всё, что выходит из-под пера "специалистов" - это во-первых. Кроме того, даже если бы мы и поставили перед собой такую цель, то "сочинять" нам ничего не пришлось бы, потому что Задохин и Низовский, намереваясь утвердить свой объективный статус, частенько сами отдаляют себя от объективного восприятия своей работы: "…Практически любое явление получает у нас иррациональное объяснение, основанное скорее на вере и эмоциях, чем на знании и разуме" (стр. 52), - "у нас" - это в России. Странное заявление. Очень странное. Словно авторы не цитируют по всей книге заключения других исследователей и специалистов. И вообще "у нас" одни блаженные по улицам ходят.

Выступая в "крестовый поход" против "веры и эмоций", авторы первым делом нападают на Ричарда Уэста, который в своей книге "Иосип Броз Тито: власть силы" утверждает непосредственную зависимость всех событий в Югославии от её религиозной истории. Задохин и Низовский настаивают, что Уэст пытается придать вопросу межнациональных отношений "мистическую окраску" (стр. 52). Не будем вступать в яростную полемику с авторами, отметим лишь, что, во-первых, религиозный аспект распри сербов и хорватов, на котором акцентирует внимание Уэст, вовсе не является "мистикой", это всего лишь одна грань проблемы, которую исследуют сами Задохин и Низовский. Уэст, может, и преувеличивает её вес, но никак не смотрит на жизнь глазами мистика (о тождественности же сербского и хорватского этноса, на которой настаивает британский журналист, авторы заговаривают в своей книге лишь один раз, да и то, чрезвычайно осторожно - стр. 283). Во-вторых, Ричард Уэст провёл в Югославии много лет, он видел всё своими глазами, поэтому нельзя отрицать его точку зрения сразу и в такой резкой форме, когда ты сам относишься к клану "кабинетных учёных". Наводит на размышления и тот факт, что раскритикованная работа Уэста - практически единственная работа по ситуации на Балканах, упомянутая Задохиным и Низовским на страницах своей книги. Нашли до кого докопаться, - так, что ли, получается?

На недружелюбное отношение академистов к "религиозному вопросу" и вообще к религии указывает и довольно пафосная фраза, завершающая небольшую историческую справку: "Воистину, неисповедимы пути истории!" (стр. 48), - атеистическая пародия, не больше, не меньше. Вообще, при чтении "Порохового погреба Европы" возникает ощущение, что его авторы до такой степени "специализированы" и "академизированы", что не могут спокойно слышать слова "религия". В этой своей атеистической или какой-то там ещё упёртости они, похоже, совершенно упускают из виду, что в наше время религия является таким же политическим фактором, как нация, территория и т. д. И это при том, что тема религии практически не сходит со страниц их книги - в ней рассматриваются постоянные конфликты между христианами и мусульманами, между православными и католиками. Ещё более странным выглядит то обстоятельство, что несколькими страницами ранее критики "мистика" Уэста Задохин и Низовский утверждают, что богомильская ересь (т. е. именно религиозная составляющая проблемы) нанесла "огромный урон общественному развитию" Боснии (стр. 42). Причём, что странно, богомилов они критикуют с каких-то фанатично христианских позиций.

Непонятный христианский пафос присутствует и в других местах книги: "Если человек, называющий себя христианином - будь он хоть патриархом, митрополитом или архиепископом - ставит Хорватию, Сербию, или что-то ещё выше Христа и его заповедей, то он - не христианин (не католик и не православный), даже если он весь обвешается крестами, разобьёт себе лоб в молитвах и запостится до дистрофии" (стр. 192). Правда, в этом случае видно, что маска поборников христианской морали была надета авторами только для того, чтобы лишний раз пнуть радикалов.

Вот именно, все эти религиозные распри у Задохина и Низовского рассматриваются между делом - во главу же угла они ставят национальный вопрос, и в соответствии с их точкой зрения Балканы бурлят все времена потому, что на этой небольшой территории сталкиваются политические проекты "Великая Сербия", "Великая Болгария", "Великая Греция" и т. д. Сталкиваются - и сталкиваются. Но при этом больше всего от авторов достаётся "братьям" сербам.

Рассказывая в первой главе историю народов Югославии, Задохин и Низовский явно отдают предпочтение (ну, симпатии) хорватам. Фактически здесь, в самом начале работы, они подводят фундамент под свою нигде чётко не сформулированную, но настойчиво пробивающуюся всевозможными намёками мысль, что во всём "скорее всего" виноваты сербы со своей идеей Великой Сербии. Далее эта идея развивается, например, во второй главе открыто утверждается, что сербская идеология поощряет предательство общеславянских интересов ради собственных (стр. 59). А хорваты - они хорошие, они на самом деле думали не о Великой Хорватии, а о Югославии. Они вообще герои: "фактически своими телами закрыли Европу от азиатских орд" (стр. 16).

Зверства хорватских усташей во время II Мировой войны, разумеется, не замалчиваются, но примечательно, что, во-первых, по излагаемому авторами материалу "Великая Хорватия" была практически полностью идеей фашистов, тогда как "Великая Сербия" провозглашалась не только фашистами - стало быть, сербы "хуже". А во-вторых, зверства сербов по отношению к другим этносам во время последнего Балканского конфликта берутся в "идеологический оборот" Задохиным и Низовским гораздо чаще. Этот подход к освещению "этнических чисток" и определяет общую тенденцию авторов: о деятельности нерадикальных сербских элементов они говорят мало и как-то неохотно (так, что иной раз складывается впечатление, будто в Сербии только радикалы что-то и делали), а деятельность радикальных элементов среди остальных народов Балкан - тех же хорватов - замалчивают (кроме разве что деятельности албанских сепаратистов во время последней Балканской войны). При этом академисты просто обожают превратно толковать высказывания сербских политиков, в особенности лидера сербских радикалов начала XX века Николы Пашича (стр. 59, 84). Его они вообще приравнивают к Ленину, Гитлеру и "другим деятелям подобного рода" (стр. 84).

Видно невооружённым взглядом, что авторы "Порохового погреба Европы" однозначно стоят на т. н. "либерально-демократических" позициях. В частности, такие яркие личности как Нечаев и Бакунин для них прежде всего "бесы" Достоевского (стр. 101). Никола Пашич, кстати, в своё время был близок группе Бакунина. Авторы явно мнят себя и "подлинными демократами": "Народ, заметим, никогда никому ничего не должен - это ему все должны: и премьеры, и офицеры, и чиновники" (стр. 123). То ли в своей "бесконечной далёкости от народа" (ведь академисты - это не народ) они слепы, то ли для того, чтобы лишний раз пнуть неприятных им великосербских шовинистов, готовы позаигрывать с плебсом.

Но при рассмотрении недавних балканских событий (весьма детальном, надо отметить) на сербов уже не "валится" вся ответственность: "Развитие балканского кризиса 1991-1999 годов, по крайней мере, на его ранних стадиях, во многом определялось двумя факторами: бездействием международных организаций и провокационной политикой некоторых западноевропейских государств" (стр. 353). Интересно, что определённое сочувствие авторов к сербам начинает прослеживаться с той поры, когда в приложении к ним они вводят термин "народ-жертва". Вот именно.

Впрочем, для Задохина и Низовского раздражающим фактором является, видимо, не сам по себе сербский шовинизм, а то, что Россия так долго и упорно продолжает ориентироваться в своей внешней политике на поддержку Сербии, забывая о своих собственных интересах и совершенно не учитывая, что буквально на следующий день после оказания помощи Сербия может очень даже легко отвернуться от России. Авторы утверждают мысль, что, несмотря на то, что "история Балкан является органическим продолжением истории России, частью её национального сознания" (стр. 372), культивировать панславизм для России больше не имеет смысла: "Заимствованная из XIX века идея панславизма исчерпала свой геополитический потенциал" (стр. 386). Термин "Великая Россия" Задохиным и Низовским не упоминается, но авторы не упускают случая пройтись по нашему "национальному мифу" (например, стр. 226). Здесь, кстати, интересно и нелишне привести мнение Сталина о всеславянском единстве: "При единстве и солидарности славян никто в будущем не сможет пошевелить даже пальцем" (стр. 230). Надо думать, академисты подобную точку зрения встречают с возмущением.

В чём, однако, неоспоримое достоинство "Порохового погреба Европы" по сравнению с тем же трудом Уэста - помимо того, что в книге подробно расписаны амбиции всех балканских народов, их претензии друг к другу, в ней так же подробно и обстоятельно рассматриваются развитие и метаморфозы панславянской идеи как в России, так и в других славянских странах, равно как и детально отображается история взаимоотношений России с этими странами и, соответственно, "обратная реакция" - отношение балканских народов и их правителей к России. Цитатами с обеих сторон авторы показывают, что все эти разговоры о "братстве" славянских народов - не более, чем набор пафосных слоганов, прямо противоположных реальности. В первую очередь это связано с тем, что политические интересы всегда (во всяком случае - чаще всего) направлены противоположно устремлениям народов. В этом смысле очень красноречиво высказывание Александра III: "В 1876 и 1877 годах наше несчастье заключалось в том, что мы шли с народами, вместо того чтобы идти с правительствами. Российский император всегда должен идти только с правительствами" (стр. 79). Эта тема в книге постоянно акцентируется, в итоге югославские (и в первую очередь сербские) политики предстают т. н. "политическими проститутками", меняющими своих партнёров, т. е. союзников, при каждом удобном случае: "Каждый уход российской армии с Балкан приводил к тому, что её балканские союзники изменяли свой внешнеполитический курс" (стр. 375).

Славянофильство, панславизм является одним из главных факторов, посредством разбора которых детально анализируется внешняя политика России. Этот анализ сводится главным образом к критике положения дел в современной российской дипломатии, к обличению её неспособности "идти в ногу со временем". Задохин и Низовский стремятся убедить читателей, что пора наконец поставить дипломатию выше славянофильских идей, а иначе Россия не выдержит политической конкуренции. В замен же абсурдной идее построения панславистской империи авторы предлагают скромную, но гораздо более действенную и надёжную культурную экспансию (стр. 388, 393).

В книге (особенно под конец) частенько употребляется термин "геополитика", но никакой серьёзной нагрузки авторами на него не возлагается. Другое дело, что читателю, знакомому с теорией противостояния атлантистов и евразийцев, ясно видна "атлантистская подоплёка" подробно описываемых действий английских и американских политиков на протяжении всей истории существования Балканской проблемы. Особенно это прослеживается в справке о НАТО и о расширении этой организации на восток (стр. 346). Сами же авторы смотрят на геополитику исключительно как на ещё один фактор, который необходимо учитывать при рассмотрении сложной ситуации на Балканах (стр. 395). Их критика геополитики, однако, ни в коем случае не попадает под определение "огульной", равно как позиция авторов не является "антипатриотической" или, скажем, "атлантистской". Кроме того, стоит отметить, что зачастую Задохин и Низовский, сами того не подозревая, вторят современной доктрине геополитики: в частности, рассматривая Европу, которую можно определить как "антиатлантистскую" (стр. 399), или употребляя многообещающий термин "Русское чудо" (стр. 403).

Стараясь ответить на главный вопрос своего исследования, а именно - почему на Балканах никогда не было спокойно, - авторы скрупулёзно заполняют текстом страницу за страницей. Труд этот неблагодарный, поэтому мы ещё раз акцентируем внимание на детальности этой академической работы. С выводами, которые делают Задохин и Низовский, не всегда можно соглашаться, но представленный ими материал игнорировать ни в коем случае не стоит. Впрочем, их резюме не всегда и напрашиваются на отрицание или оспаривание: "Беда, однако, была в том, что этих заинтересованных сторон [в территориальном вопросе] было слишком много" (стр. 114), - эта фраза в общих чертах и отображает главную причину всех конфликтов между балканскими народами. Можно, конечно, сказать, что это "общий ответ", но слишком часто бывает, что кажущиеся явными вещи обосновать на самом деле не так уж и просто.

Сложность работы исследователей по Балканской проблеме заключалась ещё и в том, что "нельзя утверждать, что в правовом, политическом и даже теоретическом отношении проблема национального самоопределения [балканских народов] окончательно изучена" (стр. 299). Попросту говоря, ещё не до конца ясно, кто есть кто, и кому что надо. Вместе с тем парадоксальным образом "вопрос идентификации ряда этнических групп на Балканах не так сложен с научной точки зрения, как политизирован" (стр. 249). Т. е.: для анализа политической ситуации необходимо рассмотреть конкретный вопрос в отрыве от политики, но сделать это очень трудно, т. к. этот вопрос слишком политизирован!

Кроме того, запутанность Балканской проблемы заключается и в том, что, когда смотришь на то, что делалось, делается и будет делаться в этом регионе, невольно вспоминаешь ницшевскую формулировку-клеймо "человеческое, слишком человеческое". Например: "Причина этих конфликтов [XX века] в значительной степени заключается в том, что представители большинства населения того или иного государства сделали этническое меньшинство ответчиком за прошлое" (стр. 234). А политика и все её потуги, как известно, бессильны там, где речь идёт о массовом коротком замыкании в человеческих мозгах. Всё говорит о том, что Балканским народам нельзя воевать между собой - нет же, как воевали, так и воюют.

Приведённая на стр. 216 цитата некоего Назаретяна А. П. о причинах деструктивных деяний балканских народов друг по отношению к другу в общих чертах объясняет причины происходящего с точки зрения психологии масс, но в то же время говорит, что Задохин и Низовский не особенно утруждали себя изучением вопроса с этой позиции. Впрочем, может быть, они поступили разумно, приведя первую попавшуюся цитату малоизвестного автора (по крайней мере "неспециалистам") - в балканском вопросе с точки зрения психологии масс можно зарыться. В другом месте в вопросе межэтнических распрей авторы берут на вооружение этнопсихологию (стр. 284), и вообще, психологический аспект Балканского вопроса затрагивается часто.

Для финала рецензии на эту очень интересную и вместе с тем противоречивую по ряду вопросов работу мы оставили одну не говорящую ничего нового, но весьма и весьма показательную цитату: "Единую, федеративную, стабильную, процветающую, неприсоединившуюся и пользующуюся заслуженным авторитетом в мире Югославию, ту Югославию, которая до 1989 года являлась фактором стабильности на Балканах, создали коммунисты" (стр. 196). Позже (стр. 233) авторы констатируют, что в период правления Тито на Балканах не было войн. Мы не хотим сказать, что всё дело в коммунистической идеологии. Напротив - всё дело в личности. Которая может победить "человеческое, слишком человеческое". /Дмитрий Попов/ К содержанию

Густав Майринк
"На границе с потусторонним"
СПб.: НЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ (серия "Странники Духа"), 2004, 128 с.

Радостно видеть, что у нас издали что-то новое из Майринка, а не перепечатали в который раз "Голема" или "Вальпургиеву ночь" (что само по себе тоже неплохо). Тем более радует, что изданная работа не художественная, а публицистическая - с публицистикой Майринка в России дело плохо. То, что "На границе с потусторонним" почему-то дополнена "Майстером Леонгардом", сразу же автоматически объясняешь расчётливостью издателей, не пожелавших издавать совсем уж тонкую книжку. Ещё поначалу немного озадачивает направленность издательства, точнее, некоторых его серий - какая-то "трэш"-мистика, - но потом и здесь всё встаёт на свои места.

Дело в том, что "На границе с потусторонним" была написана Майринков в период увлечения им спиритизмом: по своему стилю эта работа является типичным ориентированным на неофитов мистики и оккультизма текстом, который написал энтузиаст, пытающийся зачем-то выглядеть академистом. Уважение к Майринку и преклонение перед его талантом и познаниями не дают принять этот немного нелепый, скажем так, текст, но всему есть объяснение. Нет, не оправдание, а именно объяснение.

В изумительном по своему примитивизму и поверхностности вступлении (автор не указан) утверждается, что "На границе с потусторонним" - "книга, написанная в последние пять лет жизни Майринка" (стр. 9), и что якобы вторая часть книги - "Майстер Леонгард" - "иллюстрирует" (стр. 9) первую, теоретическую часть. На самом деле эта статья (на титул "книги" она совершенно не тянет) была опубликована Майринком в 1923 году, а "Майстер Леонгард" был написан им вообще в 1916 году, умер же он в 1932 году. Вооружившись для верности калькулятором, можно убедиться, что "На границе с потусторонним" была написана Майринком за 9 (девять) лет до смерти, а "Майстер Леонгард" - за 16 (шестнадцать) лет. Также из представленных расчётов видно, что вторая часть "книги" никак не может иллюстрировать первую, т. к. была написана на 7 (семь) лет раньше.

"На границе с потусторонним" действительно никак не могла быть написана Майринком в последние годы жизни. В 1927 году (т. е. за эти самые пять лет до смерти) он обратился в Северную школу буддизма Махаяна ("Великий Путь", другой вариант перевода этого термина - "Большая Колесница" - не совсем точный). Во второй великой школе - Южной, Хинаяна ("Малый Путь") - отвергается основанный на учениях тантр и практической йоге трансцендентальный буддизм. Понятно, что Майринка её учение никогда бы не прельстило.

Зато период начала двадцатых годов XIX века как нельзя лучше соответствует содержанию "На границе с потусторонним" - в это время Майринк вёл активную популяризаторскую деятельность: он писал оккультные и около-оккультные работы, а также переводил и издавал (со своими предисловиями) труды различных авторов, большей частью по герметической теме, например: "Шри Рамакришна" Карла Вогла, "Элифас Леви" Р. Лаарса, Египетская "Книга Мёртвых", "Трактат о Философском Камне" Фомы Аквинского, "Чёрная Индия" Редьярда Киплинга и т. д.

В "На границе с потусторонним" прослеживается именно эта тенденция - Майринк цитирует Святого Бонифация, Сведенборга, других герметических авторов, но его "восхищение целиком и полностью отдано Парацельсу" (стр. 27). Обширно цитируя Парацельса, Майринк в основном рассматривает его идеи о неплотских созданиях (они же "призрачные сущности", "обитатели незримого мира", "Невидимые" и т. д.). Можно легко понять, что Майринк пытается "подогнать" герметический фундамент под теорию спиритизма. И действительно - практически вслед за обширными цитированиями Парацельса следуют ещё более обширные цитаты записей спиритов.

Майринк не скрывает своей симпатии к спиритуализму, равно как и то, что он возлагает на него надежды по прорыву этой самой "границы с потусторонним". Вместе с тем непоследовательным назвать его нельзя - он указывает на тот факт, что результаты спиритического эксперимента "почти всегда проистекают из обмана, в который вовлечены один или же несколько участников спиритических кружков" (стр. 15), а позже вообще говорит, что "среди сотни медиумов вряд ли найдётся один честный" (стр. 27).

Последовательность последовательностью, но восторг от спиритизма (Майринк, по его словам, сам был свидетелем одного не подлежащего сомнению спиритического эксперимента) наносит писателю и вполне определённый вред - он притупляет его трезвый взгляд на вещи. В частности, Майринк с восторгом описывает историю вызова духа, называвшего себя Кати Кинг. В рецензируемой работе писатель нисколько не сомневается в достоверности этого спиритического эксперимента. Однако, через какое-то время после пика всемирной славы спиритов, проводивших этот эксперимент, стало известно, что "явление" Кати Кинг - дело рук шарлатанов. Скандал был громким - можно себе представить, что испытал Майринк. Вообще, его наивная вера во все приводимые "свидетельства" и "доказательства" просто умиляет. Наверное, в непростительной доверчивости Майринка превзошёл только Артур Конан-Дойл, также в своё время чрезмерно увлекавшийся спиритизмом и позволивший одурачить себя многим "спиритам".

Подобный "провал" Майринка тем более странен, что ещё задолго до написания этого очерка, в 1921 году, в одиннадцатой главе "Белого Доминиканца" ("Голова Медузы"), писатель безжалостно критикует спиритизм. Причём критикует с позиции, очень и очень близкой к традиционалистской. Тот факт, что через два года после такой жёсткой критики из-под его пера вышел лояльный, скажем так, по отношению к спиритизму текст, можно объяснить только словами самого Майринка из предисловия к "Белому Доминиканцу": "В конце концов, мне ничего не оставалось делать, как подчиниться влиянию того, кто называл себя «Христофор Таубеншлаг» [главный герой «Белого Доминиканца»], отдаться его воле, одолжить ему, так сказать, для письма мою руку и вычеркнуть из книги всё, что является плодом моих собственных замыслов".

Вообще говоря, несмотря на несомненную вовлечённость в подлинный эзотеризм, Майринк давал немало поводов для критики себя традиционалистами. В частности, известно, что Генон сильно критиковал Майринка, обвиняя его даже в причастности к контр-инициации за то, что тот в романе "Зелёный лик" (1916) смешал инициатический образ пророка Илии (как и Еноха взятого Богом на Небо в теле) с контр-инициатическим образом Вечного Жида Агасфера (отказавшего в отдыхе несшему крест Иисусу Христу и обречённому скитаться по миру до Второго Пришествия), основываясь на схожести их цветового символизма. Но Генону, как известно, очень трудно "угодить".

Разумеется, Майринк не был бы Майринком, если бы в этой работе только тем и занимался, что превозносил спиритизм. Для почитателей его творчества более важно то, что он приводит здесь теорию, к которой пришёл за годы изучения оккультизма. Эта теория заключается в том, что "объективной реальности не существует вообще, есть только одна реальность - субъективная" (стр. 30). Понятно, что человек с такой теорий рано или поздно должен был бы обратиться в буддизм, практическая доктрина которого заключается в "спасении" и "освобождении" (вообще же теории, аналогичные майринковской, много раньше высказывали древнегреческие философы). Идеалом буддизма, грубо говоря, является человек, настолько занятый изменением своего внутреннего, "субъективного" бытия, что достижение обычных жизненных целей для него становится просто необязательным - а именно на этом Майринк и сосредоточился последние пять лет своей жизни.

Этой теорией, какая бы она ни была - верная или ошибочная (а сам Майринк вовсе не утверждает, что его теория безошибочна) - объясняется и творчество Майринка, и его жизнь, и даже его вышеозначенная наивность и доверчивость. Во всём этом можно увидеть его желание п р о р в а т ь с я . Прорваться за границу с потусторонним, войти в это потустороннее, зажить настоящей жизнью, не отягощённой иллюзиями "реальности". Термин "герметик" означает того, кто хочет прорваться, и его подлинный смысл заключается как раз таки в обратном: прорвать, разрушить герметизм, т. е. границу. Герметик по сути своей антигерметик. Майринк и хотел прорваться - об этом говорят все его произведения. Все его герои хотели прорваться. И пишет Майринк для тех, кто хочет прорваться.

Именно желание прорваться подразумевает Майринк, когда говорит о свободе: "Жажда человека обрести свободу является тем механизмом, что приводит в движение абсолютно всё" (стр. 12). И это не просто телесная, материальная, физическая свобода - хотя и она важна, ибо "тело есть магнит, притягивающий страдания" (стр. 65) - Майринк говорит о свободе, которую получает прорвавшийся, преодолевший границу: "Тоска по свободе у многих из нас - причём не самых плохих, взгляните хотя бы на Ницше! - столь сильна, что её можно было бы выразить словами: «Я хочу быть свободен от богов и призраков»" (стр. 17).

Оккультизм по Майринку - один из способов обретения этой свободы. Этим, собственно, и объясняется то, что Майринк так доверчиво попал в сети спиритизма. Но то, к чему Майринк обратился в последние годы жизни, говорит, что в итоге он прозрел или, точнее, снял спиритическую пелену с глаз - потому что как мистик зрячим он был всегда. Об этом говорит и его трезвая оценка оккультизма в сопоставлении с мистикой: "Путь мистики не завершается в оккультизме, а вот река оккультизма вливается в конечном счёте в океан Мистического" (стр. 11). А также: "Оккультизм только тогда является метафизикой, когда прорывается за границы нынешних знаний законов Природы" (стр. 11).

Впрочем, на наш взгляд иногда в своём трезвом видении Майринк и перебарщивает. Его нападки на астрологию и последующий бессистемный экскурс в искусство предсказания выглядят, если честно, несколько странно. Какие-то они чрезмерно эмоциональные и практически не обоснованные. "К сожалению, именно к таким «паразитам» [т. н. оккультным «наукам», выросшим на древе оккультных знаний] тянутся широкие массы, не подозревающие о более ценных сокровищах оккультизма" (стр. 50). Майринк словно забыл, что астрология и искусство предсказания - древние науки, которые сейчас (по сравнению с возрастом этих наук упомянутое "сейчас" равно соответствует и эпохе Майринка, и нашему времени) действительно безжалостно извращены в угоду человеческой страсти обогащения. Самым разумным в этом контр-астрологическом выпаде является следующее утверждение: "Зачем обращаться к «прогнозам», крайне ошибочным и сфальсифицированным, а не к собственной душе?! Почему просят совета у посторонних людей, когда нет никого ближе, чем вы сами?!" (стр. 52).

Впрочем, эта эмоциональная атака на лженауки является хорошим переходом ко второй части очерка: "Пробуждение оккультных способностей посредством тренировки воли и использования определённых стимулирующих средств" (первая часть называлась "Незримый мир"). Несмотря на столь громкое название, этот раздел является ещё более размытым, чем предыдущий, а его смысл можно охарактеризовать как "рекламу" йогической практики с соответствующими справками, предупреждениями и наставлениями. "Определённые стимулирующие средства", т. е. наркотики, здесь упоминаются лишь вскользь, что досадно, потому что Майринк, как известно, много экспериментировал с наркотическими веществами, а гашишу у него даже посвящена отдельная работа: "Гашиш и ясновидение". Кстати, вторая часть очерка тоже ясно показывает сиюминутность увлечения Майринка спиритизмом - впереди его ждёт буддизм с изнурительной, но плодотворной работой. "Нет никаких «гуру» или духовных «пастырей-вождей» и не будет до тех пор, пока они едят, пьют и переваривают всё съеденное и выпитое, пока они - люди" (стр. 67), - этой констатацией Майринк не даёт себе, равно как и своим читателям, окунуться с головой в спиритизм и другие профанические движения.

Да, в этом очерке мы столкнулись с Майринком, который нам не был знаком по его знаменитым произведениям. Но, в конце концов, "На границе с потусторонним" - лишь этап на пути к освобождению, это лишь оболочка, осыпавшаяся по прохождении стадии куколки. Подлинный Майринк заключается не в ошеломляющих гимнах спиритизму, а в этой практически финальной фразе очерка: "И пусть дорога к Душе продлится целую вечность, она всё равно никогда не зарастёт травой, не сделается пустынной; даже если она заведёт в Ничто, даже если конец пути будет неразличим в туманных далях, кто-нибудь из вас сможет назвать мне иную земную цель, что заслужила бы название «пепел души Мёртвого моря»?" (стр. 71).

В заключении лишь отметим, что перевод очерка оставляет желать лучшего. Да, Майринк увлекался спиритизмом, но в идиотской манере изложения материала его никогда нельзя было обвинить - а местами именно так и выходит. Это не говоря уже о явных неточностях перевода. Например, случай вступления сёстрами Фокс в контакт с духом называется "исходной точкой так называемого д у х о в н о г о д в и ж е н и я , распространившегося по всей земле и остающегося по сию пору таким же мощным, как прежде" (стр. 14). Здесь, несомненно, ошибка в переводе: движение спиритическое, а не "духовное" (у нас есть подозрение, что книга переводилась с английского, где понятия "спиритический" и "духовный" обозначаются одним и тем же словом: "spiritual"). Ещё одна неясность: то ли в те времена термин был такой, то ли переводчик опять намудрил, но одержимость у Майринка почему-то фигурирует как "инжекция" (стр. 13). /Meister Schwarzsichtig/ К содержанию

Ричард Хелл
"Пустоид"
М.: АСТРЕЛЬ (серия "Альтернатива"), 2004, 94 с.

Интересно, есть такое направление: "грязное литературное изнасилование"? Если нет, то его следовало бы выдумать только для того, чтобы определить эту книгу - ни в какие общепринятые рамки она вписываться не желает. Да, книга не желает, автор тут совершенно не при чём - в послесловии к своему произведению он ясно даёт понять, что вся "новелла" была написана им в… если корректно - в изменённом состоянии сознания, но корректность к "Пустоиду" неприменима - да он против всякой корректности! Короче говоря, книга была написана в изрядном подпитии. "Каждый раз я брал бутылку дешёвого вина и отправлялся в комнату через дорогу, которую снимал за 16 долларов в неделю специально для того, чтобы там писать" (стр. 91). Что ж, дешёвое вино оправдало себя в полной мере - полагаю, это было что-то вроде "нашего" "Агдама". Отечественные поэты уже давно выяснили, что самое поганое пойло способно порождать самое неоднозначное творчество (другое дело, что прославиться удалось им не всем). Чем ядовитее - тем вернее освобождает сознание от оков повседневности.

"Синяя задница неба пускает ветры фарфоровых облаков, и те расходятся рябью с утончённым изяществом балерины или пшеничного поля на переполненном стадионе" (стр. 12), и так все девяносто страниц - но очень маленьких, маленьких, маленьких, зато ОГРОМНЫМ шрифтом. Так что книжка совсем небольшая - если бы это было съедобно, то было бы "на один зубок", а так - на один глазок. На один не очень свободный вечер, если вы готовы принять лекарство от "терпимой депрессии" жизни. Впрочем, если она такая терпимая, то нехуй глотать таблетки, лучше подышать свежим воздухом, высунувшись из чердачного оконца затхлой, по-раскольниковски обставленной комнатёнки. Наилучший вариант - снятой.

Эта книжка - определённо, вызов благопристойности. Была бы написана более пристойно (в литературном, в литературном смысле, упаси меня Боже!), вызов был бы более достойным, бессюжетный же гимн комиксовым монстрам и наркотическим галлюцинациям может понравиться только панкам. Для несведущих: Ричард Хелл со своей группой VOIDOIDS (т. е. "Пустоиды") и был основателем панковского движения. Если бы не его культовость в качестве музыканта - этот ужас никто никогда не опубликовал бы. И жил бы "Пустоид" только на безграничных просторах Интернета - судя по числу сетевых публикаций книжка пользуется популярностью у пожирателей майи… то есть у поклонников Интернета.

Бунт! Пустоид по Хеллу - "существо, идентичное пустоте, двойник ничто" (стр. 7) - бунт пустоты! Книга о полых людях - "бунтующие" неформалы как нельзя лучше подходят под это определение. Вопрос в том, умеют ли они читать, и смогут ли выдержать девяносто пускай и хиленьких страниц хаоса мата, сисек, писек и просто бреда, в котором попадаются, как жемчуга среди навоза, гениальные мысли и красочные образы: "Хочется уравновесить пейзаж каким-нибудь грубым насилием" (стр. 9). Если бы книжка была потолще, с её помощью можно бы было нанести ощутимые увечья - впрочем, в таком случае в инструмент бунта гораздо проще превратить Большой Энциклопедический Словарь. Или "Введение в психоанализ", "…в «психо-анализм»" Фрейда - вот оружие так оружие - к тому же бред никак не меньший.

Как-то поздним вечером из окна троллейбуса мне случилось наблюдать такую сценку: какой-то хилый тип с ирокезом мочился на афишу RAMMSTEIN - его струя самозабвенно орошала, кажется, обезображенное интеллектом (видимо, это и послужило причиной такого своеобразного порицания) лицо вокалиста. Поздним вечером и на афишу - это можно. Безопасный бунт - таковы будут читатели книжки. Они бунтуют против общества и его морали уже дольше, чем я живу на этом "свете", и общество продолжает беспардонно ссать на их неприкрытые афишами головы. Бунт поглотителей чипсов и рабов рынка - das ist fantastisch! Однако автор книги не виноват в ослоумии своих последователей - своё дело он сделал - вырвал у Пустоты её песни и запечатлел их на бумаге - может, какая пуля и попадёт в цель? А что не сразу красиво получилось - так это ж "дебют Хэлла в литературе", как сообщает аннотация.

"Он отворачивается и плюёт на стену, а потом сосредоточенно наблюдает, как плевок медленно стекает по стене на пять дюймов. Дизайнер по интерьеру" (стр. 16). Стена в съёмной квартире - она тоже съёмная, так что плюй сколько хочешь - всё оплачено. Ты честный налогоплательщик. Друзьям ты можешь говорить - "я бунтую", ну чтобы удивить их или внушить к себе уважение - никто не осудит тебя за твоё желание ублажить своё самолюбие. Врагам можешь смело заявить - "я честный налогоплательщик, сегодня эта стена моя - хочу и плюю". Если такой же смелый, как автор, добавь "пошли вы на хуй". Завтра её отмоют за твои деньги. Бунт! Футбольные фанаты вносят в бюджет города столько, что разбитые ими витрины - это так… тьфу и растереть.

Кто сказал "сюжет"?! Если кто-нибудь отыщет на этих страницах, где самое ценное - белое пространство между строками, сюжет - он удивит даже меня. Учтите, меня не сможет удивить даже фиолетовый в зелёный горошек крылатый мамонт, скачущий на скакалке по Невскому проспекту, но это так, к слову. Нет никакого сюжета у "альтернативы", и мне это не по душе, назовите меня старомодной занудой или ещё как похлеще. Возможно, я ошибаюсь, ведь "сегодняшний мусор - завтрашняя литература" (стр. 50). Это признак вырождения человечества в конце эпохи - всё подтверждается! Всё подтверждается, говорю я - то, что ваши просвещённые предки с отвращением отправляли в мусорную корзину, вы, лопоухие продукты современности, с жадностью хаваете - главным образом, чтобы насолить ненавистным предкам - вечные "отцы и дети". Задираете носы и воображаете, будто вы более "продвинутые" - пожалуйста, можете считать, что произошли не от обезьян, а от инопланетян - Дарвину уже всё равно. Вот только кто вам гарантирует, что инопланетяне - эдакие вечнозелёные боги с высокоразвитой технологией? Глядя на вас, думается о каких-нибудь гигантских полуразумных слизнях - до шимпанзе вы интеллектом не дотягиваете. По крайней мере, шимпанзе бы не пришло в голову издать "Пустоид".

Его часто сравнивают с Лотреамоном. Я ничего не имею против Ричарда Хелла как такового, но вот от заявления "Лотреамон был мне как брат" (стр. 93) меня немного коробит, как и от критиков, радостно это заявление подхвативших и обмусоливших. Если некорректно - "Пустоид" вовсе не вставляет так, как вставляют "Песни Мальдорора". Он вообще не вставляет. Как пример бунта восторженного дебила, который воюет с искусством не потому, что они враги в истинном смысле этого слова, но потому, что до искусства он в своё время не дотянул. Это не "своеобразный взгляд на мир", это свинство какое-то. "Культовых" личностей на этой планете - как собак нерезаных, в особенности в той области, что… нет, положительно, "придумаем" новый термин - "прóклятое искусство", так вот, в "проклятом искусстве" их вообще не счесть, но не каждый из них - Рембо или Лотреамон. Стоит какому-нибудь прыщу (ааааа, вот пишет же Хэлл: "Прыщи - мои зрители" (стр. 41), тут уж я не виновата) заявить, что он бунтует против "общепринятой литературы" и потому "пишет вне всяких правил", как тут же находится кучка таких же прыщей, которые ему верят и повторяют его самодовольную брехню на всех углах. Настоящая творческая стрептодермия. Вне правил он пишет потому, что по правилам не умеет - правила тоже не идиоты придумали. Между прочим, не было бы тех, кто их придумал, ты бы тоже на свет не родился (это, конечно, было бы очень хорошо, но ты-то должен быть им благодарен, в конце концов! Благодаря им ты тут выпендриваешься. Что, жить не нравится? Так застрелись, что может быть проще, и кончай засорять эфир своей болтовнёй, от которой уши… могут завянуть… даже у выдуманного фиолетового мамонта).

Никогда бы ты без этих закосневших в своём литературном невежестве классиков не родился - ни как человек, ни как…ха… "творческая личность". А написать про то, как "артиллерийский мизинец ненавязчиво выпил квадратную сонату" кто угодно может. Долой правила и смыслы - мы, поколение с отравленной кровью, воспринимаем только пустоту, ибо мы - есмь Пустота! Если выпьем - можем написать и побольше, чем жалкие девяносто страниц. Но жаль подорванного Системой здоровья (ох, злодейка "Система", что бы мы без тебя делали, на кого бы сваливали своё недовольство бесцельно прожитыми годами?). Сознание большинства людей лучше не выпускать ни под каким предлогом - такого понапишет… Это как та самая машинка из рассказов Лема, которая выхватывала из белого шума всё подряд и наряду со сложнейшими формулами выдавала размеры заднего прохода такой-то птички.

Вся книга испещрена примечаниями типа "непереводимая игра слов, на самом деле тут так-то и так-то". Так зачем тогда вообще переводили, если "непереводимая"? Капитализм срубает деньги на бунте - это-то понятно, он этот бунт и породил, но зачем же вот таким бессовестным образом? Ясное дело - оригинал никто не купит, кому захочется разбираться в "непереводимой игре слов"… А вот это-то как раз могло оказаться интересным. /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Леонид Липавский
"Исследование ужаса"
М.: AD MARGINEM (серия "Спутник"), 2005, 445 с.

Броско оформленный том скрывает безумие. По большому счёту сам он является предметом собственного "исследования", хотя "исследованием ужаса" называется всего лишь одно небольшое эссе, давшее имя всей книге. Она представляет собой собрание всех философско-эссеистичеких работ Леонида Липавского, писателя из "общества малограмотных учёных", как они сами называли себя. Помимо Липавского в это "общество" входили Яков Друскин, Даниил Хармс, Александр Введенский, Николай Олейников и Николай Заболоцкий. Два философа и четыре поэта, из которых Липавский, пожалуй, наименее известен, хотя прижизненные тиражи его книг составили около миллиона экземпляров - огромная по сегодняшним меркам цифра (однако при жизни автора его философско-эссеистические произведения не публиковались). Но действительность, в которую он, мягко говоря, не слишком хорошо вписывается, и современный научный метод познания отвергли Липавского за "ненадобностью". Если бы философ жил не в 30-е годы, а, скажем, в Древней Греции, то можно бы было сказать, что так подвергают забвению классику - да, оно было, но это уже никому, кроме обязанных всё изучать школьников, не интересно - это уже слишком далеко от нас. Впрочем, школьникам это неинтересно и подавно.

За вненаучностью, или, если угодно, "малограмотной учёностью" сочинений Липавского, однако, скрывается глубокое знание философских и естественнонаучных концепций - автор свободно рассуждает как о математике, так и о физиологии, а его трактаты о времени ("Объяснение времени", "Время" и проч.) представляют собой не что иное, как доведённую до абсурда теорию относительности Эйнштейна: в мире нет ничего абсолютного, есть только отношения, взаимное движение вещей, качеств, явлений, и только в этом взаимном движении они могут существовать, в противном же случае они выпадают из бытия и времени - вырванный вовне кусок мира, потерявший свою подвижность, становится вневременным, так как время - это только форма отношения внутри мира, но не некое внешнее качество. "Существовать - это значит просто отличаться" (стр. 443). И это доведение до абсурда понятий жизни и времени вырывает самые мысли об этом вовне, эти мысли застывают и выпадают из времени. Они никому не интересны.

Сам Липавский определял свой путь в пространство, лежащее за пределами окружающей социальной действительности, как "выход за пределы обычного здравого смысла" (стр. 437). Гениальность и безумие разделены тончайшей гранью, почти невидимой, между ними - один только шаг, да и то небольшой, напоминающий неуверенный шажок ребёнка. Липавский делает этот маленький роковой шажок без всяких усилий. Определение им страха как всего, что связано с потерей индивидуальности (личности) - в Советские времена такая точка зрения могла показаться оппозиционной и даже радикальной, но радикалом его никто никогда не называл. Правда, в 1932 году он был уволен с поста редактора Ленинградского отделения Госиздата, когда его друзья Хармс и Введенский попали под следствие. Но дальше этого дело не пошло - возможно, назови его тогда кто-нибудь радикалом, сегодня он был бы более известен - нынче ведь модно быть радикалом. Не назвали. Возможно, в этом сыграла роль та самая оторванность от социальной действительности в принципе, "безопасность" философии его книг для политического режима. Нет же, они оппозиционны - действительности ВООБЩЕ, но политическую действительность вряд ли могла заботить "действительность вообще" как философская категория…

Липавский - страстный классификатор, он пытался классифицировать и типы страха, и типы любви, и качества, присущие миру, и время… И эта скрупулёзная классификация преобразуется в какой-то странный, легко опровержимый хаос, который, однако, опровергать не хочется. Не хочется опровергать из симпатии к автору, создающему легко опровержимый хаос в благородном порыве классификации, как будто им двигала та сила, которая "всегда желает зла и вечно совершает благо", только наоборот. Он интересен тем, что "так могло бы быть", это теория, имеющая полное право на существование, стройная философская система, но… не этого мира. Это теория мира, "которому нет названия" (стр. 5). Которого нет.

Подобные книги затягивают, как тихий омут, заставляют смотреть со стороны на чью-то недоступную, сумрачную жизнь. По большому счёту, такие книги бесполезны, потому что они не о "нас" и не о "нашей" среде обитания, они как бы вырваны из контекста человеческого бытия, но вместе с тем, что бы мы делали без них - этих сохранённых и опубликованных после трагической смерти автора (Липавский погиб на фронте в ноябре 1941 года) "приветов с того света", бросающих вызов всему "современному", как бы далеко это "современное" не ушло от времени вызова ему. Как будто кто-то из прошлого швырнул камень, и камень этот замер где-то (когда-то) во временной дыре, и вот теперь грохнулся из неё на голову нынешнему поколению. Просто чтобы задумалось.

В случае Липавского выход за пределы существующего мира порождает нестерпимое отвращение к этому миру, его изначальное, первобытное отторжение: "Жизнь всегда в самой основе есть вязкость и муть. Живым веществом является то, о котором нельзя сказать, одно ли это существо или несколько <…> Во всяком живом существе скрыто нечто омерзительное и, во-вторых, великое множество живых существ явно омерзительно, возбуждает беспричинный страх" (стр. 29). Вряд ли такая точка зрения покажется приемлемой большинству людей - даже не потому, что намекает на омерзительность человека в частности. Липавский идёт в этом намёке дальше при рассуждении о любви: "в человеческом теле эротично то, что страшно" (стр. 33), сравнивая женскую грудь с бесформенной, отвратительной первожизнью, с этаким образом кооцерватных капель, пребывающих в первородном супе - сейчас в этом супе одно сгущение, а через секунду их уже два, и от этой зыбкости и неоформленности сознание замирает в безотчётном ужасе; возможно, это можно определить и как косвенный ужас перед неизвестностью. Жизнь и жидкость сливаются в одно - по сути дела, это и есть одно, и чем ближе к жидкости некая структура, тем более она нам неприятна. Взять хотя бы моллюсков или червей. Жизнь и жидкость - эти слова даже созвучны.

При всём этом сам автор, по свидетельствам его современников, был человеком редкой душевной теплоты и тонкости. К тому же он писал книги для детей - не про айболитов и тяни-толкаев, конечно, но, тем не менее… Впрочем, кто сказал, что сумасшедшие все до единого непривлекательны - если соглашаться с тем, что страх и привлекательность - это две стороны одной медали, а страх перед неизвестностью неизбежно является вместе с тем и любопытством, то сумасшедшие должны быть очень даже привлекательны - по крайней мере, привлекательнее обычных людей, у которых нет ничего, кроме примордиальных телесных частей.

"Омерзительна. Такой она предстаёт узнающему о ней впервые, вызывает в нём чувство унижения и отвращения, обиды на природу, устроившей всё так безобразно" (стр. 149). Это снова о любви. Любовь, злая уловка Демиурга, направленная на размножение жизни, представляется неразрывно связанной с ужасом, и ужас как таковой предстаёт уже не естественной реакцией организма на потенциальную опасность, но гораздо более древним и более эффективным механизмом поддержания существования. Во всяком случае, механизм защиты от опасности для поддержания жизни применительно к ужасу довольно сомнителен, как верно замечает Липавский: "Интересно, какую пользу приносит кролику сковывающий его страх перед взглядом змеи? Или кенгуру, который при внезапном испуге умирает от разрыва сердца?" (стр. 27).

Действительно, страх с этой точки зрения вовсе не похож на полезное приобретение - автор считает его некой вездесущей и самостоятельной материей, и немного странно, что при связывании страха с любовью он не развивает этой связи далее. В то же время, если говорить об очень близком страху чувстве - о гóре, то современная наука признаёт его механизмом объединения особей, и, таким образом, одним из способов поддержания жизни. И если горе - это порождение страха, то, действительно, почему бы не предположить страх древнейшим двигателем жизни? С развитием любовных отношений в человеческом мире страх отошёл как бы на задний план, бóльшую роль стала играть симпатия, взаимное уважение и прочее, что скрашивает страх перед плотским соитием. Однако в животном мире страх в сексуальных отношениях продолжает играть достаточно заметную роль - если вспомнить картины совокупления животных, то они вовсе не кажутся мирными, и невольно вызывают мысли об отвращении и страхе. Однако это уже вольные аллюзии.

Несмотря на то, что самым знаменитым произведением Липавского являются "Разговоры", в котором он запечатлел беседы своих собратьев по перу о душе, любви и прочих интересовавших его предметах, "Исследование ужаса" видится мне гораздо более важной и интересной частью его творчества - действительно, назвать сборник именно так было весьма разумно со стороны издателей. Думаю, самую яркую его часть стоит всё же привести полностью:

- Танк, - почему танк своим видом обращал в бегство целые полки людей? Потому что у него гусеничная передача. Можно составить себе об этом представление, перевернув бутылку с маслом, касторовым или прованским: оно истечёт медленным безостановочным потоком. А если бы оно ещё крутилось! Так движутся винты машин: они то выпячиваются, то втягиваются назад в своё металлическое ложе. Они текут. Если бы были жидкие животные, они передвигались бы точно так.

- Все эти существа связаны с темнотой. Темнота образовала их тело, она проникает в его форму и консистенцию. Это заметно с первого взгляда. Но не определяет ли она и их ход? Ход наглый и неуверенный, при неподвижном туловище, ход с частыми и резкими остановками и переменами направления - всегда бочком, наискосок. Так движутся на ощупь. Так бежит, например, крыса - как заводная. Она точно соскальзывает с негладкой поверхности.

Алексей Цветков
"Суперприсутствие. Краткий курс антиглобализма"
М.: УЛЬТРА.КУЛЬТКРА, 2003, 256 с.

Эта книга - из разряда тех, которые "просто читать" противопоказано. Иными словами, это руководство к действию - не больше, не меньше. И написана она человеком, который опробовал описанные в ней методы на себе, а это тоже о многом говорит. Она вообще во многом автобиографическая, на это намекает и подзаголовок: "избранные места из электронной переписки с друзьями". Подозреваю, что за "друзей" выступает сам автор, хотя, возможно, я ошибаюсь. Однако, если это всё же художественный ход, то весьма продуманный - по большей части именно благодаря ему довольно разрозненные эссе и статьи "на темы" организуются в цельную законченную композицию.

В любом случае, книга увлекательная - не только потому, что написана хорошо и с юмором (в связи с этим предполагаю, что читать её будут всё-таки и "просто так", и даже скорее всего именно "просто так"), но и некоторой своей безнадёжностью. Безнадёжность и обречённый на поражение оптимистический героизм - это всегда увлекательно. Здесь есть все: и битники, и мексиканские партизаны, и хакеры, и скваттеры, и неомарксисты - легче сказать, кого здесь нет… кто здесь неприсутствует, чем перечислить всех героев этой книги и их общего врага - его величество Капитал, он же Система. Конечно, как и в других своих книгах, Цветков самым нестандартным образом препарирует Систему, ищет её уязвимые места. И кажется: как же их - врагов Системы - много, настоящая армия, непобедимая армия. Да, но и непобеждающая. Не могущая победить в силу своей принадлежности к собственному врагу. Хотя если посмотреть с другой стороны: один вышедший из строя винтик может привести к поломке всей машины… Только это должен быть важный винтик, очень важный - то есть он должен оказаться в нужное время в нужном месте. А это маловероятно, и чем больше машина, тем меньше эта и так близкая к нулю вероятность.

"Сделано это, чтобы колотить по увесистой груше массового сознания сразу с двух рук. И самое главное: по груше колотят не за тем, чтобы изменить её форму (хотя она вполне изменяема). Колотят за тем, чтобы измениться самому. Или хотя бы сохранить прежнюю свою форму" (стр. 169). Вот именно - победа над Системой невозможна. А победа над собой - она возможна, пусть и под силу она лишь единицам. Которые не желают стать машинками для переработки еды из МакДоналдса и последующего её отправления в унитаз (тоже, между прочим, американское изобретение). Не стать скотиной в скотских условия - это на самом деле очень много. И это шанс стать тем самым важным винтиком - почти нулевой, но шанс.

Победителем можно оставаться, даже если вас посадили за решётку. Даже если вас ведут на электрический стул. Даже если вас уже привязали к этому стулу и прилаживают к голове влажную тряпочку. Неизлечимый оптимизм (своеобразный оптимизм, весьма своеобразный) - это тоже форма безумия, и если все эти борцы с Системой, уже давно усаженные ею на электрические стулья (а этого добра у неё всегда в избытке), всё ещё продолжают Верить - то они победят. Не Её, нет, конечно же, но себя - это точно. В выражении "свобода или смерть" по-настоящему интересно только второе. А связку "или" можно вообще заменить знаком "равно". "Только на баррикадах множество разделённых тел и душ становятся одним организмом, покинувшим зоопарк противоестественного правопорядка" (стр. 21). А когда "правопорядок" попадает по баррикаде гранатой, то он этот организм одним махом и освобождает.

Цветков проповедует борьбу с собой / Системой её же методами, с помощью её же инструментов - телевидения, рекламы и так далее, и при этом он ухитряется подвести под некоторые известные рекламные ролики такую идеологическую базу, что просто диву даёшься. "Самая некорректная и опасная для безопасности страна находится не на мировой карте, но у нас внутри" (стр. 124). Однако, отдавая дань уважения гениальности автора, сумевшего логически доказать нам, что реклама омерзительного на вкус батончика "Шок" - это на самом деле иллюстрация вечной в среде приверженцев психоделической теории полемики об идеальном препарате, мы всё же не будем принимать его слова на веру полностью. Потому что если начать видеть скрытый смысл и призыв к революции в каждом рекламном ролике и в каждой надписи на заборе и привлекать к их объяснению суфизм, гностицизм и всю мудрость, что накопило человечество за тысячелетия своего существования, то недолго и спятить.

Однако читать всё же очень и очень занимательно. И познавательно. "Безумно познавательно", - как говорил главный герой одного японского порнографического мультфильма. Пересказать это невозможно - это надо читать, и тогда вы поверите, что "Шок" - он на самом деле будет посерьёзнее какого-нибудь ЛСД. Дело, конечно же, не в самом "Шоке", мы уверены - пожелай Алексей Цветков, и такой жертвой революционной рекламы стал бы "Памперс". Он бы сумел прорекламировать что угодно, уподобившись О. Генри, который обещал продавать старые ружейные пули вместо таблеток от насморка, если бы ему дали хорошую рекламу. Так что ЛСД - это непосредственно сама книга.

Есть ли это по большому счёту пропаганда насилия? Возможно, но если так, то это только насилие над укоренившимся в читателе массовым сознанием. Рабским или господским - не суть важно. Сознанием, поддерживающим Систему и делающим её такой ужасной и невыносимой для жизни. Без Системы существование в любом случае невозможно, но когда Система разрастается настолько, что начинает диктовать условия человечеству, её создавшему - она становится опасной. И тогда капитализм превращается в каннибализм, а власть - в группку аморфных соплеобразных существ, уже ничем не напоминающих людей. Жалуясь на жизнь и ничего кардинально не меняя, обыватель сам делает из себя подобие Системы, её добровольный винтик, срывающий социальный стресс на соседях или даже прохожих. Замахнуться на что-то большее его не хватает - потому что это значит замахнуться на себя. На своё жалкое мировоззрение, которое не усаживает его на электрический стул, нет, - но бросает гнить в вонючей выгребной яме. Потому что всё это дерьмо, которое болезненной коростой покрывает земной шар - оно создано вовсе не мифической "Системой". Оно людьми создано. Нами. Так что врежьте, наконец, по своей физиономии увесистым тортом. /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Эрнесто Че Гевара
"Дневник мотоциклиста"
Екатеринбург: КЛЕПИКОВ М. В., 2005, 192 с.

"Дневник мотоциклиста" на русском языке совсем чуть-чуть отстал от своей киноверсии: едва закончилось шествие "Дневника мотоциклиста" по отечественным кинотеатрам (вот уж, действительно, никак не способное охарактеризоваться "массовым"), как появилась эта тоненькая книжечка, изданная дружественным УЛЬТРА.КУЛЬТУРЕ издательством из уральского села Черданцево. Впрочем, это весьма распространённый и действенный рекламный ход: достаточно вспомнить, как после выхода на экраны донельзя пошлой сериальной экранизации "Идиота" Достоевского все ринулись в книжные магазины приобретать роман, предусмотрительно изданный с кадром из фильма на обложке. Очень и очень надеемся, что в данном случае это действительно совпадение.

Короткий очерк о легендарном путешествии Эрнесто Гевары и его друга Альберто Гранадо по Южной Америке многое объясняет, хотя, конечно, было бы ошибочно назвать описанный в этой небольшой книжке период жизни Эрнесто "этапом становления революционера". А это, между прочим, пытаются проделать многие - те же киношники. Трогательно наблюдать, как даже отец Эрнесто во вступлении зачем-то пытается показать, что его сын был возмущён социальной несправедливостью с юных лет - описывая события перед путешествием, он пишет: "Очевидно, он понимал: чтобы действительно понять нужды бедных, надо поездить по миру" (стр. 10). Чуть позже он вообще заявляет: "Если Гранадо действительно ехал ради того, чтобы посмотреть мир, то Эрнесто двигало ещё и чёткое осознание своей миссии, своего пути" (стр. 13).

Всё это, конечно, простая отцовская гордость за сына, которая - будем объективны - ослепляет не меньше, чем любовь к вероломной красавице ослепляет неопытного юношу. На самом деле осознание миссии у Эрнесто тогда не было "чётким". Смутным - это гораздо более вероятно. В путешествие он отправился именно за тем, чтобы найти свою миссию. И фраза, оброненная им во вступлении: "Путешествие по «Америке с большой буквы» изменило меня в гораздо большей степени, чем я ожидал" (стр. 22), - подтверждает это. Ведь если человек уже осознаёт свою миссию, то что может изменить его?

Никакое "осознание своей миссии" не могло двигать Эрнесто и потому, что политикой в то время он практически не интересовался: "Сами мы тогда были далеки и от того, и от другого [от радикализма и приверженности Перону]" (стр. 30). Самая "революционная" глава в "Дневнике мотоциклиста" - последняя: "Раздумья напоследок" (стр. 185). Но даже без разъясняющего комментария переводчика (или редактора) видно, что этот таинственный эпизод, в котором Эрнесто уподобляется Христу, получающему крещение он Иоанна Предтечи (т. е. незнакомого собеседника), был написан уже после окончания путешествия. Где, когда он произошёл? Произошёл ли? Аполитичность Эрнесто прослеживается не только в его собственных простодушных признаниях, но и во множестве бытовых эпизодов, равно как и вообще в атмосфере путешествия. Здесь пьётся столько пива, вина и различных национальных спиртных напитков, что - какие там "нужды бедных"! Ну и девушки! А как же! Так что - какая политика! "Ближе к вечеру [мы] уже были убеждены, что мы самые заядлые бездельники на свете" (стр. 77), - пишет будущий кумир всех революционеров, и этой-то своей фразой он кажется нам ещё более симпатичным.

И потом, любая миссия отойдёт на второй план, а то и на третий, и на четвёртый, когда первичной задачей является элементарное выживание. На протяжении всего дневника Эрнесто не оставляют мысли о еде, о тепле, о нормальном сне, о нормальных санитарных условиях, в конце концов, о лекарствах (Эрнесто был "заядлым" астматиком). Что и говорить, друзья-путешественники немало настрадались в этой, называя вещи своими именами, авантюре. Причём, нередко им доводилось страдать и от стыда. Некоторые строчки из приведённых в книге писем "любящего сына" скорее всего шокировали его "милую маму", представительницу высшей прослойки среднего класса: "Мы уже привыкли спрашивать еду, ночлег и всё остальное в любом домишке у дороги" (стр. 46). Выходцы из богатых (по крайней мере - обеспеченных) семей, Эрнесто и Альберто навострились не только попрошайничать - они постоянно хитрят и жульничают, а когда надо, то и подворовывают. В известной степени "Дневник мотоциклиста" - литературная версия изданий типа "Практики вольных путешествий" Антона Кротова и т. д.

Да, действительно, правильно пишет отец Эрнесто во вступлении: "Было в нём что-то такое, что не поддавалось простому объяснению" (стр. 10). Но пока это "что-то такое" только пробивается, только отрывает свой тонкий стебелёк от земли. Пока Эрнесто - просто классный парень, которого любят друзья, девушки, сотрудники, попутчики, пациенты и т. д. и т. п., который как смерти боится скуки, и который от случая к случаю любит приукрасить свои достижения и похождения. "Там, где десятеро других видят орла, может быть, я один вижу решку, а может, и всё наоборот" (стр. 21), - это уже есть, но это ещё не стало главнейшим принципом Эрнесто.

А эпизод с посещением Эрнесто и Альберто рудника (стр. 81-82) ясно показывает, как в то время будущий коммунист был далёк от этой идеологии. Он видит несправедливость, он негодует, но в коммунистах он ещё сомневается. И, кстати, никакой драки с приказчиком, как это показано в фильме, во время визита на рудник не было - была заурядная, правда, эмоциональная, экскурсия. И всё. Этот и дальнейшие эпизоды демонстрируют, что тогда Эрнесто воспринимал коммунистов и вообще левых как некую абстрактную политическую силу, каким-то образом и не думая соединять её с проблемой тяжёлого положения неимущих классов. Короче говоря, политика для него тогда не была связана с людьми, как это ни покажется странным. Мы так думаем, что в итоге Эрнесто оказался в коммунистическом лагере не по политическим, а по человеческим соображениям. Он хотел не построить социализм или коммунизм, он хотел сделать людей счастливыми - а это, согласитесь, совершенно разные вещи.

Но это будет потом. Пока же Эрнесто лишь возмущается социальной несправедливостью, которая по мере путешествия всё больше открывается перед его взором. И хотя делает он это довольно часто - возмущается, в смысле, - но всё же, говоря о бедных и неимущих, он больше обращает внимание на вонь, которая царствует там, где они обитают или просто собираются. И это при том, что сам Эрнесто, как известно, не отличался чистоплотностью.

В одной главе будущий революционер восхищается испанским конкистадором Вальдивией, оправдывая даже его жестокость, направленную против коренных жителей: "Он был великолепным предводителем нации воинов и принадлежал к тому особому сорту людей, которые встречаются довольно часто. Это люди, для которых человеческие страдания кажутся естественной ценой, которой иногда необходимо заплатить за своё бессознательное стремление к неограниченной власти" (стр. 90). Нетрудно заметить, что это речь человека целеустремлённого и решительного, желающего совершить "что-нибудь великое", но никак не сторонника левых взглядов. Тяжёлому положению индейцев Эрнесто искренне сопереживает, но в своих размышлениях никогда не забывает, что он - белый человек. На коммуниста это мало похоже, согласитесь. Даже в написанной через год после путешествия дополнительной главе о ситуации в Чили (стр. 91), Эрнесто не выказывает явных признаков симпатий коммунистическому движению.

Эрнесто Гевара де ла Серна не лишён литературного дарования, даже напротив - не стань он революционером, в мире было бы на одного талантливого писателя больше. Знали бы его, конечно, гораздо меньше людей, но что поделаешь. Сравнивать авторов между собой, конечно, нехорошо, но Гевара талантливей того же Саддама Хусейна (возьмём для компенсации писателя из мира политики) раз эдак в сто. Проникновенные описания, необычайно меткие метафоры (например: "сухие руки механических экскаваторов начнут пожирать их [гор] внутренности, приправляя их несметным количеством человеческих жизней", стр. 83), хорошее и действительно доброе чувство юмора, которым переполнены страницы дневника, - его будет читать легко и приятно даже тому, кто не имеет понятия о роли Гевары в судьбе мира. Что ещё более восхитительно, так это то, что сам несостоявшийся писатель чётко осознаёт исток любого напечатанного текста, т. е. и своего: "Тот импульс, что толкает вас сесть за работу, умирает в тот момент, когда вы оторвались от клавиш пишущей машинки. И всё. Этот законченный текст - уже не вы" (стр. 22). Творческая одержимость - вот что это такое.

И вообще, взяв в руки эту изумительную брошюру, всегда стоит помнить, что это записки ещё "не того самого Че", но заядлого путешественника с литературным талантом, а потому они интересны своими зарисовками местных обычаев, нравов, просто людей. Причём как документалист Эрнесто совершенно не ведает ограничений или цензуры - он пишет как о позолоте на легендарном храме, так и о способе испражнения местных жителей (стр. 92, 129). То, что кроме писателя в нём умер ещё и археолог, тоже видно очень хорошо. Особенно проникновенно его описание Мачу-Пикчу (стр. 119-123), подробнее которого можно найти только в специализированных работах. Страницы о Мачу-Пикчу Эрнесто даже не "оскверняет" хроническими для дневника замечаниями по поводу недостатка еды или признаниями в жульничестве.

Рассматривая портрет молодого Гевары, нарисованный им самим, можно легко понять, почему через много лет он бросил все свои посты в правительстве Кубы, и ринулся "делать революцию" в других странах. "Мы поняли, что наше истинное призвание - беспрестанно путешествовать по сухопутным и морским дорогам мира. Изучать с безудержным интересом всё, чего коснётся взгляд, обнюхивая все углы и щели. И в то же время всегда быть немного особняком, нигде не пускать корней, не оставаться подолгу ни в одном месте, не включаться в местную жизнь, удовлетворяясь лишь первыми впечатлениями" (стр. 78). То, что Гевара чуть было не осел на Кубе - эпизод нехарактерный для него. Если бы он умер в постели, окружённый родственниками и друзьями, он умер бы несчастным. Распрощавшись с физическим существованием в диких джунглях, Эрнесто взошёл на небеса счастливым. /Дмитрий Попов/ К содержанию

Стюарт Хоум
"Отсос"
М.: ADAPTEC / T-OUGH PRESS (серия "Альтернатива"), 2003, 376 с.

Степенью ненависти окружающих можно оценить высоту полёта творческой личности - если это действительно так, то Стюарт Хоум должен быть безоговорочно признан гением. Его ненавидят в равной степени левые и правые, красные и коричневые, не говоря уже о просто добропорядочных обывателях - эти либо о нём вообще никогда не слышали, либо… тоже ненавидят. Фактически, вся реклама его книг - это антиреклама, бесплатно поставляемая Хоуму недалёкими критиками, которые наперебой твердят одно и то же, что в общем и целом сводится к фразе "Такого говна я никогда не читал!". Естественно, всех это интригует. Между прочим, подобный трюк вполне сознательно применяется в кинематографе: снимается заведомо провальный фильм, на который все до единого критики пишут резко отрицательные отзывы, после чего народ валом валит на премьеру… Но это к слову.

Действительно, на первый взгляд книги Хоума кажутся безумным коктейлем из секса, насилия и какого-то разудалого, развесёлого садизма. Но это только на первый взгляд. На самом деле стоит их всё же вдумчиво почитать - конечно, это вовсе не вторые "Бесы" Достоевского, как заявлено Ильёй Кормильцевым на обложке русского издания, но сие вовсе не делает "Отсос" (в других переводах - "Минет", от слэнгового "Blow job") хуже. "Отсос" - это "Отсос", а "Бесы" - это "Бесы", хотя кое-что общее у этих бесконечно далёких друг от друга произведений всё же есть: каждое по-своему гениально, и каждое может серьёзно изменить мировоззрение и жизненные ценности взявшего их в руки. Конечно, в руки брать следует аккуратно, и читать, повторюсь, вдумчиво, иначе у Достоевского можно не найти ничего, кроме бесконечного болезненного самоанализа, а у Хоума - кроме сцен насилия и секса, которые он вставляет куда только возможно. Причём все они на редкость однообразны. Действительно, у классика панк-фикшн (а именно в этом стиле пишет Хоум, если не сказать, что является его создателем) часто одна страница почти один в один повторяет другую, однако читать от этого не становится менее интересно. Роман затягивает, как "доброжелательная пизда" (стр. 317), и вскоре начинаешь улавливать тонкий, холодный стёб (иначе и не скажешь) автора, который издевается не только над описываемыми в книге противоборствующими радикальными группировками и ситуациями, в которых они оказываются, но и над литературой вообще.

Сюжет предельно абсурден: придурковатый руководитель националистической секты "Белое Семя Христово" посылает трёх девушек на ответственное задание: забеременеть от лидера лондонских анархистов и спасти его семя для британской нации. В поисках цели девушкам разрешается заниматься только оральным сексом со всеми, кто может указать им местонахождение анархиста. Всё это происходит на фоне противоборства бесчисленных группировок анархистов-гомосексуалистов, нацистов-мазохистов и лесбиянок-коммунисток и тотального экстремизма порока. В романе нет ни одного положительного или хотя бы просто нормального героя. Да нет, по сути, в нём вообще нет героев - все они бесплотные фантомы, являющиеся один за другим на фоне одного-единственного подлинного героя книги - Лондона. Город есть олицетворение Системы, существующей за счёт нескончаемой войны внутри себя.

И когда сквозь смех, порождённый отвязными описаниями уличных потасовок и неудачных совокуплений, вдруг проступает скрытый за завесой жаргона и ругани подтекст, смеяться больше не хочется. Невесёлая книга, на самом деле. "Революция - это лучший способ с честью выйти из сложной ситуации. Даже если нам не удастся свергнуть государство, то мы сможем неплохо заработать на продаже литературы и сборе пожертвований" (стр. 41), - поучает своего приятеля один из персонажей. Революционные идеи разнообразных сект и движений становятся лишь прикрытием личных интересов их лидеров; речи, произносимые на собраниях, кажутся речами Бивиса и Баттхеда, начитавшихся заголовков политических газет; действия, совершаемые их рядовыми членами, кажутся таким невообразимым кретинизмом, что становится почти страшно от мысли, что всё это - п р а в д а . Что Хоум не искажает действительность, а всего лишь чуть резче очерчивает её грани, виртуозно вскрывая те гнойные язвы, которые покрывают современное общество. Его действительность - это отражение реальной действительности в полированном лезвии безжалостного скальпеле хирурга.

По заслугам достаётся всем - единственное предпочтение автор отдаёт нигилистам и, пожалуй, только их лидер выглядит человеком относительно достойным, хотя его прозвище - "Сортирный Рулон", тоже заставляет немного призадуматься. Но именно он произносит вполне осмысленные слова (что с остальными случается крайне редко): "Говорить о революции очень хорошо, но если мы не готовы выйти на улицу и осуществить все те замечательные мысли, которые мы тут друг другу высказываем, то они ни хрена не значат. Нет смысла вести переговоры с нашими врагами, кто бы ими ни был - фашисты, легавые или богатые ублюдки. Единственный язык, который они понимают, - это язык сапога и кулака. А те позорные трусы, которые не готовы понять, что насилие - это наиболее эффективный способ общения, пусть идут на хуй и сдохнут. Им нет места у нас, в революционном движении!" (стр. 82).

Всех прочих Хоум презирает окончательно и бесповоротно, убивает их десятками и щедро одаривает такими эпитетами, как "ублюдки, подонки, мразь" и так далее. "И каждый из них, в свою очередь, тонул в чёрных дырах - глазах своего вождя. Там их ждало перерождение, при котором весь сор материального мира исчезал из их сознания. По-другому же выражаясь, все эти клоуны дали себя провести на том же самом говне, которое уже сделало жалким существование человечества - как мужиков, так и женщин - на протяжении эонов, иными словами, они попались на религиозный трип" (стр. 122). Беспросветная тупость фанатиков становится не проблемой для Системы, но её стабилизатором, орды кретинов дубасят друг друга, ничего не меняя вовне, их политика - это даже не религия, но примитивные верования доисторического человека, такие же древние, как жидкая ДНК, коды которой они периодически извергают друг другу во рты и жопы.

"Портрет же идеального патриота вообще прост до гениальности, он любит в жизни две вещи: свою родину и чей-нибудь хуй" (стр. 6), - пишет в предисловии к роману Алексей Цветков. На самом деле эти две "любви" стоит поменять местами, а лучше вообще сказать: "настоящий патриот любит сосать хуй у своей родины". У Государства. И делает он это с таким рвением и уже так много веков, что Государственная Машина остаётся всё это время нерушимой, как бы этот "патриот" не пытался её "разрушить", чиня бессмысленное и бессистемное насилие, круша лавки мелких торговцев и швыряя коктейль Молотова в окна приверженцев иной идеологии. "Когда у нацистских жлобов отсутствует внешняя цель, то они обращают присущую им склонность к насилию против своих же товарищей! Поэтому даже самый успешный национал-социалистический режим по определению нестабилен: он должен или осуществлять экспансию или пасть" (стр. 206).

При этом о тех, кто по идее должен сдерживать все эти орды обезумевших радикалов, то есть о сторонниках Системы, Хоум, подтверждая необходимость экстремизма для нормального существования общества, пишет следующее: "В нашем обществе существует ограниченное количество преступников, и если их всех посадить, то полицейские останутся без работы. Мы, профессиональные полицейские, поддерживаем преступность, сажая невинных, и оставляем настоящих злодеев на свободе, чтобы они запугивали налогоплательщиков и чтобы Парламент поддержал требования Полицейской Федерации о повышении зарплаты, улучшении условий труда и выделении новых ресурсов" (стр. 285). Вот так вот - спасения нет.

"Реальность уничтожит все утопические абстракции бунтарства" (стр. 367), - пессимистично заключает Хоум в послесловии. Впрочем, сам его роман заканчивается хотя и несколько странно, но всё же довольно оптимистично: Система отказывается от радикализма, уничтожая все экстремистские группировки. Казалось бы, это финал, полностью отвергающий мысль о крахе Государства, но, если вспомнить о том, что Государство это существовало именно за счёт экстремистов, то нетрудно догадаться, что при их уничтожении Система должна замкнуться сама на себе и в конечном итоге дестабилизироваться, самоуничтожиться, не имея "под рукой" такого надёжного громоотвода, как радикальные политические партии и секты… В общем, выводы можно делать разные - как и у секса, у философии много лиц, - но книгу прочитать в любом случае стоит. Стоúт. /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Дэвид П. Чэндлер
"Брат номер один: политическая биография Пол Пота"
Екатеринбург: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА (серия "ЖZЛ"), 2005, 432 с.

Книга профессора Джорджтаунского университета и бывшего американского дипломата в Пном Пене Дэвида Чэндлера - труд в своём роде уникальный. По крайней мере, это первая работа, посвящённая периоду правления Пол Пота, переведённая на русский язык. Несмотря на своё несомненно значимое место в истории, режим Пол Пота, не в пример другим т. н. "тоталитарным" режимам, долгое время оставался в тени. Если имена Сталина, Гитлера, Муссолини и Пиночета может без запинки перечислить любой среднестатистический школьник, то Пол Пота если и вспоминают, то редко и несколько расплывчато, на уровне: "ну да, был такой, погубил много народа". Вряд ли кто-нибудь даже знает, что за этим революционным псевдонимом скрывался скромный школьный учитель по имени Салот Сар, что образование будущий диктатор получил в просвещённой Франции, что всю жизнь он, как полагал сам, боролся за "настоящую демократию"…

Конечно, в этом виноваты не "замалчивание" истории средствами массовой информации и не "забывчивость" исследователей. Дело в том, что Пол Пот сам приложил немало усилий для засекречивания своей работы и, конечно, частной жизни: "Целый набор разнообразных масок, подпольные клички и тайные заседания защищали Салот Сара от обвинений простых людей. Члены партии, на которых были возложены новые обязанности, работали инкогнито. Сложная система скрывала реальное распределение государственных должностей, при помощи чего высокопоставленные члены партии разделили зоны патронажа и контроля" (стр. 225). Степень всех этих секретных ухищрений настолько впечатляюща, что при чтении книги невольно возникают ассоциации с романом Оруэлла "1984": есть тоталитарный режим, есть массовые репрессии, есть непрекращающиеся пытки и казни, но кто за всем этим стоит - неизвестно. И если герои книги Оруэлла знали только, что ими управляет "Старший Брат", то камбоджийцам был известен гораздо более реальный и гораздо более жестокий "Брат номер один".

Здесь можно предложить и ещё одно объяснение того, почему Пол Пот менее известен "широкой общественности", чем все остальные "народные вожди" - его режим был настолько странен и безличен, что просто не укладывался у людей в головах. По сути своей это был даже не тоталитаризм, хотя именно этим термином его чаще всего определяют. Это был своеобразный анархо-фашизм, главным движущим механизмом которого являлась, с одной стороны, потерянность народа, не имевшего "воплощённого" лидера, и неуёмная жажда власти Партии с другой. Таким образом, Система Пол Пота, как бы абсурдно это не звучало, существовала за счёт Хаоса и продержалась так долго именно благодаря творившейся в ней неразберихе. Кто мог бороться с тем, чего фактически не существовало? Кто мог защищаться от того, чего не было? Пол Пот избрал наилучшую тактику борьбы, заставляя своих врагов сражаться с незримым противником. Так стоит ли удивляться тому, что сегодня никто ничего не может вспомнить? Ведь ничего не было.

Пол Пот не любил фотографироваться, появляться на публике, давать интервью… Характерный для авторитарных режимов культ личности из-за этого в Камбодже так никогда и не развился. Впрочем, сравнивать период правления "презренного Пота" (прозвище, которым впоследствии наградили камбоджийцы своего вождя), повторимся, с каким-либо другим периодом в истории довольно сложно: Чэндлер, к примеру, безуспешно пытается найти общие черты у Советского Союза и Демократической Кампучии, проводя параллели между коллективизацией на Украине и массовым переселением жителей крупных камбоджийских городов в деревни, хотя вряд ли коллективизация повлекла за собой гибель двадцати процентов населения Украины (автор почему-то оценивает процент погибших в Камбодже в период с 1975 по 1997 всего лишь в десять процентов). Точно так же проваливается попытка сравнить Пол Пота со Сталиным - если последний пусть и путём жестоких репрессий, но ввёл страну в эру индустриализации, то Пот делал нечто совсем противоположное: закрывая школы, университеты, почту, отменяя деньги и сгоняя всё население на сельскохозяйственные работы, он фактически вернул страну к первобытно-общинному строю. Если прочие "вожди" вели свои народы вперёд, то Пол Пот заставлял их пятиться назад - намеренно или нет, значения не имеет. Однако Чэндлер не оставляет надежды приписать Пол Поту если не восхищение, то хотя бы знакомство с личностью Сталина: "Он также наверняка был знаком с работами Сталина, особенно с его широко разошедшейся «Историей Коммунистической Партии Советского Союза». В этой книге излагалась советская история и подчёркивалась важная роль Сталина, управлявшего партией и народом, но редко имевшего дело с простыми людьми. Занятно представить себе Салот Сара, продирающегося через напыщенные фразы при тусклом освещении и перенимающего взгляд на мир, в котором делался упор на конспирацию, силу, бдительность и секретность" (стр. 74).

Вообще книга имеет явный антисоветский настрой. Ответственность за приход Салот Сара к власти автор целиком и полностью возлагает на просоветский Вьетнам, в то время как именно бомбардировки Камбоджи авиацией США, сбросившей с 1969 по 1973 год на страну около пятисот тысяч тонн бомб, заставили большую часть кхмеров перейти на сторону коммунистов. Стоит также вспомнить о том, что после падения Демократической Кампучии Пол Пот бежал к своим американским союзникам в Таиланд. Однако, сотрудничество "Брата номер один" со Штатами автором специально не оговаривается - если бы Дэвид Чэнлер был американцем в большей степени, чем учёным, он бы обязательно постарался доказать вообще непричастность США к движению "красных кхмеров". Американцы ведь имеют обыкновение открещиваться от созданных ими самими "диктаторов" и "тиранов" - так было, например, с Саддамом Хусейном и Усамой Бин Ладеном. Но, к чести Чэндлера будет сказано, до подобного он не опускается, однако от эксплуатации к месту и не к месту советской тематики отказаться не может.

Несмотря на огромное количество ссылок на литературу и собственные наблюдения по всем остальным вопросам, здесь профессор склонен руководствоваться в основном своей богатой фантазией. Причём свои маловразумительные догадки он неизменно предваряет фразой: "Занятно представить…". "Занятно представить", что "упор на конспирацию, силу, бдительность и секретность" Пол Пот мог почерпнуть вовсе не из работ Сталина - если уж на то пошло, нужно быть полным идиотом, чтобы, желая захватить власть, делать ставку на что-нибудь другое, кроме силы и бдительности. Что же касается секретности и постоянной конспирации, то на эту тему тоже можно фантазировать довольно долго, хотя самым очевидным объяснением кажется обыкновенная паранойя. Для человека, занимающего столь ответственный пост в период социального, экономического и военного кризиса вполне естественно опасаться заговоров и происков врагов: "Мы не можем точно поставить диагноз. Болезнь должна возникнуть, чтобы её можно было изучить. Из-за того, что накал народной революции и накал демократической революции был недостаточен… нам не удаётся найти микробы (мерок), заразившие партию. Они скрыты от глаз. Однако благодаря дальнейшему развитию нашей социалистической революции, которая проникает в каждый уголок Партии, армии и всё больше затрагивает народ, мы можем выявить эту заразу" (стр. 272).

Часто болевший и имевший серьёзные проблемы с желудком, Сар мог не без оснований считать, что его пытаются отравить. Ему повсюду мерещились "враги народа" - этим он действительно похож на Сталина, однако в равной степени и на Гитлера, и на Мао, и на Франко… на любого диктатора - как бы нелепо это не прозвучало, но "положение обязывает". Разве что Пол Пот в своей подозрительности и бессердечии зашёл несколько дальше: "Старший брат Сара, Салот Чхай, тоже был с ними. Больше месяца они шли пешком в восточном и северном направлениях. Условия были ужасными, и Чхай, как и многие другие изгнанники, умер в пути" (стр. 219). И так далее. Определённо, для Пол Пота не существовало таких понятий, как "друзья" или "родственники", он был истинным революционером, полностью отвечающим определению Бертольда Брехта, вынесенному в эпиграф книги: "Тот, кто борется за коммунизм, из всех добродетелей наделён лишь одной - он борется за коммунизм". Стоит отметить, что боролся Пол Пот довольно своеобразно, и иногда возникает двойственное ощущение, что он либо намеренно разрушал свою страну, скрываясь за маской патриота, либо действительно верил в то, что его действия принесут счастье и процветание Камбодже… но в последнем случае мы вынуждены констатировать, что "Товарищ Пот" был абсолютно невменяем. Таких предположений Чэндлер, конечно, не делает. Он вообще сталкивается с довольно серьёзной проблемой подачи материала - всякий, кто берётся писать чью-то биографию, и, тем более, биографию общепризнанного "злодея", должен либо окончательно втоптать в грязь своего героя, упоённо живописуя творимые им ужасы и балансируя на грани исторического романа и романа ужасов, либо обелить его, поставив в конкретные условия и по возможности списав все ужасы на те самые условия. Иначе его книгу просто не будут читать - увы, сухое изложение фактов может заинтересовать лишь узкий круг исследователей, но не "широкий круг читателей". Да и вообще, когда пишешь книгу, трудно удержаться от изложения "позиции автора".

Чэндлер склоняется скорее к последнему, без конца приводя свидетельства современников своего героя: "К примеру, в памяти своего брата и его жены Салот Сар остался уравновешенным ребёнком с мягким, добрым характером" (стр. 19). Правда, потом именно этих людей "уравновешенный ребёнок" чуть было не угробил, но простим автору раздельное упоминание сих фактов, с его точки зрения как будто бы не связанных. Однако Чэндлер почему-то умалчивает о "новых людях" (аналог "врагов народа", если уж говорить о советском строе), которых за "тунеядство" сжигали заживо прямо на полях и бросали на растерзание крокодилам, и об излюбленной форме казни "красных кхмеров": разбиении черепа мотыгой. Мотыгами черепа разбивали не только взрослым, но и малолетним детям, но это так, к слову. Замалчивание этого факта более чем странно, так как всевозможные либералы и интеллигенты, к которым, конечно, и принадлежит профессор Чэндлер, обычно любят посмаковать "чудовищные подробности" какого-нибудь ущемляющего "права человека" режима. А заодно и придумать новые.

Впрочем, если закрыть глаза на подобные неточности, продиктованные скорее личной позицией автора, нежели его неосведомлённостью (несомненно, написавший уже шесть исторических книг о Камбодже, Чэндлер никак не может быть обвинён в этом), можно без колебаний рекомендовать эту книгу каждому, кто интересуется историей и вообще всем… Хорошая книга. Местами тяжело читающаяся, как и всякая книга о политике, местами немного надуманная, как и всякая книга о человеке, но всё равно хорошая. Книга о чудовище, которое отрекалось от своих близких и ввергло свой народ в пучину социального хаоса и голода, книга о человеке, который до конца своих дней оставался патриотом и умер, так и не осознав, в чём его обвиняют. Её в любом случае следует прочесть, потому что героев нужно знать. /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Эдуард Лимонов
"В плену у мертвецов"
М.: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА (серия "ЖZЛ"), 2003, 438 с.

Жанр этой книги действительно не поддаётся определению, как честно заявлено в аннотации, хотя я бы всё же отнёс её к разряду социально-политической критики. Мемуары… да, возможно, это и мемуары тоже, что вообще свойственно Лимонову - он ничего не придумывает, всё берёт из своего прошлого. Его герои - это только он сам и окружавшие его люди. Действительно, в этом плане Эдуард Вениаминович - человек страшный, умеющий со всей подноготной вывести любого персонажа, да ещё и от себя добавить пригоршню ядовитых замечаний и интимных подробностей. Хотя, скорее всего, его бывшие товарищи, жёны и любовницы не особенно "сердятся" на пристрастные описания их гениталий и возрастных изменений - всё же именно он сделал их знаменитыми. Не важно, каким образом, пусть и не слишком благородным, и даже не очень чистоплотным. Без него о них вообще бы никто не узнал, а люди любят, чтобы о них узнавали, не зря же они толпами ломятся на всякие телевизионные ток-шоу… Где их ставят, между прочим, в унизительнейшие ситуации, но никого это особенно не волнует - главное, чтобы показали по телевизору. А как - хоть обосранным с головы до ног, хоть голым, хоть каким - это уже не важно. Было бы иначе - Лимонова бы засудили гораздо раньше, а его книги вовсе бы не публиковались за "оскорбление достоинства" или как там это называется, но поскольку оскорблять было нечего, то Лимонов стал известным писателем.

Я не являюсь поклонником творчества Лимонова, однако безоговорочно уважаю этого человека и как творца, и как личность. Как творца - за несомненный талант - пусть местами и порченный излишним пафосом, но это уже "на вкус и цвет". Как личность - за то, что не стесняется позорить быдло в своих книгах (нет, даже не позорить, просто выставлять таким, какое оно есть), а потом эти книги этому же быдлу и продавать. Можно, конечно, ханжески воскликнуть: "Ах, какой мерзавец!", - большинство "интеллигентов", как известно мне из личного опыта, именно так и поступает… Впрочем, это проще, чем не быть быдлом - есть же люди, которых даже Лимонов рисует в своих произведениях уважительно. Вот только почему-то (задумайтесь, задумайтесь, господа "интеллигенты") в рассматриваемой книге такими людьми оказываются исключительно чеченские боевики: "Аслан сделан из того же теста, что и анонимные герои, погибшие в самолётах [речь идёт о событиях 11 сентября]. Он скотовод, человек от кошары и от трактора. Он средневековый Человек. И воин". (стр. 173). Иногда подобные реплики можно встретить и относительно других заключённых. Но только заключённых - те, кто на свободе, доброго слова не заслуживают: "Нашу страну населяют коровы в штанах и юбках (быки крайне редки, они все в тюрьмах), лениво роняющие на ходу лепёшки дерьма" (стр. 54).

И вот так практически на каждой странице автор пинает… нет, скорее даже "опускает" обывателя и параллельно превозносит преступника. Социум в его книге предстаёт неким аморфным зловонным трусливым болотом, донельзя пошлым и грязным, не слушающим ничего, кроме слащаво-генитальной попсы и не читающим ничего, кроме книжек дашковых и марининых. Конечно, этому болоту совсем не по нраву "железные революционеры", конечно, оно заключает их в тюрьмы и всячески мучает. С этим трудно не согласиться - так оно, по сути, и есть… И так было во все времена, и во все времена талантливые люди если не были изначально, то неизбежно становились человеконенавистниками. "Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак", сказал кто-то из великих (Гитлер вроде) - очень правильно сказал. Да, люди косны, глупы, инертны, в большинстве своём тупо консервативны и необучаемы, трусливы… Это, увы, данность. Более того, эта данность необходима для выживания человека как вида, потому что "норма" в переводе на нормальный язык (извините за каламбур) и есть то самое болото. "Норма" значит "не-переход-за-пределы". За любые пределы, пусть даже и за пределы государственного закона. И не прав Лимонов, сетующий на слишком жестокие наказания, несоответствующие тяжести преступления - общество защищается, защищается от чужеродных элементов, от особей, вышедших за пределы его нормы реакции. В этом смысле с его общественной точки зрения абсолютно не имеет значения, убил ли ты человека или написал скандальную книгу - ты по любому спровоцировал сбой в Системе. Хотя, опять же, справедливости ради стоит отметить, что у Лимонова не отняли главного - возможности писать книги, и именно в СИЗО Лефортово он создал своих "Священных монстров" и написал политическую автобиографию (пока не опубликованную). С другой стороны запрет на работу - это было бы уже слишком, и так хватило тюремной робы, загаженной камеры и тёплой селёдки с перловой кашей на обед (ужас какой… хотя академик Сахаров, говорят, тёплую селёдку очень любил, но на то он и диссидент, на то он и интеллигент).

Однако, при всём справедливом отвращении к обществу Лимонов выводит преступника почти сверхчеловеком: "Если же взять современное общество, социум, и посмотреть на него целиком, на всё общество сразу, то можно понять, что преступник - центральная фигура общества. Он - двигатель общества. О тысячах добродетельных граждан и сказать-то по большому счёту нечего. А о преступниках только и говорят. <…> Преступник - человек, решающийся на экстраординарный поступок" (стр. 120). Можно и с этим, конечно, согласиться, хотя, к примеру, банальная кража или продажа наркотиков - ничего в этом экстраординарного нет. Особенной смелости для этого иметь не нужно, равно как и особенного ума. Впрочем, классификация преступлений является основой не одного монументального труда, и классификаций таких существует не одна и не две, так что не буду пытаться ввести новую - "по степени нарушения законов, предписанных человеку его биологией". Вряд ли это такая простая тема, как может показаться на первый взгляд.

Тем более, что восхищение Лимонова заключённым вытекает скорее не из логических умозаключений, а из того факта, что он сам оказался за решёткой. А к себе он относится очень и очень уважительно - возможно, именно поэтому не люблю я Лимонова как писателя - в нём нет ни капли самокритики или самоиронии… А это всё же качества, необходимые писателю, хотя, с другой стороны, крайне вредные для вождя партии. "Бастилия-Титаник осталась в живых, и среди её узников сижу я - новый маркиз де Сад" (стр. 15); "Я? Ну мне моя отсидка только прибавит звёзд на погонах, а если ещё умру в тюрьме, обеспечит бессмертие и культ. Я уже культовая фигура, статус мой теперь недосягаем" (стр. 68). И так далее. Но сквозь это очевидное бахвальство нередко проскальзывает и сожаление из-за этой "отсидки", и тогда книгу становится читать тяжело. Потому что хоть и пишет Лимонов в привычной лёгкой манере, позволяющей прочитать этот довольно объёмный труд всего за пару вечеров, описания тесноты камер, отчаявшихся зэков и похожих на помесь инквизиторов с гестаповцами стражей порядка угнетают, налипают на читателя, как едкие комья свалявшейся пыли и пепла - мерзкая, захламлённая, населённая забитыми людьми и клопами изнанка Родины. Родины, которая извечно стремилась отправить на нары своих лучших сынов. Да, конечно, в большинстве своём заключённые - такое же быдло, как и осуждающие их "добропорядочные граждане", но среди этого быдла находились в своё время и писатель Достоевский, и генетик Вернадский, и многие другие, а вот теперь - писатель и публицист Лимонов. Скорее всего, через несколько лет после его смерти его имя будут упоминать исключительно с приставкой "великий", будут гордиться им, как истинным патриотом и "сыном своего народа" (до чего ж гнусное словосочетание - на самом деле истинные "сыны народа" валяются пьяными под многочисленными заборами нашей необъятной "одной шестой части суши" - ну, бывшей "одной шестой"), может быть, даже поставят памятник или организуют какой-нибудь "музей НБП", вот только мёртвому Лимонову будет от этого мало прока… Но так уж повелось - люди любят только мёртвых героев.

"В плену у мертвецов" - это своеобразные "Записки из подполья", честное и достоверное изложение фактов, которое должно бы по идее заставить залиться краской стыда любого "добропорядочного гражданина". Эта книга, являющаяся литературным документом, протоколом, запечатлевшим гнойные язвы российского общества, должна бы сама по себе спровоцировать революцию, или хотя бы заставить задуматься большинство этих самых "добропорядочных граждан", потому что если вникнуть в смысл слова "добропорядочный", которое уже давно стало почти ругательным, это слово окажется не таким уж плохим. По сути, "добропорядочный гражданин" - это сторонник "добрых порядков", то есть таких порядков, при которых по крайней мере не унижается человеческое достоинство. При которых - снова по крайней мере - человека не наряжают в тюремные лохмотья и не вынуждают испражняться при сокамерниках. Но, видится мне, усилия автора пойдут прахом, потому что на самом деле под "добропорядочностью" обычно понимается "способность не высовываться". И у нас полная страна таких "невысовывающихся". А Лимонов сидит в тюрьме. Всё правильно. Но книга всё равно очень хорошая. /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Эдуард Карстен
"Чужая колея"
СПб.: ДЕАН, 1998, 256 с.

Криминал нынче в моде. По телевизору - криминал, в книжках - криминал. И везде такой красивый, причёсанный, надушенный. Романтичный. Можно даже сказать, богемный. Вот именно, телевидение и настроенный на него книжный рынок только тем и занимаются, что романтизируют криминал. Де, время сейчас такое. Причём, что удивляет, теле- и кинопотребители мгновенно раскусывают голливудский криминал - "так не бывает, враньё" или "это только у них так можно", - зато отечественный - ни-ни. Что вы! Это же ре-аль-ность! Гипертрофированный совковый патриотизм не позволяет усомниться в родном кинокриминале, хотя он сделан по законам голливудского. С поправкой на местность, разумеется. Соответственно, у того или иного кино-теле-обывателя нет-нет, да и проскочит в голове мысль: а не попробовать ли мне самому что-нибудь эдакое? криминальное? Мысль, не спорим, не лишена логики: во-первых, для кошелька польза, во-вторых, романтично. Время-сейчас-такое!

Всем, у кого зудит в одном месте провернуть "что-нибудь эдакое", но чей жизненный опыт обогащён исключительно содержимым телевизора, очень и очень рекомендуем эту скромную и незаметную книгу Эдуарда Карстена. Прочитайте - всякая романтическая дурь в один миг вылетит из головы. От ментов шарахаться будете, не то, что помышлять о геройской перестрелке с ними. Хорошо, не будете - это мы преувеличиваем. Зато поймёте, что по телевизору вас пичкают сказками. Наверное поймёте. Если до конца дочитаете.

Нет, здесь ничего экстраординарного нет. Никаких грандиозных преступлений. Никаких маньяков-извращенцев-садистов. Здесь всё просто, обыденно и даже, используя современные "термины", как-то по-лоховски. Главный герой - да никакой он вовсе не герой, так, сельский простачок, - становится на уголовный путь и бодренько (иногда, правда, всё-таки оказывая сопротивление) шагает навстречу собственной погибели. Всё описано подробно и даже досконально - досконально до дрожи. Каждый шаг. Каждая оступь. Каждый плевок.

"Чужая колея" создана непрофессиональным писателем, и это чувствуется. Кто такой Эдуард Карстен - мы не знаем (поисковики не смогли нам помочь). Скорее всего, это не настоящее имя - псевдоним. Скорее всего, "Чужая колея" - его первый и последний литературный опыт. Но эта книга настолько реалистична, что на прорехи в писательском даровании Эдуарда Карстена просто не обращаешь внимания. Атмосфера, в которой некогда побывал автор (роман автобиографический), перенесена на бумагу один к одному - так что если вам когда-нибудь доводилось посидеть хотя бы в милицейском "обезьяннике", или вообще на скамье подсудимых, то вы заново испытаете все свои переживания. Эту книгу читать страшно. Но опять же, не из-за того, что там творится что-то нечеловеческое, а из-за чудовищной неопределённости, в которую попадает человек по ту сторону решётки. Не забивай себе голову, что ты "крут", или что "уж со мной-то такого не будет". О том, что у тебя есть своё "Я", лучше сразу забыть - ментам и уркам нет до него никакого дела. И ещё неизвестно, кто хуже - менты или урки.

Мы вовсе не стараемся отговорить кого-то от вступления на криминальную стезю. Дело ваше. Мы просто хотим сказать, нет, напомнить, что криминал и уголовщина - это не только "чёрные бумеры". Эдуард Карстен прошёл через ад и потом не смог сдерживать его в себе - так и родилась "Чужая колея". Тот же, кто прочитает его книгу и разбавит её содержание своими воспоминаниями, тоже не сможет спокойно сидеть - тоже напишет что-нибудь. Рецензию на эту книгу, хотя бы…

"Чужая колея" не лежит на лотках по всему городу рядом со всякими донцовыми. Выпущенная в свет издательством питерского арт-центра "Пушкинская-10", она совершенно не пользуется коммерческим успехом - нам она досталась в качестве "поощрительной нагрузки" за приобретение книг в книжном магазине арт-центра. Не берут Карстена иначе, не покупают. Глянцевые обложки сладких сказок о разудалых криминальных авторитетах куда симпатичнее. Такое и на ночь можно почитать, и в транспорте, и даже за столом. А с Карстеном такого не выйдет. Стошнит. /Владимир Естапьев/ К содержанию

"Бич и молот. Охота на ведьм в XVI - XVIII веках"
Составитель: Н. Горелова
СПб.: АЗБУКА-КЛАССИКА, 2005, 512 с.

Одно из самых попсовых издательств России неожиданно порадовало весьма полезной и интересной книгой - спасибо ему за это. Строго говоря, это даже не цельная книга, а сборник статей из "Энциклопедии демонологии и ведовства" Р. Х. Роббинса, "Историй знаменитых ведовских процессов" Р. Сета и некоторых других, менее известных источников. Но это не умаляет ценности издания - хотя бы потому, что на российских прилавках вряд ли с лёгкостью можно разыскать первоисточники. К тому же перевод и подборка материалов не вызывают нареканий, разве что слова вроде "аккультизм" (стр. 153) несколько обескураживают. Ну да ладно - с кем не бывает…

"Бич и молот" затрагивает самые известные исторические процессы над ведьмами, охватывая территорию Европы практически целиком - нелёгкую, в общем-то, задачу поставили перед собой издатели. Как прямое следствие этого - поверхностность и размытость некоторых сведений. Но, в конце концов, составители и не претендовали на особую глубину своего творения. Не стоит забывать, что книги АЗБУКИ рассчитаны главным образом на рядового читателя, проще говоря - на обывателя. Вряд ли подробные до скуки описания всех процессуальных тонкостей способны привлечь внимание такого рода читателя, к тому же тема такая… романтичная. Читая о ведьмах, хочется узнавать подробности их порочного ремесла, методы пыток, количества сожжённых и вздёрнутых на виселицах…

Последнего в "Биче и молоте" хоть отбавляй - под конец от этого можно даже утомиться, поскольку признания ведьм в большинстве своём очень похожи: "летала, присутствовала на шабаше, насылала порчу, вызывала бури…". Таков примерно нехитрый список порождённых больным воображением деяний, признания в которых вырывали с помощью утыканных шипами кресел и тисков для пальцев, и за которые затем без дальнейших разбирательств отправляли на костёр. Удивительно, но Испанская Инквизиция вовсе не была "лидером" в подобных мероприятиях: "Испанцы проводили чёткую границу между ведовством и колдовством, и если за последнее во все времена строго наказывали, то преследования ведовства были ограничены" (стр. 46). Для сведения: колдовство, или магия, существует во всех примитивных культурах, ведовство же возможно исключительно в христианской культуре, поскольку помимо колдовства включает ересь.

Изредка ведьмами (ведунами) объявляли и мужчин, хотя главным объектом "зачисток", конечно, были женщины. Причём часто не старухи, а совсем юные - сжигали и пятнадцатилетних, и десятилетних, а иногда и вовсе младенцев. Что и говорить, в замкнутых человеческих группах, которыми, по сути, являлись тогдашние города и деревни, истерия вспыхивала удивительно легко и влекла за собой поражающие воображение последствия, так что обыватели до сих пор спорят, кто же всё-таки хуже: Нацизм или Инквизиция.

Известно и то, что практически всегда ведьм жгли без всяких оснований, причём зачастую приговаривал их вовсе не церковный, а светский суд! То есть ведьмовство приравнивалось к уголовному преступлению. В частности, Уголовный кодекс Карла V, вышедший в 1532 году, гласил: "Если кто-то причинил вред или ущерб людям при помощи ведовства, его необходимо наказать, отняв у него жизнь, и это наказание должно осуществляться через сожжение" (стр. 65).

Пересказывать содержимое этой книги бесполезно - пришлось бы просто привести её целиком, чтобы читатель мог оценить хотя бы примерно масштабы заблуждений, в которое способно впадать человеческое стадо при… грамотном руководстве. Если в эти процессы и вправду был замешан Дьявол, то он, скорее всего, вовсе не был "помощником" или "соучастником" несчастных обвиняемых или тех безумцев, которые сами признавались в колдовстве. Нет, Дьявол скорее всего направлял карающую руку власти, как светской, так и церковной. И, несомненно, Он радовался, пролетая над кострами Святой Инквизиции. /Вадим Шелест/ К содержанию

Эндрю Макдоналд
"Дневник Тёрнера"
М.: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА (серия "Overdrive"), 2003, 346 с.

Дмитрий Нестеров
"Скины: Русь пробуждается"
М.: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА (серия "Overdrive"), 2003, 384 с.

Утопия - это когда (почти) всё хорошо, а антиутопия - когда всё (за редким исключением) плохо. В отличие от однозначно определяемого классического "1984" (Макдональд, кстати, пару раз вспоминает Оруэлла, точнее, его Старшего Брата - стр. 63, 217), "Дневник Тёрнера" можно охарактеризовать как утопию для расистов и антиутопию для либералов-демократов (и "красных" тоже). Да и то, характеристика "утопия" применима к роману Макдоналда только вначале, когда объясняется (потом на протяжении романа это обстоятельство неоднократно напоминается), что "Дневник Тёрнера" предлагает читателю цивилизация будущего, в которой господствующей идеологией является расовая чистота. А так события, описываемые в романе - непосредственно процесс становления этой цивилизации: борьба Организации (так просто называется расистское подпольное сообщество) с Системой.

Многими чертами "Дневник Тёрнера" очень похож на "Железную пяту" Джека Лондона - параллели можно провести и по стилю (рассказ от первого лица участника событий), и по содержанию (борьба с "режимом"), и по ситуации (люди новой постреволюционной эпохи находят древнюю рукопись, издают её и комментируют, у Лондона, правда, не через 100 лет, а через 700). Правильнее, наверное, называть такие произведения не утопиями-антиутопиями, а политической фантастикой. Макдоналд, написав своей роман в 1975-1978 годах (указанный в русском издании 1996, очевидно, относится к его переизданию), наверное, действительно верил, что меньше чем через двадцать лет (время действия романа 1991-1993) всё будет совершенно иначе…

В отличие от футуристского-фантастического "Дневника Тёрнера", "Скины" Дмитрия Нестерова - произведение реалистическое. Вообще, конечно, это документ эпохи - пускай и узкоспециализированный, но тем не менее. Не будем останавливаться на том, что эта книга навела у нас немало шороху (так же, как и "Дневник Тёрнера" в Америке), что даже сами скины высказывают об этом романе порой прямо противоположные мнения. Мы полагаем, что все эти "неувязки" происходят оттого, что своим романом Нестеров планировал не описать скиновское движение, но - создать его. Для этого он и ввёл образ эдакого "идеального скина" Кваса - жестокого до садизма с врагами, но при этом вежливого и приветливого со своими соотечественниками, верного товарища, хорошего сына, прекрасного любовника, непьющего, добросовестного работника и т. д. и т. п. Подрастающее поколение ориентировалось бы на эту книгу и вело бы себя соответственно. Раса бы возрождалась. Задумка, конечно, отменная, но жизнь, как известно, совсем не такая, как на бумаге. Человеческая жизнь - не наука, здесь практика редко соответствует теории.

Да, общественность возмущается справедливо: расистская пропаганда в "Скинах" есть - открытая, неприкрытая, чрезмерная. Но всё же не стоит рассматривать этот роман как политический текст. Это литературное произведение, поэтому во многом оно определяется автором, тем, что он думает, какие он проповедует идеалы. Скины Нестерова - это его скины, из его головы, но не из реальности. Да, в чём-то они похожи на настоящих, у них даже есть прототипы. Но они не настоящие. Если бы Нестеров ввёл в сюжет какой-нибудь футуристский или мистический элемент (а то и вовсе линию через весь роман), тогда бы всем сразу стало ясно, что "Скины" - литературное произведение, и спорить о том, что "так не бывает" или "а вот это на самом деле так" было бы бессмысленно. И с этой позиции Нестеров не реалист, но такой же футурист, как и Макдоналд: он хочет, чтобы его читали, он хочет, чтобы им вдохновлялись. В известном смысле оба добились своего - мы поговорим об этом ниже.

А пока поговорим об упомянутой пропаганде. Её в таких произведениях не может не быть - это не гуманистический по своей сути "1984" - авторы романов знают о повествуемом не понаслышке: Дмитрий Нестеров сам был скином, а за псевдонимом Эндрю Макдоналд скрывается Ульям Лютер Пиэрс (1933-2002) - основатель расистской организации "Национальный Альянс". Профессионалы, одним словом. Вообще же выход в свет "Дневников Тёрнера" и "Скинов" говорит о том, что демократия и свобода слова, как это ни парадоксально, есть и в Америке, и в России. Роман Макдоналда спокойно продаётся на "Amazon", а роман Нестерова - на "Ozon", он тоже был заново переиздан - с новой обложкой (похабной, если честно). И хотя Макдоналд по роду своих занятий не может не испытывать давления со стороны властей, а УЛЬТРА.КУЛЬТУРА неоднократно оповещала своих поклонников о проблемах с органами из-за романа Нестерова (злые журналистские языки из "Известий" и "Хроники" утверждали, что ультра.культоровцы таким образом просто делали себе пиар), но в целом всё обошлось без эксцессов.

Помимо многих неведомых нам причин этого торжества демократии и свободы слова, всё дело ещё и в том, что от представленной в романах пропаганды можно довольно легко "отмазаться": это вовсе не пропаганда, а литературный приём, позволяющий в должной мере раскрыть внутренний мир героя. И всё. При всём при этом Макдоналд на всякий случай ещё и осторожничает: самая ядрёная критика евреев проходит у него завуалировано - т. е. слово "евреи" не упоминается, но каждому понятно, о ком идёт речь (стр. 63). Разумеется, знакомому с идеологией расистских и националистских организаций, а также с их прессой, в обоих романах ничего нового с точки зрения пропаганды найти не удастся - здесь всё словно сошло с передовиц националистских изданий. Мысли нестеровского Кваса хотя и претендуют на самобытность, но также не являют собой ничего нового, обо всём этом писали и говорили много раз (нас немного озадачило, что "Штурмовик" назван у Нестерова "интеллектуальной газеткой" - стр. 95). Единственное, Макдоналд выглядит прямо-таки "дремучим черносотенцем" на фоне более логичного и последовательного Нестерова - со своими-то пещерными агитационными приёмами против негров, в которых задействован даже каннибализм (стр. 248).

Зато американец более правдив в критике соотечественников. Если Квас (т. е. сам Нестеров) не единожды выставляет щит "они же русские" над головами тупых обывателей, то герой Макдоналда не даёт им спуску: "В основу наших планов … была заложена твёрдая уверенность в том, что американцы внутренне против тирании, и когда Система перегнёт палку, их будет легко повести на её свержение. Мы глубоко заблуждались, недооценивая, насколько материализм разъел души наших сограждан и насколько средства массовой информации могут манипулировать их чувствами" (стр. 19). Потом ещё: "Революционный дух совершенно отсутствует в Америке вне Организации и все наши действия оказались не в силах это изменить" (стр. 99). Вообще, идея о "тупорылости" американцев (автор не употребляет этого термина, мы его применили как наиболее распространённый и верный) проходит через всю книгу. Американский образ жизни критикуется, осуждается, оплёвывается и растаптывается ногами: "На самом деле люди хотят, чтобы их оставили в покое с их пивом и телевизором. Они заимствуют свои мысли из журналов, кино- и телевизионных «ток-шоу», с помощью которых Система подвергает их массированным атакам" (стр. 111). И далее: "Для обыкновенного американца по-настоящему ценным является не свобода, не честь, не будущее народа, а его еженедельный чек" (стр. 170).

Макдоналд откровенно раздражён "обычными людьми" и их пассивностью, Нестеров на его фоне выглядит каким-то даже "зелёным идеалистом". В итоге американская мораль доведена автором "Дневника Тёрнера" до предела - она скатывается к морали "банановой республики" (стр. 30). Макдоналд критикует не только пресловутый "американский образ жизни", но и американскую действительность - в частности, дороги в США проблема ничуть не меньшая, чем у нас в России (стр. 42). В общем, критика в "Дневнике Тёрнера" не только идеологическая, но и социальная.

Как человек опытный в деле борьбы, Пиэрс-Макдоналд не может позволить себе односторонней критики: из уст его героя исходит и справедливая критика в адрес соратников - не в меру нерасторопных, неактивных и т. д. Не даёт он спуска и себе - Эрл Тёрнер весьма и весьма самокритичен. Однако, нельзя не заметить, что при всём своём неприятии "американской действительности", Макдоналд и сам является жертвой американской пропаганды: например, согласно ему, Вторая мировая война разразилась из-за того, что евреям удалось настроить американце против немцев (стр. 90).

Кстати, с пропагандистской точки зрения в обоих романах несомненно влияние этики и эстетики Третьего Райха. Только если у Нестерова благодаря "историческим" увлечениям скинов оно проходит через всю книгу, то у Макдоналда оно яснее всего прослеживается в эпизоде встречи главного героя с юношами и девушками из отрядов по сбору урожая на территории, на которой Организация победила - вылитый "Гитлерюгенд" (стр. 257-259). Влияние Нацистской Германии чувствуется и в описании Макдоналдом засекреченного Ордена (писатель явно не утруждает себя придумыванием названий). Правда, его деятельность практически не расписана - Орден выглядит лишь высшим уровнем Организации, а не влиятельным элитарным обществом.

Нет ничего удивительного и в том, что метод расовой борьбы у Макдоналда и Нестерова один и тот же: грубо говоря, он подразумевает разделение бойцов на "легалов" и "нелегалов". В "Дневнике Тёрнера" легальные ячейки содержат в себе людей, неизвестных властям своей причастностью к расистскому движению, а нелегальные (подпольные) - тех, кто находится в розыске или хотя бы стоит на заметке. Легалы занимаются агитацией и другими работами, требующими свободного перемещения по стране, а нелегалы берут на себя криминальную работу. В "Скинах" нелегальная борьба - это уличная борьба, а легальная - членство в какой-нибудь официально зарегистрированной националистской организации. Только если у Макдоналда переход возможен лишь из легалов в нелегалы (после провала какой-нибудь операции и т. п.), то у Нестерова переход возможен лишь из нелегалов в легалы - в финале романа повзрослевшие скины вступают в Российский Национал-Социалистический Союз во главе с неким Кувалдиным (в реальности организации с таким названием нет, хотя многие националистские организации имеют созвучные названия).

"Скины", несомненно, автобиографичный роман. Больше всего это видно, на наш взгляд, по эпизоду обсуждения Квасом со своим другом Сергеем замысла романа о скинах (стр. 77-80). Из этого живого эпизода видно, что Нестерова волнуют не только скин-проблемы, он занят и литературным вопросом (впрочем, ещё вопрос, интересно ли это остальным скинам), но главнее для него является всё же облик скина. Нестеров так определяет свой идеал: "Скин - это понятие скорей внутреннее. Это определённый образ жизни, система внутренних моральных рамок, совершенно раз и навсегда определённая система ценностей" (стр. 170). Плюс существенное уточнение: "Мода и стиль скина - это фигня, это всё мажоры придумали. Мода должна быть одна - врагов мочить" (стр. 199). И ещё одно немаловажное замечание: "Самому надо от сердца осознавать, что ты прав, тогда делай, чего хочешь, и никаких угрызений совести" (стр. 209), - глубоко мистичная фраза, между прочим. В известном смысле выковывание Нестеровым идеала скина равнозначно огульной критике Макдоналда обывательского образа жизни, только Нестеров критикует противопоставлением, а Макдоналд - анализом.

Естественно, рецензируемые радикалы не отделываются одной только пропагандой и критикой, они предлагают и более или менее сносное руководство к действию. Как и во всякой книге о ведении подпольной борьбы, в "Дневнике Тёрнера" можно найти инструкции общего плана (но нередко вплоть до деталей) по следующим сферам подрывной деятельности: создание специального конспираторского языка, выбор места дислокации, устройство и принцип сигнализации в помещении обитания, структура и иерархия организации, распределение работы в организации, техническое обеспечение связи, конструкция взрывных устройств, добыча оружия, переделка оружия под имеющиеся боеприпасы, организация терактов, оказание первой медицинской помощи, изготовление фальшивых денег, организация политического террора, организация ядерного террора и т. д. Звучит заманчиво, не так ли? (Не можем не отметить, что период подпольной террористической борьбы Организации читать гораздо интереснее, чем период постреволюционного обустройства жизни.)

В "Скинах" подобные инструкции, разумеется, тоже имеются, но так как размах деятельности Кваса и его товарищей скромнее деятельности Организации, то инструкции здесь тоже поскромнее. Но зато детальнее: организация травли кровных врагов в общественном транспорте, техника нанесения побоев, правила поведения в уличном бое, организация погромов, разработка путей отхода с места акции, приспособление подручных средств для ведения боя, организация засылки агента во вражеский лагерь, правила ведения идеологической дискуссии и общения с представителями СМИ, подборка идеологической музыки и т. д.

Инструкции в "Скинах" отличаются от инструкций в "Дневнике Тёрнера" не только детальностью. То, что советует Нестеров, большей частью проверено на практике (это чувствуется), наставления же Макдоналда в большинстве своём лишь теория, которая, как мы уже говорили, на практике может и не пройти. Например, в книге уделяется большое внимание гриму как вернейшему средству изменения внешности - но это лишь распространённое заблуждение. На самом деле нанесённый на лицо грим различим очень хорошо, особенно среди "нормальных" людей, поэтому он только вызовет подозрения. Как минимум в причастности к сексменьшинствам.

Также в романе Макдоналда преувеличена лёгкость проведения криминальных операций. Действия их участников и реакция подверженных нападению, откровенно говоря, идеализируется: постоянно происходят "на редкость удачные выстрелы", жертвы практически не оказывают сопротивления, а свидетелей акций очень часто не оказывается. Подпольщики практически стабильно выходят сухими из воды, и это постоянное "на удивление всё сложилось хорошо" в конце концов начинает раздражать - не бывает так, не бывает!

Более чем оптимистичен и взгляд Макдоналда на методику допроса повстанцев спецслужбами: "Так как ему [следователю] не пришло в голову спросить меня о системе связи, то он и не узнал о ней" (стр. 157). То, что следователям не приходит в голову задавать "определённые" вопросы - это просто нереально. Здесь же следует заметить, что автор явно недооценивает и значимость присяги для военных - вряд ли в действительности армия окажется в положении междоусобицы между белыми и чёрными, и сомнительно, что все белые будут так легко переходить на сторону Организации (стр. 233-234) - в армии такие же обыватели, как и на гражданке.

Несмотря на то, что Нестеров в целом неукоснительно следует законам жанра повстанческой литературы (его герой, так же как и герой Макдоналда, "попадается"-таки один раз, но всё кончается хорошо), его роман с точки зрения криминала более реалистичен: у скинов проходит всё безнаказанно потому, что они всё продумывают, а не потому, что "на удивление всё сложилось хорошо". Для чистой же реальности этому роману, на наш взгляд, не хватает, во-первых, большего количества задержанных и даже убитых соратников, во-вторых, стукачей (вовсе не обязательно внедрённых сотрудников милиции, но из "своих" же), ну и, в-третьих, какого-нибудь непредвиденного обстоятельства, вроде того, что у какого-нибудь избиваемого "хачика" оказался пистолет и т. п. Реальность - она непредсказуема, у Нестерова это чувствуется больше, чем у Макдоналда, но всё равно - недостаточно.

Некоторые методы борьбы члены Организации из "Дневника Тёрнера" переняли у коммунистов, и автор этого не скрывает (например, стр. 41). Это, несомненно, имеет историческую подоплёку: как известно, немецких национал-социалистов часто "упрекали" в том, что некоторые приёмы своей борьбы они переняли у своих идеологических врагов. Влияние красных, в частности, прослеживается и в том же описании постреволюционного обустройства жизни (на отдельно взятой территории) - читаешь, и никак не можешь не проводить параллели со становлением Советской России (да вот хотя бы "Как закалялась сталь" Николая Островского взять). "Миномёты - лучшее оружие партизана" (стр. 199), - это, скорее всего, тоже позаимствовано из опыта красных (каких-нибудь латиноамериканских партизан), потому что правые радикалы до открытых боёв никогда не доходили.

При чтении "Дневника Тёрнера" о Советском Союзе вспоминаешь и в другой связи (у Макдоналда, несмотря на то, что события романа происходят в 1991-1993, Советский Союз ещё существует - и именно как могучая ядерная держава, но против русских автор не настроен: белые русские называются Тёрнером "братьями по расе", - стр. 313). Дело в том, что рукопись, которая предлагается в романе Макдоналда, была обнаружена в сотую годовщину Революции. Но у Советского режима (равно как и остальных) была такая традиция - к знаменательной дате обязательно "находить" какой-нибудь исторический документ, подтверждающий значимость празднуемого события.

Разумеется, речь идёт не о плагиате расистов с коммунистов (Джек Лондон ведь тоже в какой-то мере был красным). Строго говоря, рассмотренное в "Дневнике Тёрнера" отношение расисткой идеологии к окружающему миру можно перенести на любую идеологию - антисистемную по своей сути и приемлющую радикальные методы действия. Нужно только поменять соответствующие понятия, а либералы остаются таковыми и расисткой точки зрения, и с левацкой. В первую очередь этот роман - критика американского образа жизни, американской идеологии, американской мечты - это критика триумфа обывательщины, и именно поэтому излагаемые здесь мысли могут подойти к любой радикальной идеологии. Со "Скинами", ввиду их большей реалистичности, такое проделать сложнее, но по части обработки "овощей" (т. е. обывателей) можно.

О советской же идеологии в "Скинах" вспоминаешь, когда читаешь финал романа, по сути - хэппи-энд. Он полностью в духе советских идеологических произведений: погуляли ребята, и хватит, пора взрослеть, делом заниматься. Квас не отрекается от бойцовского прошлого, но расстаётся с ним - завод и националистская организация будут теперь составлять основу его жизни. Из хулиганствующего национал-социалиста он превращается в профессионального национал-социалиста. По ситуации очень похоже на культовых в своё время "Красных дьяволят" Бляхина ("Неуловимые мстители" - экранизация этого произведения) и проч. Весь советский кинематограф держался на том, что любящий погулять "рубаха-парень" в финале или кульминации фильма вступал в компартию.

И ещё одно обстоятельство. При описании окружающей среды "Скины" страдают тем же, чем и советский идеологический роман: те, кто подходят по идеологии - хорошие, а кто не подходит - плохие ("Дневник Тёрнера" слишком отчуждён от действительности, чтобы замечать окружающих). Если в советских романах "хорошие" - рабочий люд во главе с коммунистами, то здесь - русский народ во главе с националистами. Фразы типа "ты чё, он же русский" на страницах "Скинов" звучат неоднократно, это что-то вроде "его не трогать, он хороший". Русские "рэперы", конечно же, "плохие" - неважно, что "русские", важно, что "рэперы". Это что-то вроде "контры" из советских идеологических произведений. Как читаешь книжку про чекистов - "наши" все хорошие, ну просто ангелы во плоти. Так и здесь. Если только скины выглядят более человечно, чем чекисты (не в гуманистическом, а в социальном смысле).

"Дневник Тёрнера", в отличие о "Скинов", содержит не только инструкции повстанцам-террористам, но ещё и советы самой Системе, как избежать того, чтобы при том или ином обороте дел не потерпеть поражения. Макдоналд постоянно указываются эпизоды, где Система наступает на грабли, ею же самой брошенные - например, массовое разоружение, проведённое американским правительством в соответствии с законом Коэна о запрете хранения огнестрельного оружия (ноябрь 1989), впоследствии не дало возможности неграм оказать сопротивление во время белой Революции.

Нестеров же Систему не анализирует, он не рассматривает её как некий механизм, она для него находится за пределами даже абстракции, и её проявления сводятся лишь к снующим по улицам лицам неславянской внешности. Вообще, если определённые выводы из "Дневника Тёрнера" приложить к "Скинам", то получится добротная критика убелённого сединами воина юного соратника: "Нельзя наносить Системе удары всего лишь ради самих ударов, или мы станем армией комаров, пытающихся закусать до смерти слона" (стр. 87). Впрочем, к этому выводу Квас в итоге пришёл сам - о чём свидетельствует его вступление в партию. Зато следующий вывод Тёрнера пригодится Никодимову (фамилия Кваса), т. е. Нестерову, на новом этапе борьбы с Системой - да, всё-таки Системой: "История Организации доказывает, что нельзя составить детальный план революции и точно следовать ему" (стр. 227). О "юном соратнике" мы говорим без какой бы то ни было иронии: Ульям Пиэрс придавал большое значение работе с молодёжью, в особенности в музыкальной сфере, в частности, известно, что он сотрудничал с Гендриком Мёбусом, лидером немецкой NSBM группы ABSURD, и при его посредничестве приобрёл звукозаписывающую фирму CYMOPHANE RECORDS - лэйбл лидера группы BURZUM.

"Дневник Тёрнера", как известно, прославился и благодаря своим пророчествам. Сбывшимся пророчествам. И к одному из пророчеств роман Макдоналда имеет самое непосредственное отношение: описанный в нём взрыв подпольщиками Главного национального управления ФБР (стр. 59-76) вдохновил на аналогичный, но только реальный теракт Тимоти МакВея в Оклахома-Сити в 1995. Книгой Макдоналда были вдохновлены и члены менее известной радикальной расистской группировки "The Order", действовавшей в начале 80-х, на их счету убийство, ограбление, изготовление фальшивых денег и взрыв синагоги. Другой описанный Макдоналдом теракт, который воплотился в реальность - это атака на Пентагон посредством пикирующего самолёта. Вот только в действительности атаковали его не расисты, а исламские радикалы (кстати, Ульям Пиэрс родился именно 11 сентября). И не ядерным зарядом. Но это уже "мелочи".

Остальные сбывшиеся предсказания Макдоналда тоже добавляют очков исламским радикалам, а не расистам. В романе прогнозируется создание компьютеризированной паспортной системы - в качестве основного средства борьбы Системы с подрывными элементами. Что ж, в США действительно начала создаваться такая система, но ориентирована она не против нацистских элементов, а против исламских. Описываемая в книге война между белыми повстанцами и федеральной армией также воплотилась в реальность - но только не в Америке, а в Ираке (с соответствующими поправками).

Единственное чётко распознаваемое предсказание в "Скинах" касается Сербии: "Вот помяни моё слово, янки ещё к сербам придерутся и ради «гуманности и прогрессивного мышления» - столько народу перехреначат!" (стр. 204), но оно сбывается уже через восемьдесят страниц (стр. 285). Не столь отчётливо различимое предсказание касается скиновского движения вообще: подобно тому, как Тимоти МакВей, прочитав "Дневник Тёрнера", сделал собственные выводы, так и десятки молодых людей в России по прочтении "Скинов" сделали выводы - даже размытые репортажи в СМИ о нападениях на иностранных студентов говорят о том, что эти ребята руководствовались инструкциями, изложенными в романе Нестерова. В известном смысле он добился своего. И хотя сомнительно, что эти воспитанные "Скинами" скины такие же вежливые и добрые, как Квас, а их акции иногда поражают своей тупизной (на студентов-то зачем нападать? как приехали, так и уедут… впрочем, это ведь так просто), но, как бы там ни было, действительно, "если кто-то из каких-то пусть мелких соображений, но стал бритым, а не каким-нибудь юным торчком, что-то в нём есть" (стр. 344). Если, конечно, мозги есть.

Здесь самое время поговорить о жертвах американских и русских радикалов, точнее, об отношении к ним самих радикалов. Скины Нестерова совершенно не терзаются совестью о загубленных жизнях. Нельзя сказать, что негров они не считают людьми - как раз наоборот, считают, - просто не могут примириться с ними, как с чужаками. Чужой - значит враг, и нечего думать о том, что ты сделал его калекой или трупом. С героем же Макдоналда дело обстоит несколько сложнее, ведь размах деятельности Организации значительно шире, и, стало быть, среди жертв оказываются и невинные. Эрл Тёрнер переживает из-за этого. Терзания у его, конечно, не такие, как у террористов Савинкова, тем не менее, они всё-таки есть (например, стр. 76). Правда, через абзац они гасятся железным "иначе нельзя". А потом (после тщательной критики американского образа жизни) и вовсе идут рассуждения о том, следует ли уничтожать вместе с расовыми врагами и тех белых, которые к делу защиты белой расы относятся слишком уж пассивно. В итоге звучит, без преувеличения, самая потрясающая фраза книги: "Таким образом, нет смысла убивать всех" (стр. 274). О сожалении же к расовым врагам, как и у Нестерова, не говорится ни слова. Они - мусор, а мусор надо уничтожить.

Квас-то, может быть, в ситуации и возрасте Эрла (Квасу около двадцати, Эрлу - тридцать пять), терзался бы куда больше своего американского соратника, потому что человек он душевный - это видно сразу (тем более, что даже хорошим американцам нечего тягаться по душевности с русскими). В сценах избиения расовых врагов об этом, конечно, не скажешь, но вот описание смерти кошки (стр. 362) - сцена весьма пробивная, она уступает если только эпизоду убийства и похорон соратника Кваса Молодого (стр. 245), самому сильному по выразительности. Если из реальности (всё описано слишком детально и с состраданием, чтобы быть литературным вымыслом) кошка Лиска была переселена на бумагу для того, чтобы показать человечность (душевность) Кваса, то свою миссию она выполнила. И потом, если Квас не хочет "ставить на счётчик" сбившего его водителя, потому что тот русский, то что уж говорить о ситуации, когда ему пришлось бы отправить на тот свет хотя бы с десяток невинных русских, а тем более детей. Дмитрий Никодимов - эдакий современный Иван Каляев с поправкой на идеологию и эпоху. Стихи, кстати, Квас тоже писал.

Как и практически все расисты, авторы "Дневника Тёрнера" и "Скинов" в меру набожны. Каждый по своему, конечно. Если у Макдоналда (у его героя) можно обнаружить определённую наклонность к мегаломании: "Мы в самом деле Божьи орудия в выполнении Его Грандиозного Замысла" (стр. 125), а чуть раньше: "Если у нас ничего не выйдет, великий Эксперимент Бога закончится, и эта планета ещё раз, как это было миллионы лет назад, будет летать в космосе, не имея на себе настоящих людей" (стр. 65), - то Нестеров (его герои) лишь пару раз (несколько пафосно) взывает к Перуну и пару раз язвительно отзывается о православных священниках - в его книге чувствуется языческая тенденция. При этом слово "Бог" всегда пишется с прописной буквы.

Так же, как и в "Железной пяте", в "Дневнике Тёрнера" партийная работа и борьба с правящим режимом тесно переплетается с любовными перипетиями, но, как и у Джека Лондона, одно другому не мешает, потому что любовники - соратники. Даже более того, Макдоналд свёл все описания сердечных отношений к минимуму: Эрл Тёрнер лишь сухо отмечает, что тогда-то и во столько-то он встретился с любимой женщиной, изредка пропуская скупую чувственную строчку - и всё (у Лондона всё гораздо эмоциональнее, ведь повествование ведётся от лица женщины). Оно и понятно, зачем всё усложнять - пылкая страсть, тем более к женщине вне Организации, только повредила бы революционному делу. Хотя, возможно, избавила бы роман от пронизывающей его сухости (вспомним любовный треугольник "мужчина-женщина-Система" в замятинском "Мы", хотя там ситуация совершенно иная).

Нестеров в "женском вопросе" пошёл несколько дальше - любовные отношения Кваса не отдают канцелярщиной, зато отдают, как бы это сформулировать, идеологизированной обыденностью. От появления Инны, в которую Квас втюрился мгновенно и бесповоротно, читатель ожидает какой-то интриги - но она заключается лишь в том, что читатель так и не узнаёт, кто эта девушка такая, откуда она взялась, почему зимой оказалась в одних туфельках и т. д. В итоге ей вообще отводится скромная роль подружки главного героя (ну, хорошо, "прекрасной дамы"), выслушивающей его преисполненные идейности монологи. По сути, несмотря на таинственность её появления и божественный облик, у неё нет личности. От бывшей подружки Кваса, банальной как доска Наташи, она отличается лишь большей заботой о своём внешнем виде (позволившей не очень разбирающемуся в этих делах скину причислить её к светскому обществу). Инна - это своеобразный заменитель прохожего на улице, мамы на кухне, ведущего ток-шоу и т. д., который будет терпеливо выслушивать идеологию скина, иногда даже задавая наводящие вопросы, а не пойдёт прочь при первых же репликах "фашиста". Квасу (Нестерову) просто не перед кем выложиться - поэтому Инна и появилась на страницах романа. Такую, действительно, только в книжке можно найти: "Нет, Митька, погрузил ты меня хорошо, но скучно не было, честно" (стр. 217). Что, действительно есть такие женщины, которые могут прослушать несколько страниц из "Mein Kampf", а потом ещё и спасибо сказать? Серьёзно?

Итак, что-то вроде вывода. "Дневник Тёрнера" и "Скины" - книги не противопоставляемые друг другу, но взаимно дополняющие друг друга. Если вы прочитали одну из этих книг, то вам следует прочитать и другую. Весь вопрос в том, кто читает эти книги - а читают их в основном лишь приверженцы расистской идеологии. Остальные - так, для интереса, одним глазком. Или с позиции "врага нужно знать в лицо". Литературная критика обозвала и тот, и другой романы скучными и… ну, ещё по-всякому ругали. Не спорим, то, что их написали непрофессионалы (в литературе, а не в идеологии), видно сразу и на протяжении всего текста. Но применять к ним какие-то уничижительные эпитеты - это со зла, господа либералы. "Скинов" читать захватывающе, главному герою иногда даже сопереживаешь. Роман этот весьма неровный, но логика (литературная логика) в нём всё же есть. Пожалуй, критика, так же как и общественное мнение, решительно проигнорировала достоинства и недостатки этого романа, сконцентрировав внимание исключительно на сцене избиения беременной женщины и др. С "Дневником Тёрнера" в Америке, думается, произошло то же самое. Что ж - это удел всей идеологизированной литературы - на неё нападают исключительно с идейной точки зрения, оставляя литературу за бортом. Или, наоборот, хвалят: та же "Как закалялась сталь" в своё время превозносилась на все лады, хотя с литературной точки зрения заслуживает немало критики.

И в заключение пара слов о переводе "Дневника Тёрнера". К его минусам следует отнести то обстоятельство, что некоторые используемые автором термины не объясняются ни переводчиком, ни редактором - например, "шаббиз гой" (стр. 37). С другой стороны, это может быть лишним свидетельством того, что роман ориентирован исключительно на последователей расистской идеологии, которым не надо объяснять этот и другие термины. Но вот оруэловского "Big Brother" дословно переводить не стоило бы, известно ведь, что "Старший Брат" - устойчивый перевод этого термина. Вообще же видно, что переводчик не сильно утруждал себя литературной обработкой текста. Иначе не было бы таких опусов, как "заметно беременная молодая женщина" (стр. 139). Да, и ещё об одном конфузе. Почему "Белый" пишется в романе с большой буквы - понятно. Но "Негр"-то почему? О какой-то политкорректности ввиду содержания книги говорить не приходится, согласитесь. А начиная со стр. 199, издатели (или сам автор? или переводчик?) словно спохватываются и начинают писать с большой буквы и "Евреев". /Дмитрий Попов/ К содержанию

Квентин Тарантино
"Бешеные псы"
М.: Б. С. Г. - ПРЕСС (серия "Снято! Литературная синематика"), 2005, 223 с.

Квентин Тарантино
"Криминальное чтиво"
М.: Б. С. Г. - ПРЕСС (серия "Снято! Литературная синематика"), 2004, 319 с.

Мы живём в прекрасной стране. Пускай эта "прекрасность" довольно специфична и узконаправленна, но всё равно. В данном случае "прекрасность" заключается в том, что, пожалуй, такое возможно только у нас. Что именно? Сущая безделица: скачать с фэновского сайта Тарантино сценарии фильмов, перевести их и, закрыв глаза на все авторские права, издать отдельными книжками. Пускай их обложки украшают наидебильнейшие коллажи, пускай верстальщик из кожи вон лез, чтобы растянуть довольно хилые тексты на формат полноценного издания, пускай цена у этих "шедевров" явно завышена для такой авантюры - всё равно гордость распирает от возможности такого чуда в нашей стране.

Если серьёзно, то факт существования этих с позволения сказать книг не так уж и ужасен. Всегда приятно иметь версию любимого фильма в книжном формате, тем более на родном языке. Просто так. Чтобы, когда взгрустнётся, а кино смотреть по какой-то причине не тянет, взять с полки книжку и почитать обожаемые сцены, прокручивая в голове кадр за кадром то, что видишь перед собой на бумаге. Тем более, сценарии всегда отличаются от самого фильма, т. е., наоборот - фильмы не всегда получаются именно такими, как на том настаивает сценарий. И в "Бешеных псах", и в "Криминальном чтиве", есть сцены и эпизоды, которые так и не были сняты - обладая всем отснятым материалом у себя в голове, их можно "доснять". Тоже у себя в голове, конечно. Получится ничуть не хуже. Если вы, конечно, без ума от "Бешеных псов" и "Криминального чтива". Если нет - то вам, несомненно, эти книги и не нужны.

Из замечаний по существу следует отметить добросовестный подход к комментированию текста - прокомментированы практически все упоминаемые американские фильмы и актёры (которые, как известно, являют собой немаловажную составляющую творчества Квентина Тарантино), а также ряд понятий, привычных для американца, но не всегда ясных отечественному читателю. То есть зрителю. Отмечать же, какая из сцен присутствует только в сценарии, явно не стоило: во-первых, поклонник этих фильмов и так должен всё знать (а другим, как мы уже сказали, эти книги не нужны), а во-вторых, они всё равно не все указаны - например, сцена фантазирования Джулсом убийства Тыковки и Йоланды в "Криминальном чтиве" (стр. 304).

С. Марабини
"Че Гевара. Победить или погибнуть…"
М.: МИР КНИГИ, 2005, 112 с.

Не совсем ясно, на кого рассчитана эта маленькая, непритязательная с виду книжечка, выпущенная тиражом 15 000 экземпляров (!) и продающаяся как отдельно, так и в качестве приложения к журналу "GalaБиография" (номер за октябрь 2005). Время революций и безумных романтиков безвозвратно кануло в Лету со смертью её героя, которого современное общество давно превратило в торговую марку и вполне успешно зарабатывает на нём деньги, так презираемые Геварой. Может показаться, что "Победить или погибнуть…" - просто часть торговли именем революционера, сродни футболкам и кепкам с его изображениями. Однако, если эту книгу прочитать внимательно, впечатление меняется. Создаётся ощущение, что автор поставил себе целью заставить уверовать в дело революции и резко "полеветь" всех своих читателей, - с таким восторгом он излагает историю Гевары, не скупясь на яркие примеры его благородства: "Он намеревался помогать самым обездоленным людям на земле, посвятить им свою жизнь" (стр. 35) и отваги: "С загипсованной рукой Че участвовал во всех сражениях" (стр. 57). Это не отдельные вырванные из контекста фразы - в подобной манере написана вся книга. По части пафоса произведение Марабини может сравниться разве что с фильмом "Дневники мотоциклиста".

Сплетая воедино правду и легенду о Че, Марабини придумывает своим героям мысли и чувства - возможно, совершенно исторически недостоверные, зато весьма привлекательные, что, несомненно, ещё больше заинтересовывает рядового читателя. К слову, рассчитывая именно на этого рядового читателя, автор минимизирует сцены жестокостей и насилия, которыми, конечно же, жизнь партизан изобиловала в гораздо большей степени, чем сценами любви. И это при том, что в книге наибольшее внимание уделяется именно "партизанскому" периоду жизни команданте. Так, несомненно, что Гевара, будучи командиром повстанцев, просто должен был участвовать в расстрелах или хотя бы подписывать смертные приговоры, но Марабини ни словом об этом не упоминает (хотя в самой "GalaБиографии" в статье о Че такие подробности не опускаются), зато подробно передаёт выдуманные диалоги Гевары с его возлюбленными. Точно так же он почти нигде не упоминает, что на самом деле Че был крайне груб с окружающими, редкую фразу произносил без мата и ещё реже мылся. По мнению Марабини, "товарищи по команде называли его Свиньёй за неукротимость атаки" (стр. 15), - как говорится, слышал звон, да не знает, где он. У Пако Игнасио Тайбо всё ведь расписано: ещё в юности за неукротимость в игре в регби его прозвали Бешеным Серной, а за нечистоплотность - Боровом.

Превознося Че, биограф не забывает осуждать его врагов: "Верный себе, президент Фульхенсио Батиста бежал за границу. За годы своего правления он переправил в швейцарские банки миллионы долларов. Тем не менее в самолёт, уносивший его в изгнание, он загрузил всё, что мог забрать из своих владений - вплоть до серебряного ночного горшка, подаренного ему одним североамериканским предпринимателем" (стр. 59). И так далее. Че, похоже, представляется автору пламенным рыцарем, сражающимся с многоголовым омерзительным драконом. Возможно, так оно и было, если посмотреть с позиции чисто социальной, хотя историческая практика показывает, что любая общественная система, пусть даже предельно либеральная (в истинном смысле этого слова) и даже анархическая, на деле оборачивается угнетением одними других. Ну невозможно иначе! Не получается, природой не предусмотрено. И борьба с этим принципом, какой бы красивой и романтической она не была, всегда остаётся только утопией. Ведь на стороне "дракона" тоже были всего лишь люди, боровшиеся за собственное благосостояние. Негодяи? Да, но пусть тот, кто без греха … - далее по тексту. Если смотреть непредвзято, то в войне нет "правых" и "виноватых", есть только победители и побеждённые.

Но на самом деле это всё неважно. Прав был Че Гевара или неправ, решать не нам - с точки зрения индивидуума - несомненно, прав. С точки зрения человечества как популяции - несомненно, неправ. И по первой, и по второй причине он был изначально обречён на смерть, и он сам прекрасно знал это, иначе не отправился бы искать даму с косой на партизанской войне в Боливии. И иначе он бы не стал настоящим Героем. Так что грубого или вежливого, чистого или грязного, доброго или жестокого - мы всё равно помним и любим тебя, Че! /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Виктор Гончаров
"Дело Чикатило"
Мн.: СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА (Серия "Новый русский детектив"), 1995, 512 с.

"Жутко неподвижное лицо с круглыми рыбьими глазами и отвисшей губой. Паук среди людей, тонко чувствующий всякое прикосновение к его паутине" (стр. 165), - вот как представляет себе Виктор Гончаров серийного убийцу, своей деятельностью прославившего и поднявшего Россию до уровня "райской обители" всех маньяков и психопатов - США. Но если первое предложение отвечает действительности - достаточно посмотреть на тюремные фотографии Андрея Романовича, то второе - исключительно вымысел автора. Ведь известно, что Чикатило, как и, к сожалению, подавляющее большинство серийников, был стопроцентным чмом. "Паук" - это только для романа годится.

Роман, несомненно, писался по документам. Прежде всего это видно по некоторым описаниям убийств, которые для обыкновенного советского автора детективов слишком детальны и брутальны (стр. 10, 32-33, 71-72, 142-143, 146-147). Но при тщательном рассмотрении выясняется, что факты из реальной жизни послужили чем-то вроде обильной подливы к содержанию романа. Как минимум они вольготно перетасовываются: например, у Гончарова Чикатило сначала работал начальником отдела снабжения на заводе, а потом воспитателем в спецПТУ, когда в действительности всё было наоборот - сначала он работал в нескольких ПТУ, а только потом началась его заводская карьера; жену Чикатило звали Феней, а не Полиной и т. д. и т. п. Но это всё мелочи по сравнению с тем, в кого превращает Гончаров Чикатило, о чём ниже.

Бросается в глаза и то, что литератор, видимо, ничем не может объяснить потрясающую везучесть Чикатило (он безнаказанно орудовал двенадцать лет, совершив 53 убийства), кроме как причастностью к его деятельности потусторонних сил. Следователи, изредка появляясь на страницах романа, постоянно твердят слово "мистика", иногда даже упоминают НЛО (стр. 37, 51), а один раз так и вовсе приплетают сатанинскую секту (стр. 37). Этой милицейской обмолвкой о зловещей секте, совершающей ритуальные убийства, Гончаров, наверное, хотел показать прозорливость наших милиционеров - потому что в соответствии с ним Чикатило действительно работал на Дьявола. Они даже договор между собой заключили - всё, как положено.

Дьявол, однако, у Гончарова банальный до умопомрачения. Точнее - классический, что в данном случае одно и то же. Классически он рассказывает своему протеже старую байку о том, что "падение каждой новой души даст мне возможность на минутку забыть о своей собственной" (стр. 77), классически выхватывает из воздуха "свиток пергамента и гусиное перо" (стр. 78), классически постоянно засылает к Чикатило ворона (одновременно в качестве наблюдателя и напоминания), классически "грузит", "лечит" и т. д. Чикатило заключил с Дьяволом договор, согласно которому он должен совершить 66 ритуальных убийств, после чего перед ним откроется "бездна неведомых человеку наслаждений" (стр. 29). Для того же, чтобы Чикатило смог совершить эти убийства, Дьявол защищает его "чёрным колпаком". С этим защитным средством и вообще договором у Гончарова получилась небольшая путаница, т. к. в другом месте (стр. 115) договор формулируется по-иному: Дьявол оберегает Чикатило в течение 10 лет, поставляя ему "самых красивых девушек", а взамен получает душу Чикатило. В общем, непонятно, кому на самом деле нужны эти убийства, но свою душу Чикатило отдаёт Дьяволу в любом случае. Потом коварный Враг Человеческий вымогает у серийника и "остающиеся годы" (стр. 115) его жизни - в обмен на любовь, которой тому не хватало всю жизнь. И Чикатило действительно получает любовницу, с которой у него впервые складываются нормальные сексуальные отношения. Надо ли говорить, что у реального Андрея Романовича такой отдушины не было. К счастью, гончаровский Андрей Романович не излечивается от страсти к убийствам, а в итоге даже и убивает свою возлюбленную, ловко подставляя её мужа.

По ходу дела Гончаров ещё больше запутывает отношения Чикатило с Дьяволом - в одном эпизоде умопомрачения убийцы говорится: "им повелевал Дьявол" (стр. 131), а в другом: "он был во власти Дьявола" (стр. 144). Действительно, состояние Чикатило в этих эпизодах определяется однозначно: одержимость. Но, как известно, одержимость и договор с Дьяволом - взаимоисключающие демонологические понятия. Впрочем, требовать от сформировавшегося в советские времена писателя разбираться в таких "тонкостях" - это, наверное, слишком жестоко. Пытаться натянуть на дело Чикатило "дьявольский колпак" - идея не самая лучшая, но дело в том, что она вполне в духе того постперестроечного времени, равно как и в духе чаяний ещё не пресытившихся "мистикой" читателей.

С этой позиции легко можно объяснить, почему это Дьяволу вдруг понадобилось 66 убийств: чтобы никто не сомневался в дьявольском происхождении феномена Чикатило, должно фигурировать - хоть тресни! - число 666, но даже книжный Дьявол понимает, что требовать 666 убийств от обыкновенного человека (в смысле без ста рук или без какой-то волшебной способности) нереально, вот он и сбросил одну шестёрку. Т. е. сто шестёрок: 666 - 6 x 100 = 66. При этом, вполне в духе того времени (челночники, кооперативы, финансовые пирамиды, рэкет и т. д.) Дьявол частенько ведёт себя как какой-то совковый доставала, позволяя себе дворовые речевые обороты типа "тайна фирмы" (стр. 77) и т. д. Пожалуй, самый поэтический и действительно дьявольский образ Врага Человеческого обнаруживается в сцене, когда Дьявол за какой-то своей прихотью подсовывает Чикатило книгу с монологом Сатаны (стр. 112). Эта сцена одна из самых странных в романе, если к нему вообще применимо такое определение, при желании в ней можно увидеть некий символизм (обещаемая для растерзания Дева Мария, как это ни кощунственно, - намёк на любовницу Чикатило), а номера отсутствующих в сатанинской книге страниц можно попытаться использовать для восхитительных нумерологических построений, но, скорее всего всё складывается таким образом, что означенная сцена является неким незапланированным квазиметафизическим припадком Гончарова.

Милиционеры, не находящие себе места от невозможности схватить убийцу, - лишь одни из второстепенных героев. Другими героями такого сорта, чьими мыслями и действиями иногда балует читателя автор, являются люди, чьи жизни также связаны с жизнью Чикатило - связаны главным образом смертью. Потому что это либо его жертвы, либо те, кто был перемолот милицейской машиной из-за "следственной ошибки". И хотя здесь дело не всегда заканчивалось "высшей мерой" (в реальности "вместо" Чикатило был расстрелян только один человек), подозреваемым приходилось несладко. Например, коротенькую сцену пребывания одного из таких подозреваемых в камере (стр. 21-23) можно включить в число самых брутальных сцен книги - а напомним, что эта книга, как-никак, об одном из самых жестоких серийных убийц XX века. Вообще, большинство страниц, не повествующих о "быте и работе" Чикатило, так или иначе связаны с уголовным миром - ведь и жертвы Чикатило, и арестованные вместо него мало когда были добропорядочными обывателями, всё чаще из малоимущих (пьющих) семей и уголовного мира соответственно.

На протяжении всего романа несколько, так сказать, смущает "рваный" стиль произведения: некоторые эпизоды и сюжетные линии обрываются без вразумительного объяснения (например, как Чикатило перешёл на новую работу, как он скрывал от жены свою любовницу и т. д. и т. п.). Некоторое время читатель может даже пребывать в иллюзии, что такой приём накаляет обстановку и заинтриговывает. Однако, в финале всё встаёт на свои места - настолько скомкано и оборвано описание погони двух геройствующих обывателей (фотографа и молоденькой девушки) за Чикатило. Гончаров лишь замечает, что "об их злоключениях … можно бы написать отдельную повесть и назвать её, скажем «Пустыня»" (стр. 172), после чего уведомляет читателя, что отважные герои погибли и… всё. Далее следует сухая отмазка "Чикатило «вычислили» профессионалы" (стр. 174). Короче говоря, понимаешь, что Гончаров просто "задолбался" писать и, пробормотав "и так сойдёт", бросил свой роман на полуслове, налепив в конце для солидности многократно публиковавшиеся цитаты из писем Чикатило и некоторых документов. Дьявола - как не бывало. Оно, конечно, и так понятно, что Он восторжествовал, но если уж ты писатель, то к вымыслу следует относиться прилежнее, а не так - "поматросил и бросил".

Надо ли говорить о том, что эта заключительная соплежуйная лажа (о девице и фотографе, который, кстати, почему-то не домогается своих моделей) - чушь, которой свет не видывал. Гончаров делает из туповатого Чикатило эдакого коварнейшего и хитроумнейшего Ганнибала Лектера: он подставляет своих преследователей, зверски расправляясь с пьяной девицей прямо в купе поезда дальнего сообщения, на что, как известно, реального Чикатило никогда бы не хватило. Если уж ты пишешь "сочинение по теме", то оно и должно быть "по теме", несмотря на то, что "сочинение".

Несмотря на то, что роман, по правде говоря, отстойный, по традиции попытаемся подыскать ему некоторые аналоги из западных образцов творчества, посвящённого серийникам - по понятным причинам у них эта тема разрабатывалась дольше и, следовательно, в этом смысле на запад можно ровняться. Первое, что приходит в голову, это конечно, "Красный Дракон" Томаса Харриса - именно роман, а не его киноверсия (что первая, что вторая). Но потом понимаешь, что ощущение родства складывается, пожалуй, только из-за того, что и в "Красном Драконе", и в "Деле Чикатило" раскрываются детские травматические ситуации, которые положили начало формирования серийного убийцы. И понятно, что, несмотря на отдельные удачные находки Гончарова - например, описание поллюций маленького Чикатило: "Хотелось, чтобы блаженство длилось вечно, но оно вдруг сменялось омерзением: нечто липкое, мокрое, подобно забравшимся под одеяло мокрицам, ползло по животу. А рядом с ним стоял ангел. Ангел с чёрными крыльями. Стоял и улыбался. От отвращения, от жгучей досады Андрей просыпался…" (стр. 18), - его работа не идёт ни в какое сравнение с работой Харриса. На фоне последней она какая-то блеклая, торопливая и совершенно не детальная.

Скрепя сердце (или скрипя зубами, что точнее отражает наше отношение к рецензируемому роману) можно признать, что гораздо больше "Дело Чикатило" похоже на фильм Спайка Ли "Лето Сэма" (1999, у нас распространено под названием "Кровавое лето Сэма") о Дэвиде Берковице, более известном как "Сын Сэма". Здесь тоже перемешиваются криминальные разборки, охватывающая город паника, обречённость ничего не подозревающих жертв, "следственные ошибки", а серийный убийца получается режиссёром этой отчаянной пьесы. Но этот "комплимент" из разряда "сравнивать известно что с пальцем".

Роман занимает 177 страниц издания, т. е. лишь треть объёмного тома - помимо него в книгу вошли детективные романы "Охранник" и "Длинная дистанция" (которые, если честно, совершенно не хочется читать). Тот факт, что в книге нет содержания, а на обложку вынесено только "Дело Чикатило", однозначно указывает на коммерческий трюк - покупатель клюёт на пухлый томик с Чикатило на обложке, а что к чему разбирается лишь много времени спустя. Подстава, одним словом. Оно и понятно, Гончаров не блещет ни писательским, ни криминальным талантом, хотя книг понаписал множество, в том числе, кстати и роман "Русский узел" о сыне Чикатило, который, как известно, был ещё тем отморозком-уголовником.

Вадим Речкалов
"Живых смертниц не бывает. Чеченская киншка"
М.: ВРЕМЯ, 2005, 288 с.

"Права человека"? Забудьте о них. "Гуманность"? Забудьте о ней. "Примирение"? О нём забудьте в первую очередь. Если не получится сразу, то точно получится по прочтении "Живых смертниц…" - просто само собой. И вовсе не потому, что автор - хороший пропагандист - он вообще ничего не пропагандирует. Ничего никому не доказывает. С этой точки зрения Вадим Речкалов - военный корреспондент "Известий" - идеальный журналист. В самом хорошем смысле - действительно идеальный. Даже не потому, что пишет интересно, увлекательно и без речевых ошибок. Потому, что пишет честно. Объективно. Берёт проблему и рассматривает её со всех сторон, давая слово каждому. Чеченцу - так чеченцу. Русскому - так русскому. … - так … . Всем. Все могут воспользоваться своим правом голоса. И пользуются. И говорят. И получается, что все в равной степени - суки. "Права человека" соблюдены. "Человек" опять доказал, что у него нет прав на "права".

Нет, действительно, хочется соблюдать объективность, и, что важнее, бесстрастность. Хотя бы здесь удержаться от пинка "защитникам прав человека" и "либералам". Хотя бы ради того, чтобы не повторяться. Но не получается. Хоть убейте, не получается… "Не могу, друзья, без мата говорить о планах НАТО…" Так и о чеченской кампании нельзя говорить без… ну, хотя бы без обычных ругательств. Медленно тлеющая, раздражающая война, бой местного значения непонятно с кем и непонятно за что, хотя всю Чечню можно было бы уничтожить прицельной ядерной бомбардировкой. Одна маленькая Хиросима - и всё… Потому что в противном случае Россия имеет партизанскую войну, а партизанскую войну, как всем известно из уроков истории, никто и никогда не выигрывал. Это как ремонт - его нельзя закончить, можно только прекратить.

"Иногда мне кажется, что все несчастья, которые возможны в этом мире, происходили со мной. Я хочу, чтобы мою книгу прочитали те, кто живёт в семье и в богатстве. И любят от безделья чего-нибудь почитать. Только ты не подумай, что я завидую. Я не хочу, чтобы все жили в развалинах и умывались из кружки. Но пусть они представят себя в этих развалинах и с кружками. Потому что когда-нибудь на Земле наступит время, когда все будут так жить" (стр. 8). Будут. Обязательно будут. Не потому, что есть на Земле мусульманские экстремисты - не было бы мусульманских, были бы другие. На одной стороне. А на другой были бы люди трёх сортов: те, которым плевать и которые вместо того, чтобы спасать умирающего ребёнка, будут вышибать взятку в смешном размере пятисот рублей (о, в "киншке" описан такой случай - угадайте, кто это был? естественно, наша "доблестная" милиция!), те, которым не наплевать, но чья "борьба" выражается исключительно в массовой истерии и воплях о "правах человека", и те, которых меньшинство и… не важно, о чём там они думают и что говорят - их всё равно никто не слушает. Демократия, кстати говоря, вовсе не предполагает равных прав большинства и меньшинства - просто потому, что природой не предусмотрено. И ещё природой не предусмотрены… "права человека". Если повторить определённое словосочетание много-много-много раз, вы в него либо поверите, либо возненавидите. Аллах акбар, Аллах акбар, Аллах акбар…

Кстати, о "киншке". Это чеченское слово. В чеченском языке нет слова "книга", и вообще, заниматься писательством считается недостойным мужчины. Так что "киншка". "Книжка" по-нашему. Достойным считается… ну, например, убить еврея и получить отпущение сорока грехов. Это не из "киншки" - просто факт. Хотя и в ней он где-то упомянут. Можно убить русского: "Вы, русские, вы не твари, вы хуже тварей" (стр. 60). Можно убить кого угодно - главное, чтобы он не был мусульманином…

Можно сказать, что это "автор выдумал со зла", что на самом деле всё по-другому. Что чеченцы - "маленький, но гордый народ". Что "мы посягаем на их суверенитет". Что российские вооружённые силы - мерзкие оккупанты. Да, это так - любая армия, вторгшаяся на территорию другой страны, превращается из армии в банду мародёров, насильников, просто убийц. Любая. Мы же сказали, что суки все. На насилие отвечают насилием. В этом нет ничего "гордого", в этом нет ничего "доблестного", в этом нет ничего "романтического", как полагают многие домашние детки, каждый вечер укладывающиеся спать в уютные кроватки. Потому что смерть - это не только сверкающие струи крови, омывающие не менее сверкающие клинки или свинцовые пули - кому что больше нравится. Это ещё рвота, дерьмо, грязь и боль, боль, боль… и очень много слёз живых. Если вы это осознаёте и всё ещё хотите на войну - тогда автор рецензии выражает вам своё глубочайшее почтение и снимает перед вами свою несуществующую шляпу. "Она, оказывается, была влюблена в Хаттаба. Хотя, что такое любовь у боевиков. Это вообще забавно. У Басаева, говорила Зарема, четыре жены взорвались. Он же их и пристроил" (стр. 59). Вы готовы к такой Романтике? Тогда вперёд. Alle gegen Alle.

"Смертницы за радость убийства платят жизнью" (стр. 79). Это вообще шедевр. Вряд ли девочки, которые идут в смертницы, могут осознать это - да это и нужно. Они - не самостоятельные существа, даже не люди и уж тем более не "воины" и не "свидетели" ("шахиды"). Они - живые бомбы. Это уже объективно - разве можно назвать "человеком" то, что не умеет даже читать? Любители "прав человека" возмутятся, ну да… Впрочем, определения понятия "человек", за исключением определения чисто биологического, не существует, так что предварим наше резкое заявлении словами "по нашей собственной классификации". Ведь каждый исследователь имеет право на создание собственной классификации. Так вот: оно - не люди. Оно - религиозные фанатики, не понимающие в религии ровным счётом ничего кроме того, что в их головы вбили духовные наставники. А чтобы заставить некое существо пожертвовать собой, ему достаточно вложить в голову мысль, что после смерти оно попадёт в лучший мир. В рай. Это кому как… В общем, это всё, что требуется, главное, чтобы было убедительно. Смертельно убедительно. Если повторить много-много-много …

Тираж этой киншки - 5000 экземпляров. Мало. Очень мало. Нужно было издать несколько миллионов и прицельно сбросить на голову каждому - вы сами виноваты, "рассеяне", что живые бомбы вас взрывают. Вы сами опустились до того, что вас считают "хуже тварей" - вы и есть хуже тварей. Потому что вы даёте себя убивать. И вы обижаетесь на жестокую правду - как патетично это звучит - вместо того, чтобы меняться самим. Чеченцы - гордый народ. Ими можно восхищаться. Не переставая считать их врагами. Вы же их либо презираете, занимаясь моральным "шапкозакидательством" (ну да, "Россия большая, что ей может сделать какая-то там сраная Чечня"), либо уважаете, но как-то по-идиотски - предполагая, что с ними можно "договориться". Нельзя. Нельзя с ними договориться. Absolutely impossible. Так что если победить всё-таки хочется, есть только один выход - уничтожить врага раз и навсегда. Стереть Чечню с лица Земли. Разровнять танками и залить сверху бетоном. Это самый надёжный, самый простой и единственно правильный способ. И никакой романтики. /Зорин Л. Ю./ К содержанию

Павел Крусанов
"Американская дырка"
СПб.: АМФОРА (серия "История будущего"), 2005, 398 с.

"Живьём" Курёхина я видел трижды. Правда, третий (последний) раз был на концерте "Поп-механики № 418" (в "Американской дырке" это выступление оговаривается - стр. 251), так что можно и не считать. Первая же "встреча" была мимоходом и ничем не ознаменовалась, так что её тоже можно не считать. А во второй раз я натолкнулся на Курёхина на Зелёном мосту - он шёл с небольшой группкой друзей, большую часть которой составляли девушки. Смотрел я тогда на мир широко открытыми глазами, поэтому то, что я вот так запросто натолкнулся на "великого и неповторимого", произвело на меня огромное - просто гигантское - впечатление. Курёхин это заметил. Что я его узнал. Опознал. Лицо его тут же приобрело тоскливое выражение человека, чуждающегося славы. Можно даже сказать, толика отчаяния проскользнула в его взоре. Я смутился и подосадовал на себя, что веду себя, словно олух деревенский…

Это неуклюжее воспоминание я привёл для того, чтобы, заручившись его (воспоминания) хилой поддержкой, предположить, что Сергей Анатольевич вряд ли обрадовался бы такому проявлению внимания к своей персоне - в своём новом романе Павел Крусанов воскресил Курёхина и заставил его действовать с гораздо большим размахом, нежели раньше. В смысле, не "воскресил", а растолковал читателям, что на самом деле Курёхин не умер, но, сымитировав свою смерть, сменил личину, в которой теперь и ходит среди людей. И сделал это исключительно из высокодуховных побуждений: "Я - трансцендентный человек, каким описывал его Генон" (стр. 32), - представляется "воскресший" маэстро. Конечно, это дело писателя - творить то, что хочется, тем более, что Капитан (так в романе именуется Курёхин, "новая" же его фамилия - Абарбарчук, и, что удивительно, в "природе" такая фамилия действительно существует) сам провозгласил: "Искусство - это единственная область, где безграничным законом, основным законом и самым, кажется, сейчас забытым является полная и абсолютная свобода" (стр. 42). Может быть, у Крусанова были и какие-то личные мотивации, а то и обязательства - в конце концов, это не моё дело.

Всё дело в том, что, читая "Американскую дырку", я не мог избавиться от ощущения, что читаю не роман Крусанова, а роман о Курёхине, - если вы понимаете, о чём я. И это даже при том, что мысли, переживания и терзания главного героя романа большую часть произведения пребывают на переднем плане. Как заметил один посетитель какого-то форума (в официальных рецензиях "модного писателя" не принято ругать, во всяком случае чрезмерно): "после «Укуса Ангела» и того же «Бом-Бома» несколько простовато". Хорошо, если "простовато", а то ведь и вовсе "слабовато" - читая "Американскую дырку", не раз и не два с недоумением припоминал я, прости меня, Господи, неотточенную манеру письма Дмитрия Нестерова.

На первый-то взгляд здесь всё, как обычно у Крусанова - книга испещрена именами эзотериков, герметиков, философов и т. д., в ней множество закулисных фактов о каких-то известных вещах (и, как правило, теряешься, правда это или провокация), она порадует вас неожиданными толкованиями высеченных в граните и потому непоколебимых максим, ловко синтезированные шутки и метафоры будут плясать у вас перед глазами на всём её протяжении и проч., и проч. Однако, сравнивая эти фирменные крусановские приёмы с приёмами из прошлых произведений, поневоле напрашивается один скользкий термин - обывательство.

Вот именно, если предыдущие романы из этой "несвязанной" трилогии выглядели несомненно эзотерическими, то "Американская дырка" являет собой не что иное, как популяризаторское изложение метафизических и прочих концепций, доступное практически любому непосвящённому, если только он не полнейший дуб. Главный герой, Евграф Мальчик (у Бориса Гребенщикова есть песня "Мальчик Евграф", смысл которой весьма мутен, как, впрочем, и всё творчество БГ - для меня), несмотря на свои обширные познания в алхимии и фанатичное увлечение миром насекомых - заурядный обыватель. Можно было бы погадать, почему Капитан решил сделать это "чудо" своей правой рукой, ведь даже для того, чтобы заставить Евграфа работать с полной отдачей, Капитану пришлось спровоцировать у него ревность (кстати, её зарождение и развитие Крусановым описаны мастерски), однако, ответ здесь, скорее всего, один - так было сделано для того, чтобы обыватель, подсознательно ассоциируя себя с главным героем (повествование ведётся от первого лица), не ощущал себя распоследним чмо, и таким образом потихоньку приобщался бы к великим истинам. Движущая сила Евграфа - утвердительный вопрос "А я чем хуже?" - это вечное кредо обывателя.

Не стоит обольщаться тем, что гуманизму на страницах романа очень достаётся (стр. 45, 72, 106 и т. д.) - нашего обывателя от книги это не отпугнёт. Не верит он уже в этот гуманизм, потому что всё ж не дурак (новости во всяком случае по "ящику" смотрит). А тут ему всё популярно обосновывается, почему гуманизм - плохо. Некоторые с удовольствием съедят. Вместе с косточками. Ведь почему, спрашивается, в качестве наставника обывателя был избран Курёхин? Потому что обыватель знает его, любит его или как минимум симпатизирует ему. А если что, какого-нибудь особо опасного обывателя-тугодума-правозащитника, обнаружившего в романе "экстремизм", и отшить можно: вы, что, батенька, "приколиста" Курёхина не знаете? Ну, это так, к слову.

Впрочем, курёхинское "утончённое стебалово" в "Американской дырке" возвеличивается и даже возводится в ранг панацеи: "Курёхинская позитивная шизофрения - это прививка от всеобщего национального безумия, от страха перед хаосом, как прививка опасности - средство от гуманистического маразма" (стр. 74). Вообще же облик Курёхина, если опустить полемику "можно было его оживлять или нет", а также ряд сцен, в которых он благодаря воспалённому ревностью мозгу Евграфа выглядит эдаким снисходительно издевающимся полубогом, скорее всего не пострадал совершенно. Я хоть и не знал его лично, но мне почему-то кажется, что так оно в реальности и было: "В жизни, как человек, он оказался занимательнее персонажа из расхожего предания" (стр. 80). На вопрос "Где твой звёздный час?", Капитан у Крусанова отвечает: "Для ощущения полноты жизни мне требуется созвездие" (стр. 181), - достаточно знать биографию Курёхина хотя бы в общих чертах, чтобы принять эту фразу. Справедливости ради отмечу, что некоторые рецензенты отрицают идентичность Абарбарчука-Капитана и подлинного Курёхина.

Роман оптимистичен, но как-то простецки оптимистичен, а не эзотерически, как это было раньше у Крусанова (надеюсь, вы понимаете, что такое "эзотерически оптимистичен"). Оптимизм здесь выражается буквально так: и стали они жить-поживать, да добра наживать. Если только "добро" здесь не материальное, а всё-таки духовное. Но всё равно - тот самый обыватель, который прессовался на протяжении всего романа всевозможными эзотерическими, идеологическими и философскими доктринами, останется по уши довольным: ага! герой-то "нормальным" остался! вот оно! смысл жизни - в счастливом браке и в детях! Не зря Евграф в одном месте обронил: "Моя любовь к Мейринку ещё не иссякла, хотя ничто так не охлаждает её, как чтение Мейринка" (стр. 299), - читать Майринка ему не хочется, потому что сидеть со своей возлюбленной на ступеньках "Дома у последнего фонаря" (т. е. в Запределье) - не его удел. Его удел - вырастить "как минимум одного сопливого обормота" (стр. 388). Только и остаётся, что произнести сакраментальное "каждому своё", но с несколько брезгливой гримасой, если честно. Негоже, конечно, мистику такие эмоции проявлять - но не получается.

Новая книга Крусанова наполнена православным пафосом, вплоть до того, что знаменательные события в жизни героя происходят в православные праздники. Что там Проханов! Никаких гностических и окологностических теорий больше нет - не положено. Вот этим самым обывателем, который стал героем и потребителем романа. Единственная "богохульная" теория о Боге-паразите (стр. 307) высказывается в сцене эмоционального срыва Евграфа, потому в голове читателя откладываться по идее не должна… Да и Капитан в ней выглядит каким-то Искусителем. Или наставником в инициации. Впрочем, Искусителем ему тоже можно быть. Ему - можно.

Где православие - там и патриотизм. Да, в "Американской дырке", как и раньше, тоже присутствует донельзя идеалистический русский патриотизм типа "мы будем впереди всех", но в отличие от прошлых произведений он не воспринимается тотальным, глобальным, всепроницающим и т. д. - это обыкновенный патриотизм из обыкновенных патриотических газет (там ведь тоже идеалисты пишут). Нет-нет, да встретишь в тексте заявления типа "Мы горизонт иначе расширяем - мы в Бога веруем, водку пьём и в баню ходим" (стр. 251). Эх, Россия! Лепота! Тьфу!

С таким патриотизмом ("патриотизмом") как-то само собой разумеется, что России победа досталась лишь посредством коварной подножки (о, заслуженной - кто спорит! - заслуженной!) Соединённым Штатам: "перераспределение беды и блага шло полным ходом, отчего в народной русской жизни образовалось некоторое радостное оживление" (стр. 272). Это верно - народ у нас оживляется в основном только тогда, когда халява прёт. А тут ведь так прёт - что хоть вёдрами черпай. Увы, увы, в этот раз Россия никого не завоёвывает, ни с кем не ведёт жестокой и беспощадной войны, никто здесь не работает в поте лица своего, просто приходит снисходительно издевающийся полубог - и все сыты и довольны. Не омерзительно быть русским в такой ситуации? Халява - это вечное кредо обывателя.

Да, тут, наверное, надо рассказать, чем занимается Капитан в романе. "Американской дыркой" и занимается - интригами, провокациями, дезинформациями подбивает жадную Америку бурить глубинную скважину - де, там они золото найдут. На самом же деле этой своей "дыркой" американцы дадут выход всяким инфернальным тварям - у них всё и накроется: "Я изобретаю способ разрушения самого меркантильного человечника, который должен быть наказан" (стр. 86), - провозглашает Капитан, давая понять, что от него-то американосы жалости не дождутся.

Всё это красиво, необычно, оригинально, захватывающе дух и т. д. - настоящая "поэзия поступка" (стр. 42, 82). Неотеррористы действительно "бросили вызов миропорядку" (стр. 161), и они действительно - отделавшись малой кровью в лице временной любовницы Евграфа (жертву надо было принести) - добились своего. Неотеррористами же банду Капитана следует называть потому, что суть их деятельности, как не крути - старый добрый терроризм, зато технология - новейшая, позволяющая, не отрывая задницы от компьютера, добиваться выдающихся результатов. Кстати, 11 сентября 2001 - это тоже дело рук Капитана и его команды (стр. 65). Не непосредственно, конечно, а всё теми же обходными путями: идеи - наши, воплощение - ваше. Да, это немыслимое бурильное действо оказалось возможным потому, что сейчас на Земле царствует "Новое Средневековье" (стр. 140, 186). Странно, однако, что при постулировании этого эона не упоминается Бердяев. Наверно, это настолько само собой разумеется, что и объяснять не надо.

С патриотизмом ещё не всё. В финале романа Капитан по пунктам произносит национальную идею России, давая тем самым установку завороженному обывателю. Пунктов пять: "Россия - империя, и она не может быть ничем иным, кроме империи" (стр. 381); "Россия - великое государство, и она не может быть ничем другим, кроме великого государства" (стр. 381); "Россия - русское православное государство, и она не может быть ничем другим, кроме русского православного государства" (стр. 382); "Россия - общинное государство" (стр. 384); "Россия - свободное государство, и иным быть уже не может" (стр. 384). Да уж, действительно, "русский рай" (стр. 386), - если ещё и с халявой. Но только не перебор ли это для обывателя? Может, надо было формулировку национальной идеи на потом отложить, до другого романа, пока он (обыватель) более или менее освоится с толкаемыми ему идеями? Александра Дугина (тоже, кстати, упоминается в романе) питерские либералы и обыватели до сих пор пинают, что он им Курёхина "загубил", предварительно сделав "фашистом". Уж до того допизделись, извините, что якобы скандальное интервью с Сергеем Анатольевичем в "Элементах" № 8 было сфабриковано. Так ведь Дугин - москвич, он "далеко". Крусанову-то побольнее будет - свой как-никак, питерский, а из Курёхина того же "фашиста" сделал.

Ладно. Может я, конечно, и перегнул палку с этим "обывательским следом" в "Американской дырке". Может, новый роман Павла Васильевича действительно блистательный, как на том настаивают некоторые рецензии. Просто не того я ожидал. Писательское самовыражение и самоанализ - это, конечно, интересно, но раньше это было характерно только для рассказов Крусанова, и это было терпимо. Когда же своим экзистенциальным кредо (вырастить "как минимум одного сопливого обормота") и своими терзаниями (больше всего проявляющимися в сцене путешествия Евграфа с временной любовницей) он нашпиговал весь роман, это стало чересчур. Крусанов оказался всего-навсего писателем. Просто и не знаю, что делать с этим романом. Не взыщите, Павел Васильевич, разочарованный поклонник - он самый беспощадный критик.

В заключение ещё несколько сильных фраз из романа (разумеется, я привожу не все, их ещё осталось предостаточно). Капитан: "Культура - это то, что придаёт жизни смысл. Культура - это когда человек добровольно делает что-то задаром ради того, что, в общем, не совсем осознаёт и что, как это ни странно, совершенно лишено смысла" (стр. 40); Капитан: "Теперь уже сложно объяснить цивилизованному человечеству, что если вор хочет красть - пусть крадёт, а если бомбист хочет взрывать - пусть взрывает, ибо и тот, и другой имеют право на свободную организацию досуга согласно своим природным склонностям" (стр. 69); Капитан: "Человек наказан работой" (стр. 93); Евграф: "Красота - человеческое, слишком человеческое представление. Это он, человек, прекраснодушно мечтает обустроить мир по законам правды и красоты. Природа мыслит совершенством, а не прелестями" (стр. 155); Евграф: "Такой и должна быть образцовая позиция интеллигента - добросовестно и смирно зарабатывать свой хлеб умственными навыками, а не мнить себя и свою страту спасителем мира, властителем дум, и, следовательно, владельцем мандата на исключительность в морали и правах" (стр. 160). Вот это особенно верно. /Дмитрий Попов/ К содержанию

Герд Кёнен
"Веспер, Энслин, Баадер. Немецкий терроризм: начало спектакля"
Екатеринбург: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА (серия "ЖZЛ"), 2004, 480 с.

Определённо, если перечислять самых ярких представителей левацкой идеологии второй половины XX века, то первым следует назвать Че Гевару, а вторыми - немецкую "Фракцию Красной Армии". Рецензируемая книга и посвящена RAF. Точнее, тем людям, которые её создали - подробное и детальное повествование о событиях, предшествовавших рождению организации, обрывается на первой акции рафовцев и одним скачком перебрасывает читателей в тюремные камеры, в которые были заключены схваченные террористы. Их знаменитые акции упоминаются в книге мельком и словно нехотя. Для этого, впрочем, есть причины: "Если история «вооружённой борьбы» семидесятых годов с точки зрения юридической, журналистской или научной по большей части изучена, задокументирована и засвидетельствована, то с истоками и корнями терроризма в Германии по-прежнему полнейшая неясность" (стр. 327).

Как объясняет Кёнен в послесловии (стр. 439), эта книга является своеобразным продолжением, точнее, предысторией его предыдущей книги "Красное десятилетие. Наша маленькая немецкая культурная революция 1967-1977". Чтобы написать "Веспер, Энслин, Баадер", Кёнен, сам свидетель и непосредственный участник того бурного коммунистического воодушевления в Германии, посещал и переписывался с родственниками и знакомыми своих героев, встречался со многими официальными лицами, перелопатил множество личных и государственных архивов. Однако, проделанная монументальная (несомненно) работа всё равно не удовлетворяет автора: "Единственное, что возможно, - это зарисовать своего рода лоскутный коврик из воспоминаний, эпизодов, косвенных улик" (стр. 328).

Обычно, когда говорят о RAF, неизменно называют два имени: Андреас Баадер и Ульрика Майнхоф. Кёнен расставляет всё по своим местам: Именно Гудрун Энслин, подруга Андреаса Баадера, ушедшая к нему от издателя и писателя Бернварда Веспера (сына известного нацистского поэта Вилли Веспера), и была основательницей RAF. А Майнхоф - она, по сути, была просто "заодно". Её "возвеличивание" Кёнен списывает на ошибку правоохранительных органов при расследовании первой акции рафовцев (тогда они ещё так не назывались) - освобождения Баадера из тюрьмы (он был случайно арестован за езду без соблюдения правил дорожного движения): "Вместо колеблющейся, непрактичной помощницы появилась нечеловеческих размеров террористка, вдохновитель и организатор всего дела, а вместо группы Малера-Баадера-Энслин, если уж на то пошло, - зловещая «Банда Баадера-Майнхоф»".

И ещё многое, очень многое открывается в этой книге. Кёнен рисует портреты своих героев без восторженного революционного придыхания, равно как и без буржуазной неприязни, поэтому они получаются весьма человечными. Но человечными в том смысле, который обычно вкладывается в квазифилософско-извиняющую фразу "все мы люди", потому что для того, чтобы быть "человечными" в гуманистическом или ленинском ("самый человечный человек") смысле, Веспер, Энслин и Баадер были слишком странными людьми, скажем так. Вот, например, замечание об Андреасе Баадере: "По-видимому, не представляется возможным провести чёткую грань между Баадером настоящим и Баадером, играющим роль" (стр. 143). Ох, да это же Савинков по отзывам современников… Впрочем, следующая характеристика - уже не о нём: "С Баадером никогда нельзя было точно определить, где у него реальность, где - пустое бахвальство, а где - первые признаки псевдологично-фантастической мании величия и власти" (стр. 208). Гудрун Энслин тоже может "похвастаться" раздвоением: "В этих письмах [к Весперу из тюрьмы, где она была заключена за поджоги франкфуртских универмагов - это была ещё пред-рафовская акция] перед нами предстаёт некая Гудрун Энслин, личность и образ которой никак, кажется, не соотносятся с той женщиной, что несколько позже - по мнению очень многих - станет истинной основательницей и душой «Фракции Красной Армии»" (стр. 205).

В случае же Веспера аномальность (ненормальность) вообще является нормой, взять хотя бы то обстоятельство, что его издатель описал его как "самого настоящего д-ра Джекилла & м-ра Хайда" (стр. 109). Благодаря тому, что вопросу человеческих взаимоотношений между леваками Кёненом уделяется гораздо больше внимания, нежели идеологии и собственно терроризму, в безумие Веспера можно окунуться с головой: автор цитирует переписку Веспера и его бывшей подруги Энслин (находившейся в тюрьме) необычайно много, но и эти цитаты буквально топятся цитатами из книги Веспера "путешествие", которую он писал всю свою недолгую жизнь (её название пишется со строчной буквы в соответствие с модной немецкой манерой 60-х - 70-х писать без заглавных букв). Селиновское "Путешествие на край ночи" имеет самое непосредственное отношение к названию этого произведения (стр. 149), первоначальным вариантом названия которого, кстати, было другое - "Ненависть". Этим-то своим "путешествием" Веспер и демонстрирует своё "раздвоение", особенно усугубившееся в последнее время его жизни: "Был ли замешан Веспер в дела формирующейся РАФ исключительно в своих фантазиях [изложенных в "путешествии"], а не на практике - остаётся неясным" (стр. 362). Приведём, пока не ушли далеко от темы, ещё пару интересных цитат, касающихся творчества Веспера. Вот как он характеризует свою писательскую деятельность: "Писательство: харакири, я вываливаю свои кишки наружу" (стр. 14), - Мисима, больше, чем Мисима. А вот как Кёнен описывает условия общегерманской активизации левацкого издательского дела, на которую пришёлся пик деятельности издательства Веспера EDITION VOLTAIRE: "Такая вот дикая смесь зависти и подлости, некомпетентности и идеологических догм" (стр. 250)… Наверное, этому не стоит удивляться.

И снова вернёмся к RAF. К тем, кто стоял за этой организацией. "Все четверо [судимые за поджог универмагов], в особенности трое мужчин - Баадер, Проль, Зёнляйн [четвёртая - Энслин], - были, каждый на свой лад, несостоявшиеся актёры, которые, лишь благодаря политическому движению, впервые обрели сцену, о чём прежде только мечтали" (стр. 222). Это одна из ключевых мыслей книги, которая, напомним, имеет подзаголовок "Начало спектакля". И при случае Кёнен не упускает возможности называть террористов "актёрами" (особенно показательный пример - стр. 293). Ещё раз упомянем: он - не какой-то "буржуазный критик", но непосредственный участник тех событий.

Собранный материал принуждает Кёнена относиться к своим героям сдержанно, а иногда и вовсе отзываться о них резко. В частности, в одном месте он приводит высказывание участницы тех событий (Ульрики Эдшмид): "Андреас Баадер строил обширные планы… Он … хотел собственного политического существования, хотел построить свой дом. <…> Когда Андреас Баадер и Гудрун Энслин вышли из тюрьмы, они знали точно, чего хотят. В отличие от затуманенных наркотиками коммунаров, они излучали великую решимость и ясность", и комментирует его так: "В чём заключалась эта «ясность» и как должны были выглядеть «собственное политическое существование» и «свой дом», так и остаётся неясным по сей день" (стр. 285). Или: "Ну хорошо, она [Гудрун Энслин] решила заняться радикальной политикой, а не делать карьеру. Но не признание ли это, чего доброго, собственной несостоятельности?" (стр. 286). Не лишённое оснований, между прочим, предположение - ведь, как известно, многие радикалы (как политические, так и религиозные) хранят "верность своим убеждениям" и даже "жертвуют" многим (если не всем) исключительно ради того, чтобы скрыть свою несостоятельность в карьере, творчестве, семейной жизни и т. д. Радикал радикалу - рознь. Фанатик фанатику - рознь.

Пожалуй, только что процитированный момент можно назвать переломным - начиная с него, автор всё чаще отзывается о деятельности немецких террористов критически, язвительно, а то и вовсе осуждающе. Словно он разочаровался в них. Почти на каждой странице запечатлён его безмолвный вопль: "Боже, кого вы возвели в герои!" И Баадер, и Энслин, и Веспер оказались в левацком движении не то, что случайно, но, право, у них были точно такие же шансы попасть и в другую… тусовку. По Кёнену идеология крайне редко выступала движущей силой своих носителей, чаще это были какие-то личные установки, с которыми террористы так и не смогли разобраться. А то и хуже: "И хочется ли это кому-то признавать или нет, но на этой сцене [т. е. в среде левого радикализма] … постоянно полным ходом шла борьба за то, кто «совершит самый трескучий 'подвиг'» и «даст направление»" (стр. 334). И снова - да этим все радикалы грешат.

Уровень же конспирации первых террористов просто поражает - молодые люди словно и не думали, что их могут схватить, и по осуществлении своего первого теракта (поджога двух франкфуртских универмагов - но это, напомним, до-рафовская акция) оставляли кучу, просто груду улик (стр. 180). Всё это дало повод некоторым представителям среды новоиспечённых террористов - берлинским коммунарам - весьма критично отзываться об этой акции: "Они говорят, мол, это была всего лишь психическая осечка, а ребятам попросту захотелось на нары…" (стр. 191).

"Сожжение книг, творений Вилли Веспера! Вы себе даже не представляете, как скверно горят сырые книги" (стр. 48), - смысл этой фразы в следующем. Бернвард пытался издать полное собрание сочинений своего отца, но этот замысел, естественно, не встретил со стороны почти никакого понимания. Пришлось издавать частями, да и то, лишь половину тиража тома "рассказов о любви, мечте и смерти" удалось переплести должным образом - в изысканную и дорогую бумагу. Остальная часть тиража была сложена в подвале поместья Весперов. Её-то и сожгли другие члены клана Весперов (сестра Бернварда с мужем), когда стало понятно, что никто больше не будет заниматься этими книгами… А через десять страниц после описания этого аутодафе мы читаем: "Таким образом, [Вилли] Веспера следует причислить к главным организаторам спектакля сожжения книг 10 мая 1933 года" (стр. 59).

Бернвард Веспер в итоге покончил с собой - читатель узнаёт об этом на первых страницах (стр. 12). Его самоубийство - результат неуравновешенности его личности, отчаянного злоупотребления наркотиками (вообще же этим грешили все тогдашние леваки), краха его издательской карьеры и неспособности смириться с тем, что Гудрун бросила его. Благодаря ломаной структуре книги (местами это даже запутывает) вскоре мы узнаём и то, что в последствии покончил с собой сын сестры Бернварда (той самой, что сожгла книги своего отца), "причём не сразу, а после нескольких неудачных попыток. То, что он вычитал в «путешествии» покойного дяди Бернварда, конечно, не причина, но своего рода импульс" (стр. 75).

Опять же, почти через десять страниц мы узнаём, что Бернвард "идентифицирует себя с … актом чистого, самодостаточного героизма" (стр. 87) Ганса Венатира - учителя, бывшего национал-социалиста, покончившего с собой в знак протеста против травли из-за своего прошлого. (Вообще же тема национал-социалистского прошлого Германии проходит красной нитью через всю книгу, и по этой теме в приложении к рафовцам Кёнен делает неожиданный вывод: "…Создаётся впечатление, что именно те, кто пытается наиболее интенсивно разобраться с историей преступлений национал-социализма и постоянно обращался к ней, - именно они и оказались ею отравлены сильнее всего", - стр. 431).

Разумеется, после следствия, во время которого обвиняемые находятся в тюрьме, положен суд. И приговор. И вот Баадеру, Пролю, Зёнляйну и Энслин его вынесли. Левакам и заодно либералам он показался непомерно жестоким (три года тюрьмы) - все негодуют. Бернвард Веспер называет его "местью поколения, «которое в 1938 не стало поджигать универмаги в знак протеста против фашизма»" (стр. 236)… - таким образом круг поджогов, самоубийств и национал-социалистского "наследия" замкнулся.

Но, пожалуй, самое потрясающее "совпадение", как это ни банально, было "припасено" Кёненом под конец книги: в той психиатрической клинике, в которой покончил с собой Веспер (точнее, в которой он проходил курс лечения, т. к. с собой он покончил на квартире знакомых - как выздоравливающему пациенту ему разрешалось свободно уходить из больницы), "испытывались новейшие научные техники уничтожения" (стр. 423), - специально оборудованные камеры, влияние внешних условий и т. д. Которые и были применены по отношению к рафовцам.

Автор всю эту "мистику" не то, что не комментирует, но, похоже, вообще не замечает. Иного, наверно, от бывшего приверженца марксистской идеологии, а ныне известного публициста по опять же коммунистической тематике, ожидать и не стоит. Упомянем ещё одно "мистическое" вкрапление в книге Кёнена: одна из реплик Гудрун Энслин во время суда 1968 касалась "тупой массы" - она "не делает того, чего хочет, потому что хочет только того, что ей велено" (стр. 227). Алистер Кроули, конечно, Кёненом не упоминается.

Теперь традиционное замечание о переводе. Переводчик и научный редактор, конечно, потрудились на славу, в том числе и составляя комментарии к этой книге. Однако, некоторые моменты их работы, скажем так, немного озадачивают. Например, почему-то не разъяснено понятие "кавказского мелового круга" (стр. 169, 268, 270, 272), хотя по содержанию книги это явно не мешало бы - её герои часто упоминают это понятие и даже отождествляют с ним свою семейную ситуацию: десятая глава так и называется - "В меловом круге" (стр. 253). А происходит этот круг из одноимённой пьесы Бертольта Брехта "Кавказский меловой круг" (1944), в которой обыгрывается старый как мир метод рассуждения спора настоящей матери и называющей себя таковой женщины: ребёнка помещают в центр круга, нарисованного мелом на полу, и женщины тянут его за руки с двух сторон - какая вытащит его за пределы, та и будет считаться матерью. Или: последний раздел последней главы "Цвет белый" называется "Был у меня товарищ" (стр. 435). Содержание этой главки действительно наводит на мысль о знаменитой песне "Ich hatt' einen Kameraden" (1809) на стихи Людвига Уланда, которая нынче по вполне понятным причинам ассоциируется исключительно со скорбью солдат Вермахта 1939-1945 по своим погибшим товарищам - тоже не мешало бы указать. Тем более, учитывая постоянно затрагиваемую тему "национал-социалистского наследия", в том числе и по отношению к рафовцам.

Этой небольшой справкой мы вовсе не намеревались показать своё "превосходство" над переводчиком и редактором, чей труд, повторимся, достоин всяческих похвал, потому что и "меловой круг", и "товарищ" должны быть известны каждому, изучавшему немецкий язык по более или менее классической схеме. Однако, если эти понятия (равно как и другие) не прокомментированы из-за этой самой повсеместной известности, то тогда непонятно, зачем объясняются более простые вещи. В частности, то, что Аушвиц - это Освенцим (стр. 18), известно любому ребёнку. И ещё одно недоумённое замечание о комментариях: поясняя понятие "Black Power", научный редактор пишет, что "оно лишено «чёрного национализма»" (стр. 20), что совершенно расходится со смыслом истории, позже рассказанной Кёненом - в ней Стокли Кармайкл, поэт и идеолог "Black Power", на вопрос одного юного белого американца, чем он (белый) смог бы помочь борьбе цветных народов с империализмом, ответил: "Go home, kill father and mother, hang up yourself!" (стр. 162)… Что же тогда, простите, национализм?

Последний же абзац рецензии на книгу Кёнена нам хотелось бы посвятить человеку, чьё имя в ней ни разу не упоминается, хотя один раз к "неформальной группе" во главе с Энслин-Баадер и применился термин "Family" (стр. 311). Да, мы говорим о Чарли Мэнсоне. Описание автором быта, работы, семейных отношений и, наконец, савинковской "работы" немецких террористов напоминает нам жизнь Мэнсона и его Семьи (точнее, того, что было названо Семьёй). Те же неупорядоченные сексуальные отношения, те же наркотики, которые сначала служили для собственного "расширения сознания", а потом и для "финансирования «политической работы»" (стр. 283), те же побеги новобранцев из отчих домов, та же склонность к сектантству, то же увлечение (в меру) каким-нибудь экзотическим "научно-религиозным" учением (у американских хиппи это была сайентология, а у немецких леваков - учение Вильгельма Райха), то же пристрастие к творчеству (соответственно музыка и литература), тот же численный перевес женской составляющей в организации, те же призывы "убивать свиней", та же idée fixe о своей избранности и тем более правоте и т. д. и т. п. Они и действовали-то в одно и тоже время. В общем, либо RAF - уголовники, как принято клеймить мэнсонитов, либо Семья - террористы, как принято классифицировать рафовцев. Мы, конечно, придерживаемся второй точки зрения. /Серж Властьев/ К содержанию

Даниил Аль
"Иван Грозный: известный и неизвестный. От легенд к фактам"
СПб.: НЕВА (серия "Тайны великих"), 2005, 320 с.

Про тиранов, извергов и прочих славных представителей рода человеческого этот самый род человеческий читать любит. И писать, соответственно, тоже. Наверное, этому существует масса разумных объяснений, но я предложу самое простое - это интересно. Ну кого, скажите, волнует личность Павла I кроме историков и конспирологов? Да, нахлынула у нас недавно волна моды на него. Так ведь назад откатится, волна-то. Или личность Николая I - кого он волнует? Разве что помнят, что такой был. Иван Грозный - другое дело.

По крайней мере, я так раньше думала. Но Даниил Аль сумел написать об Иване Грозном так… нет, не "плохо". Написана книга хорошо, и замечательным языком, и даже снабжена некоторыми лирическими отступлениями (правда, скорее в духе школьных учебников, нежели художественного произведения), и изобилует историческими фактами… Но читать всё это скучно - до отвращения. Создаётся ощущение, будто читаешь учебник. Многочисленные эпитеты и обороты речи, призванные заинтересовать читателя, ещё больше усугубляют тягостное впечатление от книги - в конце концов, если ты академист, то и пиши себе сухим академическим языком, и не замахивайся на "писателя", потому что получится смешно и неуклюже (хотя в аннотации Даниил Аль и назван "писателем", но что в ней не скажут, чтобы книжку покупали?). Взять хотя бы описание рождения первого русского царя:

"Вечером 24 августа стемнело быстро. Небо заволокло грозными тучами. Улицы рано опустели. К полуночи дома и сады погрузились в непроглядную тьму. Наступившая тишина нарушалась лишь лёгким шорохом листьев. Вдруг сразу ветер, словно сметя тишину, завыл, засвистел, загремел ставнями, захлопал калитками, заскрипел вековыми стволами деревьев. Сверкнула молния, на миг расщепив темноту, и раздался удар грома небывалой силы. Началась гроза. Огненные сабли во всех направлениях рассекали тьму. Одни исчезали в вышине, другие вонзались в землю, в дома. Вот в долгих раскатах громового удара родился новый звук - назойливый и монотонный. Били в набат. <…>. Этой ночью у Великого князя Московского и всея Руси - Василия Ивановича - родился сын. Несколькими днями позже нарекли ему имя - Иван". (стр. 14).

Ну прямо Дракула родился - не больше, не меньше. Это я, конечно, со зла, но после такого пейзажа справедливо ждёшь чего-нибудь в том же духе - вроде беллетризированных исторических романов Франсуа Дрюона (вот Дрюона-то, к слову, читать куда как увлекательнее). Но ничего подобного - после этого автор пускается в долгий и занудный разбор исторических документов, временами прерываясь на восторженные излияния по поводу какой-нибудь очередной пыльной находки в застенках библиотечных фондов или сокрушённые сетования о том, что культурное наследие предков по невежеству и бескультурью их потомков теряется, оставляя бедных историков в ссорах и раздорах из-за какого-нибудь ужасно важного документа (стр. 126-128). Я ни на секунду не сомневаюсь в правоте учёного, тем более, что он действительно прав, но всё это кажется очевидным человеку нормальному, а быдло это читать просто не станет. Зачем тогда, спрашивается, тратить слова, время, место и т. д. в книге про Ивана Грозного вовсе не на самого Ивана Грозного?

Попытки объяснить формирование личности Ивана Грозного при этом ограничиваются описанием его тяжёлого детства: "Страшное сиротское детство, наполненное «прелестями» именно такого рода, - невниманием со стороны взрослых, можно сказать - заброшенностью, сценами насилия и убийств, выпало на долю ребёнка - будущего царя Ивана IV" (стр. 16). Кажется, в какой-то статье о Чикатило было такое разумное замечание: "несомненно, тяжёлое детство накладывает отпечаток на характер личности, но ведь у многих людей было тяжёлое детство, и не все они стали впоследствии маньяками-убийцами". За точность цитаты не ручаюсь, но с сутью, согласитесь, поспорить сложно. Кстати сказать, с "маньяками-убийцами" Ивана Грозного роднит и ещё один факт - для него не существовало полутонов, то есть весь мир он чётко разделял на "чёрное" и "белое": "Он делит подданных только на две категории: на «благих» и на «злых», на преданных ему и на изменников". (стр. 124).

Сложно сказать, насколько правомерно объяснять жестокость царя Ивана тяжёлым детством… Если склоняться к иной теории, то можно сказать, что нужный человек появляется в тот момент, когда того требует историческая действительность. То есть, грубо говоря, пришло время объединять Русь - появился Иван Грозный. Почему именно тиран и убийца? Да потому что нельзя иначе - все объединители так или иначе были личностями жестокими, волевыми и умевшими жертвовать… как ни странно это прозвучит, "человеческим во имя общечеловеческого". Под последним, конечно, следует понимать "общечеловеческое" лишь в смысле биологическом и социальном, а не каком-нибудь демагогически-гуманистическом. Ну и что, что сына убил? Вы бы почитали, кого и в каких количествах убивал первый китайский император из династии Цинь - как говорится в рекламе, "это не оставило бы вас равнодушными". Цель была та же самая - объединение разрозненных, ведущих вечные междоусобные войны мелких князьков. Грозный, правда, пошёл в своём стремлении установить самодержавие дальше - собственноручно переписал историю, "доказав", что на самом деле не являлся первым русским царём и, в частности, поименовав "царём" своего отца, Великого Князя Василия Ивановича. Следует отдать должное его скромности, хотя историки этому, похоже, не очень рады - это добавило им поводов для споров, которых и так было немало.

Автор, не будем отрицать, абсолютно трезво смотрит на своего "героя", не пытаясь его лишний раз обелить, но признаёт, что Грозный был, в конечном итоге, фигурой типичной для той роли, которую ему пришлось играть: "В момент возникновения из удельного хаоса единых, централизованных государств неизбежно во главе их оказываются самовластные правители - тираны. Близкими современниками Ивана Грозного были мало уступавшие, а порой и превосходившие его в жестокости короли - Генрих VIII в Англии, Филипп II в Испании, Людовик XI во Франции, испанский герцог Альба, свирепствовавший против протестантов в подвластных Испании Нидерландах…" (стр. 283). Можно вспомнить ещё Стефана Батория, с которым Грозный воевал. В принципе, Иван Грозный известен нам больше потому, что он - часть н а ш е й истории, но было бы наивным полагать, что он единственный сыноубийца. На его совести смерти около пяти тысяч человек - по современным меркам это не так уж и много. Тем более, объединение государства стоило этих жертв.

Правда, несомненно и то, что отнюдь не все политические преобразования Ивана Грозного были удачны - именно ему принадлежит, например, указ о прикреплении крестьян к земле, впоследствии повлекший за собой возникновение крепостного права, существенно затормозившего развитие страны. С другой стороны, именно Иван Грозный боролся за ограничение церковной власти над светской. Он же выступал за освобождение служилых людей: "В котором царстве люди порабощены, и в том царстве люди не храбры к бою, не смелы против недруга" (стр. 56), создавая по-настоящему сильную армию. И благодаря созданию этой сильной армии именно при Грозном Руси стала принадлежать Волга на всём её протяжении. И так далее.

Грозного, как и другого великого реформатора, нельзя рассматривать однобоко, хотя большинство именно так и поступает, либо превознося его и подобных ему людей до небес, либо обвиняя их во всех бедах своего государства… Последние обычно заявляют, что у других лучше. У "других" не лучше, у "других" - свои проблемы. Гуманистическая политика западноевропейских стран уже практически привела к гибели Старого Света. Апатичная политика России тоже рано или поздно приведёт к её гибели - честное слово, если этого не произойдёт, "я съем свою шляпу". И как бы кто не относился к Ивану Грозному, он бы такого не допустил.

Муаммар Каддафи
"Зелёная книга"
М.: РОССИЙСКО-АРАБСКИЙ ТОРГОВО-ЭКОНОМИЧЕСКИЙ СОВЕТ, 2000, 128 с.

Разумеется, эта полуподпольно изданная книга (кроме тиража - 100000 экземпляров!!! - и размытой фразы "Подготовлено и издано при содействии Российско-арабского торгово-экономического Союза" никаких выходных данных в ней не указано) заинтересовала нас в первую очередь потому, что Ливия под главенством Муаммара аль-Каддафи классифицируется США (с точки зрения строительства однополярного мира) как "страна-изгой". Однако, с другой стороны, именно идея, изложенная ливийским лидером, - и даже более того, по мере сил воплощаемая им в жизнь (в т. ч. и поддержкой террористов всех мастей по всему миру), - сделала Ливию "изгоем".

Несколько общих слов для справки: идея Каддафи носит весьма пышное название - Третья Всемирная Теория. "Зелёная Книга" - что-то вроде Библии этой Теории или, правильнее, Корана. Она содержит три части: "Решение проблемы демократии (Власть народа)", "Решение экономической проблемы (социализм)" и "Общественный аспект Третьей Всемирной Теории". Первая часть книги вышла в Ливии в январе 1976, вторая - 2 февраля 1978, третья - 1 июня 1979. Если не ошибаемся, "Зелёная Книга" издавалась в России и раньше - во времена перестройки (во всяком случае, в сети можно найти обращение Каддафи к советским читателям, где он славит Горбачёва). "Зелёная Книга" - не единственная книга Каддафи, у него есть даже художественные произведения.

Действительно, Муаммар Каддафи клеймит на чём свет стоит всё, что имеет западное происхождение. Западная демократия, которой одни хвастают на каждом углу, а другие пускают по ней слюнки, - не что иное, как "диктатура в фальшивом обличье демократии" (стр. 6). А то и покруче: "Самые жёсткие диктатуры, которые когда-либо знал мир, существовали в условиях парламентских режимов" (стр. 12). Или: "Подлинным Законом общества является либо обычай, либо религия. <…> Конституция не является Законом общества" (стр. 39). Конспективное изложение первой части вынесенными на поля лозунгами (очень, кстати, удобно - опять же, всю книгу можно и не читать) выглядит так: "Никакого представительства от имени народа", "Представительство - это обман", "Парламент - это не власть народа" (стр. 9), "Парламенты - фальсификация демократии" (стр. 10), "Партийная система есть выхолащивание демократии", "Принадлежность к партии - измена" (стр. 15) и проч., и проч. Как тут не стать "изгоем"?

Разрушая западную систему ценностей (по крайней мере, призывая отвергнуть её), Каддафи предлагает альтернативу - и уже по этому, кстати, не может считаться "абсолютным злодеем". Ведь он не просто уничтожает, но заменяет, он - революционер. Что же предлагает этот революционер? Снова предложим избранные цитаты: "Единственным средством осуществления народной демократии являются народные конгрессы" (стр. 33), и: "Демократия - это народный самоконтроль" (стр. 35). В двух словах, это - всё. Никаких методов или хотя бы разработок построения подлинной демократии, равно как деталей её функционирования на практике Каддафи не предлагает. Только повторяется: "Согласно … теории орудием правления является народ и, следовательно, народ контролирует себя сам" (стр. 43), - вот и всё.

Зато первая часть книги дарит нам, без преувеличения, одну из самых потрясающих фраз, когда-либо произнесённых радикальными мыслителями: "Человек, как физическое лицо, должен иметь свободу самовыражения и, даже будучи умалишённым, иметь право свободно выражать своё безумие" (стр. 49). Правда что, эта мысль предваряет главу о прессе, и - можете не сомневаться - тесно связано с тем утверждением, что "с точки зрения подлинной демократии недопустимо, чтобы отдельная личность владела публичными средствами печати и информации". Ну, а подлинная демократическая печать, как должно быть понятно - "это печать, издаваемая народным комитетом" (стр. 50). Вообще же показательно, что именно в главе о СМИ своё видение подлинной демократической системы Каддафи завершает следующим изречением: "В действительности же всегда правят сильные, то есть наиболее сильная часть общества" (стр. 51).

Чтобы пояснить экономический аспект Третьей Всемирной Теории, продолжим превращать нашу рецензию в цитатник: "Окончательное решение [экономической] проблемы заключается в отмене заработной платы" (стр. 58), и далее: "Окончательное решение проблемы - это уничтожение прибыли" (стр. 75). Что Каддафи предлагает взамен? Мы не уверены, что то, что он предлагает, является таким уж новым, но, тем не менее, это производит впечатление: "Правильным же является принцип: «кто производит, тот и потребляет»" (стр. 56); "Правомерной целью экономической деятельности отдельных лиц должно быть удовлетворение лишь их личных потребностей. <…> …Никто не вправе заниматься экономической деятельностью с целью присвоения этих [природных] богатств в количествах, превышающих личные потребности человека" (стр. 66); "Излишки, превышающие потребности, должны принадлежать всем членам общества. <…> Нетрудоспособные и неполноценные от рождения люди должны получать ту же долю общественного богатства, что и здоровые" (стр. 71) и т. д., всё в таком же духе.

Это, простите, какой-то первобытный социализм, который неминуемо рухнет, столкнувшись с ЧФ (человеческим фактором): мало кто нынче согласится жить исключительно ради гарантированной похлёбки и хижины, да к тому же ещё и тянуть за собой неполноценных. Вот под дулами автоматов такое провернуть можно, как и делал Пол Пот. Вернее, под остриями мотыг. А по собственному желанию - ни-ни. Впрочем, это с западной точки зрения детище Каддафи смотрится эдакой чудовищной утопией, а с точки зрения подыхающих от голода необразованных угнетённых масс Африки, это, может, то, что надо. "Зелёная Книга", кстати, написана простым языком и проиллюстрирована наитупейшими примерами - так что она и предназначена для этих самых угнетённых масс (напомним, что Муаммару Каддафи своей Ливии мало - другая его идея заключается в объединении всех африканских государств в могущественный союз).

Идея же, излагаемая Каддафи в третьей части "Зелёной Книги", может быть названа не иначе, как национал-социализмом - как и в случае идеологии, которой придерживалась Партия Арабского Социалистического Возрождения, возглавляемая Саддамом Хусейном. А учитывая, что окружающая среда и природные ресурсы у Каддафи затрагиваются часто, причём в радикальном ключе, по отношению к его идее можно применить и такой термин, как "экофашизм". Несомненно, третья часть - самая радикальная часть книги. Она затмевает даже антидемократические и антипарламентные тезисы первой части - здесь Каддафи отрицает само понятие государства: "Для человека, как отдельной личности, семья важнее государства. <…> Человечество не знает такого понятия как государство. Государство - это искусственное политическое, экономическое, а иногда и военное устройство, никак не связанное с понятием человечества и не имеющее к нему никакого отношения" (стр. 87). Вместо этого ливийский лидер оперирует с, опять же, первобытной социальной цепочкой: человек - семья - племя - нация - человечество.

"Первобытного" с западной точки зрения здесь ещё предостаточно. Например, глава "Женщина" посвящена женщине (разумеется) - но в ней она рассматривается исключительно как биологический объект с социальной точки зрения: работать и рожать, рожать и работать. Нет, конечно, есть оговорки, но они только усугубляют дело: "Равенство между женщиной и мужчиной в переноске тяжестей, когда женщина находится в состоянии беременности, - произвол и жестокость. Равенство между ними в соблюдении поста и связанных с ним трудностей в период, когда женщина кормит, - произвол и жестокость. Равенство между ними при выполнении грязной работы, губительной для женской красоты, несовместимой с женственностью, - произвол и жестокость" (стр. 105).

В этой же главе можно найти и гуманизм. Гуманизм по рецепту Каддафи: "Тенденция лишить женщину её естественной роли матери и заменить её как мать яслями кладёт начало отказу от гуманного человеческого общества и превращению его в биологическое общество, живущее искусственной жизнью" (стр. 102). Несколькими строчками ниже Каддафи сдаёт себя с потрохами, поясняя минусы общественного воспитания детей примером птицефермы: у цыплят, выращенных на ферме, мясо невкусное, зато мясо дикой птицы вкуснее и питательнее! В "Женщине" содержится и самый впечатляющий момент третьей части: согласитесь, как-то странно читать в социально-экономическом памфлете разъяснение, что есть менструации. Особенно прелестно в этой справке небольшое уточнение: "Мужскому организму это явление не свойственно" (стр. 100).

Последующее же заявление Каддафи о том, что "править миром будут чёрные" (стр. 113), не впечатляет. Во-первых, он не ново, во-вторых, оно голословно. Каддафи снова лишь повторяется, ничего не обосновывая и не разъясняя: "Ныне наступает период господства чёрной расы" (стр. 113). Вряд ли теоретическим базисом для этого утверждения может послужить абзац, суть которого сводится к тому, что скоро чёрные просто-напросто задавят "другие расы" численностью: "Это также результат их ["других рас"] постоянной занятости в противоположность чёрным, ведущим праздный образ жизнь в атмосфере вечной свободы" (стр. 114). Экая, однако, наглость: праздный образ жизни, да ещё и мировое господство им подавай. А потом обижаются, когда говорят "губа, как у негра".

Но главная причина, по которой Запад никогда не примет Третьей Всемирной Теории, реши он хоть тысячу раз порвать со своей квазидемократией, заключается, как это ни идиотски звучит, в футболе. В последней главе "Зелёной Книги" "Спорт, верховая езда, зрелища" мы читаем буквально следующее: "Трибуны стадионов существуют лишь для того, чтобы закрыть массам доступ на спортивные поля и к спортивным сооружениям, не дать массам возможности заниматься спортом. <…> Трибуны стадионов исчезнут, когда на них некому будет сидеть". И дальше: "Театральные и концертные залы заполняют люди несерьёзные, неспособные играть в жизни героическую роль, те, кто не понимает смысла исторических событий и не представляет себе будущего. Эти бездельники приходят в театры и зрительные залы, чтобы посмотреть, как течёт жизнь и поучиться, подобно тому как это делают ученики, заполняющие школьные классы. Творцам жизни не пристало следить за тем, как актёры на сцене изображают жизнь" (стр. 126).

Сергей Рязанцев
"Философия смерти"
СПб.: СПИКС, 1994, 320 с.

Гораздо серьёзнее другое обстоятельство. В первой главе Сергей Рязанцев почему-то делает вид, что он первооткрыватель (в России) исследования проблемы смерти как таковой и её восприятия социумом: "К сожалению, до сих пор у нас не выпущено ни одной книги по танатологии в её широком понимании. Собрав крупицы сведений из разных областей знания - медицины, биологии, физиологии, истории, археологии, этнографии, филологии, - я попытался восполнить этот пробел" (стр. 9). Автор либо удручающе не в курсе, либо откровенно лукавит, либо же его книга издавалась так долго, что в итоге позволила нам сделать два первых предположения. А сделали мы их потому, что культовая работа Филиппа Арьеса "Человек перед лицом смерти" была издана у нас в 1992, и по роду своих занятий и интересов Рязанцев должен был знать об этом событии (он, кстати, упоминает Ф. Арьеса - стр. 7). Да и о том, что такое "собирать по крупицам", мы имеем представление. Как бы там ни было, даже без всех этих подозрений "Философия смерти" явно не заслуживает титула основополагающего труда по танатологии в России, как на это негласно и, быть может, весьма скромно претендует автор. Это скорее компиляторская работа, разбавленная поучительными историями и умозаключениями из богатого авторского жизненного опыта.

Мы, конечно, не собираемся умалять заслуги Сергея Рязанцева как одного из отечественных первопроходцев в вопросе философии смерти, но то, как он это сделал, нам не очень нравится. Вообще, если вдуматься, хирург (это основная профессия автора) - не самое подходящее занятие для философствований о смерти. Оно, конечно, всякому интересно, что "там", но, задумайтесь, как это выглядит со стороны: врач, который должен ставить людей на ноги, пишет для них книжки о смерти. Наверное, автору нужно остановить свой выбор на чём-то одном. Тем более, что профессиональная борьба со смертью накладывает не самый лучший отпечаток на исследование этой самой смерти: свою работу Рязанцев "начал за здравие, а закончил за упокой". Т. е. наоборот: смерть у него царствует вначале, а в конце его занимают исключительно проблемы жизни (главы "Мафусаилов век", "В поисках эликсира бессмертия", "Переселение душ", "Елисейские поля и райские сады Эдема"). "Философия смерти" большей частью просто не выдерживает тему.

Хотя, не спорим, по некоторым главам (в первую очередь глава XV - "Искусство эпитафии", потом глава XIII - "Смиренное кладбище", частично глава XVII - "Проклятие фараонов", и ещё несколько) труд Рязанцева можно приравнять, точнее, сопоставить с "Человеком перед лицом смерти" - в них автор выступает как подлинный исследователь: он изучает документы, осматривает кладбища, анализирует всевозможную информацию с исторической, археологической, топонимической и т. д. точек зрения. Строго говоря, эти эпизоды и являются единственными танатологическими во всей книге, и для того, чтобы совершить реальный вклад в отечественную танатологию, Рязанцеву следовало бы работать только в этом русле, а не разбавлять в чудовищных пропорциях свою книгу выдержками из других трудов, а то и вовсе сомнительного толка газет (из-за этого даже задумываешься, стоит ли относить к достоинствам книги то обстоятельство, что она содержит множество неизвестных деталей всевозможных широко известных событий).

В любом случае называть эту книгу "Философией смерти" не стоило ни при каких обстоятельствах. Чего-чего, а философии здесь меньше всего. Даже цитат из философов у Рязанцева - раз, два и обчёлся, - по сути всё ограничивается знаменитым изречением Сократа из платоновской "Апологии Сократа", ведь по автору его смерть "на многие столетия предопределила отношение к смерти мыслителей древности" (стр. 7). Рязанцев, определённо, слаб в области философии и родственных ей областях, он не приводит известных суждений о смерти (того же Шопенгауэра хотя бы), нередко откровенно смазывается: "Если смерть так страшна для Фрейда, что тогда говорить о его учениках?" (стр. 6). Позвольте, а Юнг? С его психологическим комментарием к Тибетской Книге Мёртвых, ставшим уже классикой?

Примеры же "дофилософского" оформления мыслей о смерти - т. е. мифы - Рязанцев цитирует обильно, но нельзя избавиться от ощущения, что делает он это исключительно из вежливости. И чтобы объём книги увеличить. В этой связи стоит привести одну наиболее показательную фразу: "Конечно же, полностью доверять мифам и сказаниям нельзя. Чтобы окончательно прояснить вопрос о максимальной продолжительности жизни, обратимся к наиболее авторитетному изданию по статистике - Книге рекордов Гиннеса" (стр. 231). Вот именно, для "философии" эта работа слишком уж переполнена статистикой. Слишком.

При этом в подаче, например, исторических материалов нет никакой системы - они предлагаются не в хронологическом порядке, а в каком-то квазипорядке "что под рукой". Плюс балансирование на грани "желтизны", о чём мы уже говорили. В наибольшей степени народно-познавательное (в лучшем случае - научно-популярное) направление книги демонстрирует IX глава "Мумия в мавзолее". Такие тексты, знаете ли, в "московских комсомольцах" печатают - чтобы обыватели читали их и пёрлись от того, какие они (обыватели) теперь образованные, продвинутые и в курсе всех "кремлёвских тайн".

Примеры в подтверждение теорий (как своих, так и чужих) Рязанцев, как и следовало ожидать, приводит явно не равноценные. Например, в IV главе "Опыт смерти" он непринуждённо уравнивает полотно Босха "Эмпиреи" и кинофильм Эльдара Рязанова "Забытая мелодия для флейты" (стр. 28). С одной стороны, конечно, почему бы и нет? У одного - картина, у второго - кинокартина. Но дело в том, что во времена Босха сведения о тёмном туннеле с ярким светом в конце как о постмортем видении были уделом лишь мистиков и эзотериков, Рязанов же мог почерпнуть эти сведения из любого издания.

Кстати, анализ автором этого "постмортем феномена" однозначно определяет направленность всей книги: "большинство из описанных феноменов вполне можно интерпретировать в рамках известных биологических явлений" (стр. 32). И хотя проделывает он это совершенно ненавязчиво, но, тем не менее, всё ясно - бред эти ваши религии и мифы. Нет ничего удивительного в том, что вину за то, что человек боится смерти, автор возлагает на религию, демонстрируя таким образом своё советское образование и формирование. Равно как и свою несостоятельность в религиозных и околорелигиозных вопросах. Например, распространённое в настоящее время определение смерти человека как смерть мозга по Рязанцеву происходит "скорее из области метафизики" (стр. 12). "Метафизика" для него - то, что непонятно, вне логики и т. д.

В своей страсти объяснить всё языком науки Рязанцев посягает даже на библейские чудеса - в частности, на оживление мёртвых. Процитировав Ветхий Завет (IV Царств 4, 32-37), он констатирует: "Действия пророка Елисея здесь напоминают оказание первой медицинской помощи находящимся в глубоком обмороке или летаргии" (стр. 48). Буддистским монахам, чьи мумифицированные тела являются предметами религиозного культа, автор тоже поблажек не делает: никакого чуда не произошло, святость здесь ни причём, "гораздо более важную роль в процессах мумификации сыграло стодневное голодание, способствовавшее полному обезвоживанию организма" (стр. 90). Что уж там говорить о покоящихся в пещерах Киево-Печерской Лавры нетленных останках русских монахов, большинство из которых благодаря этой нетленности было причислено православной церковью к лику святых: "Мумификации способствовал особый сухой микроклимат подземных переходов" (стр. 95).

Другой библейский рассказ - о беседе первого царя израильтян Саула с духом умершего пророка Самуила (I Царств 28, 3-20) - объясняется Рязанцевым не чем иным, как чревовещанием (стр. 221). Вообще, в XIX главе "Голоса из загробного мира" окончательно укрепляешься во мнении, что цель автора - не исследование феномена смерти, но разоблачение всевозможных "ненаучных феноменов". В неком подобии объективности, правда, ему не откажешь: "Итак, нам остаётся признать, что воскрешение Лазаря нельзя объяснить с точки зрения науки и следует отнести к чудесам" (стр. 51), - говорит он с плохо скрытым сожалением.

Но в целом исследовательский дух работы слабо прикрывает классический советский атеизм и опять же классическое советское преклонение перед наукой. Иногда даже складывается впечатление, что Рязанцев склонен верить всему, что исходит из уст учёных, какими бы дикими не звучали их теории (например, теория мирового лептонного газа - стр. 37). Если бы автор был верующим или религиозным человеком, из-под его пера вышел бы, скорее всего, квазинаучный бред типа "Физики веры".

Кроме того, для настоящего исследователя автор часто даёт выход своим эмоциям. И если одни эпизоды ещё можно понять и принять, например, замечание о состоянии кладбищ в Санкт-Петербурге: "Потрясают масштабы варварской деятельности гробозоров [кладбищенских воров] - в городе не сохранилось практически ни одной мало-мальски богатой необобранной могилы" (стр. 203), то другие явно не следовало бы выносить на люди. Развенчивая миф о начале Великой Отечественной войны якобы из-за вскрытия могилы Тамерлана, он пишет, что неизбежность войны чувствовалась многими, "за исключением самовлюблённого грузинского маньяка, вершившего судьбы нашей страны" (стр. 192).

О несистематичности и какой-то выборочности сведений, которыми наполнена "Философия смерти", мы уже упоминали. В этой связи замечание Рязанцева о некрофилах тоже показательно: культовая по этой теме работа Эриха Фромма "Адольф Гитлер - клинический случай некрофилии" (М.: ВЫСШАЯ ШКОЛА, 143 с.) вышла у нас в 1992, но Рязанцев либо не знал о ней, либо просто побоялся вникать в подробности некрофильского бытия, ограничившись одной "желтопресенной" историей и одним отрывком из сатирического романа (стр. 204-206), тогда как у Фромма и примеров больше, да и серьёзнее они.

Кстати, в XXI главе "В поисках бессмертия" Рязанцев делает следующий прогноз: "Возможно, в будущем учёные смогут сконструировать искусственное тело для головного мозга, хранителя личности. Это будет киборг-робот с мозгом человека. Таким образом, возможно достижение бессмертия за счёт потери своего тела" (стр. 271). И хотя автор прикрывается подобающими ситуации расхожими формулировками ("Готово ли психологически человечество к подобным опытам? А готовы ли вы лично?"), один только факт выдвижения подобной "безумной идеи" дал бы возможность Фромму записать Рязанцева в отъявленные некрофилы (психоаналитик распространял понятие некрофилии гораздо дальше простого сексуального извращения). Позже Рязанцев чуть ли не с восторгом пишет о клонировании, хотя и не употребляет этот термин (стр. 271-273). Ну, "Физику веры" мы уже упоминали.

Стюарт Хоум
"Встан(в)ь перед Христом и убей любовь"
М.: АСТ / ЕРМАК, 2004, 240 с.

Взяв в руки книгу Хоума, всегда ожидаешь чего-то безумного. Собственно, его и получаешь - безумие в чистом виде. Это даже не "альтернатива" и не "контркультура", это ГИПЕРантикультура, тотальный, абсолютный, ужасно забавный и при этом до боли жестокий стёб над жизнью. Реальность, которую Хоум создаёт в своих текстах - это реальность свободного террора, перехлёстывающегося не только за рамки привычного общественного порядка, но и порядка как такового. Это пир вырвавшихся на свободу демонов вдохновения. При этом книги его, изобилующие сценами секса и насилия (как и в "Отсосе", во "Встан(в)ь перед Христом…" подобные сцены, до тошноты одинаковые, повторяются в среднем через каждые две-три страницы), выгодно отличаются от поделок вроде "Ложи чернокнижников" Роберта Ирвина. Потому что Хоум ни на что не претендует, хотя эта его работа и может служить оккультной картой Лондона или пособием для начинающих руководителей сатанинских сект… Он просто пишет - талантливо и местами даже гениально.

"Я не хочу убивать ребёнка, - рыдал я, пока меня пристёгивали ремнями к операционному столу. - Почему я должен его зарезать?" (стр. 5, 54, 124, 237) - столько номеров страниц к цитате указано неслучайно. Хоум и здесь использует свой фирменный приём - повторы. Его роман - как бесконечная песенка про попа, который убил свою собаку - начинается с середины сюжета, повторяет его несколько раз с небольшими вариациями, после чего обрывается вновь где-то на середине - ни начала, ни конца. Вся книга - замкнутая в кольцо Мёбиуса бесконечность… или заевшая пластинка. При этом читается всё на одном дыхании, и как-то даже в голову не приходит, что читаешь одно и то же - всё равно интересно. А сюжет… Некий психиатр решает принести в жертву собственную дочь, дабы она возродилась в мире духов - с этой целью он при помощи гипноза вкладывает в сознание главного героя сущность мага и оккультиста Эдварда Келли (те, кто читал "Ангел Западного Окна" Майринка, не удивятся выбору этого персонажа, хотя Бартлет Грин, несомненно, подошёл бы больше). После чего, собственно, всё превращается в дикую мешанину оккультных и псевдооккультных рассуждений, секса, жестокости, стёба и просто дикого бреда.

Приведённая цитата - по сути дела элементарная единица романа. Это повторяется из раза в раз - здравые и глубокие суждения, совершенно не свойственные тому же Ирвину Уэлшу и даже Чаку Паланику, перемежаются откровенным pulp, который под конец всё же начинает немного надоедать (ну хоть бы через каждые пять страниц вставлял он, что ли…), но общего впечатления, повторюсь, вовсе не портит. Возможно, большинство читателей именно это в творчестве Хоума и любят. Впрочем, мне трудно представить себе это, так как секс описан настолько… прямо скажем, невозбуждающе и механистически, что под конец на такие слова как "член" и "пизда" вообще перестаёшь реагировать. Ну, "член", ну, "пизда", а главное, что "Непосвящённые часто принимают проявления Истинного Знания за опасную психическую болезнь" (стр. 38). И кто после этого посмеет заявить, что сие написал не гений, не титан анти-мысли? Я, впрочем, тотчас в силу гадостности характера попробовала мысленно подсчитать, сколько раз самого Хоума называли "психом" не только обыкновенные обыватели, но и его собратья по творчеству. Много, должно быть… За это я его и люблю.

Литературный жанр, в котором творит писатель, по-прежнему трудноопределим: наверное, это всё же психогеографический фантасмагорический антиутопический… реализм. В общем, чёрт его знает, что это такое. Хоум заставляет читателя либо чувствовать полным идиотом себя, либо самого автора, причём делает это с каким-то извращённым удовольствием. Если сравнивать "Встан(в)ь перед Христом…" с "Отсосом", то это всё же более добрая книга - пусть в ней больше крови и является она, по сути дела, описанием жизни несколько тронутого умом сатаниста, в ней юмор остаётся юмором, хотя и довольно едким, но не перерастает в грубое и обречённое глумление над человеческим ничтожеством.

Конечно, можно на это посмотреть и с другой стороны: автору так надоели люди, что он махнул рукой на их перевоспитание и пинает кретинов, вступающих в секты (в "Отсосе" он пинал кретинов, вступающих в политические партии), как бы между делом. Он не ломает им руки и ноги и не проламывает головы, а главный герой, безжалостный убийца и великий маг (или наоборот), делает даже попытки избежать убийства девушки. Удаётся ему это или нет, понять довольно сложно, потому что его свихнутый разум путает не только собственные, но и чужие имена, и порой не совсем ясно, убивает ли он из главы в главу одну и ту же девушку, вырывая у неё внутренности и расчленяя тело, или разных, или вообще никого не убивает, а всё это только видится ему в какой-то наркотической галлюцинации.

Том Вэйг
"Телемечтатели. Фракция Красной Армии. 1963-1993"
Гродно: ГОУПП ГРОДНЕНСКАЯ ТИПОГРАФИЯ, 2004, 128 с.

Несмотря на то, что все выходные данные, долженствующие быть указанными на издании, в этой книге приведены, её следует отнести к разряду самиздата. Вот этот Олег Сивко, который объявлен переводчиком и ответственным за выпуск и издал, "приклеившись" к гродненской типографии (мы уж и забыли, когда держали в руках белорусские книги). Судя по небольшому вступлению А. И. (наверное, это всё тот же Олег Сивко), стимулом к изданию этой книжки на русском языке послужило разочарование в современных леваках и их "деятельности": "создаётся впечатление, что всех левых накормили общеобязательными общеуспокоительными дозами" (стр. 7). Если оглянуться на то, что происходило в 70-е (а тем более в 1894-1917), то это действительно так, хотя всё же нельзя сбрасывать со счетов периодически появляющихся левых радикалов со вполне даже реальными терактами (например, действовавшие у нас в конце 90-х связанные между собой "Новая Революционная Альтернатива", "Революционный Коммунистический Союз Молодежи" и "Реввоенсовет" во главе со скандальным Игорем Губкиным). Недоволен ли издатель тем, что сегодня только исламский фундаментализм "бросает историческому и политическому порядку вызов в наиболее чистом виде" (стр. 8), или, наоборот, доволен - непонятно. По крайней мере он (издатель) на многое не претендует: "Вряд ли подобные хроники дадут целостное представление об истории РАФ, но читающий явно поймёт, стоит ли ему этим интересоваться глубже или же этого будет достаточно" (стр. 8).

Структура и манера текста "Телемечтателей" очень напоминает интернетовскую - строгая хронология с едва заметным намёком на литературную обработку. Всё чётко и ничего лишнего. Благодаря этой детальной хронологии создатель сайта Баадер-Майнхоф.com называет эту книгу "бесценной". И в то же время "потешной". Ему виднее. Хотя и так можно предположить, что в "Телемечтателях" дело нечисто: свою книгу Том Вэйг (Tom Vague) написал, основываясь на других книгах ("Группа Баадера-Майнхоф" Стефана Ауста и "Дети Гитлера" Джилиан Беккер), а вовсе не на собственных исследованиях и розысках. Кроме того, судя по остальным книгам, как исследователь Вэйг специализируется на британском анархистском движении, и о немцах написал, так сказать, заодно. Вполне возможно, что для специалиста по рафовцам (во всяком случае, создатель посвящённого им сайта должен быть именно таким) написанная методом пересказа книга и показалась "потешной".

Тем не менее, по уму эту книгу следует читать до более детализированных исследований типа работы Герда Кёнена. Собственно, на фоне "Телемечтателей" "Немецкий терроризм: начало спектакля" только поднимается в цене - это полноценное глубокое исследование, может быть, не "открывающее Америку", но по крайней мере расставляющее всё по своим местам. В частности, в книге Вэйга конфликт между Ульрикой Майнхоф и Гудрун Энслин упоминается, но его причин не объясняется, и вообще роль Энслин в деятельности RAF явно занижена (в то время как нерадивость Майнхоф всё же отмечена - стр. 29). Бернвард Веспер в "Телемечтателях" вообще не упоминается, что, конечно, несправедливо. Про психологические портреты террористов вообще приходится молчать.

С другой стороны, при всей детальности своего исследования Кёнен почему-то нигде не упоминает такие мелкие, но весьма интригующие факты, что Энслин - потомок Гегеля ("Телемечтатели", стр. 14), что, скрываясь от правосудия, Баадер, Энслин и Пролл проживали в Париже в квартире Реджи Дебре, французского журналиста и соратника Че Гевары, отбывающего тридцатилетний срок в Боливии после смерти Че (стр. 19), что своё первое оружие рафовцы (точнее, пре-рафовцы) купили у членов неонацистской группировки (стр. 23) и т. д. Может быть, конечно, Кёнен посчитал эти факты "жёлтыми", но сделку с нацистами он мог бы и оговорить - она пришлась бы полностью по теме его книги.

Читая о подвигах рафовцев (к слову: подлинным RAF мы считаем группировку Баадер-Энслин-Майнхоф и т. д., RAF же "второго поколения" и тем более "третьего" мы принимаем постольку, поскольку), нельзя не поражаться тому, насколько необразованными по части проведения акций были террористы тех лет. Оно, конечно, понятно, у современных террористов и опыт богатейший, и методики разработаны будьте-нате, что и позволяет им проводить теракты, по сравнению с которыми "красноармейцы" просто баловались. Но всё же нельзя было проводить настолько необдуманные акции и так издеваться, называя вещи своими именами, над конспирацией (самый яркий пример - стр. 31), и потом, если уж у некоторых рафовцев были связи с криминальным миром (стр. 23), то можно было бы и запастись инструкциями. Даже курс обучения в иорданском тренировочном лагере Аль Фата Организации Освобождения Палестины в корне не переменил ситуации.

Плюсом этой книги, помимо подробной хронологии RAF, является и то, что в ней приводится знаменитая "Концепция городской герильи" (стр. 30, 32, 34), написанная Майнхоф - первое коммюнике террористической группировки, в котором она впервые выступает под названием RAF (апрель 1971). Кроме несомненной важности этого партизанского документа, он представляет ценность и рядом практических замечаний, например, следующим: "Мы поняли, что невозможно совмещать легальную и нелегальную деятельность" (стр. 34). То, что Эндрю Макдоналд свою Организацию построил именно на совмещении легальной и нелегальной деятельности, лишний раз указывает на то, что по части практики ультраправые группировки значительно уступают левацким.

Ещё одно практическое замечание: хроника деятельности RAF так и кишит всякими стукачами, доносчиками и предателями. Это, конечно, с позиций террористов можно употреблять такое некорректное понятие, как "стукач". А с позиции общества этот "стукач" не кто иной, как "добропорядочный гражданин", "проявивший бдительность". Но, как его ни называй, учитывать его необходимо, и в этой связи пример стоит брать всё-таки не с немцев, а с французов: "Французская полиция заявляет, что «Прямое действие» [«Action Directe» - левацкая террористическая организация, вдохновлённая RAF] сложно выследить, «потому что они никому не доверяют, живут своей жизнью и планируют свои нападения столь долго, сколько это необходимо»" (стр. 117). Вот это настоящая террористская тактика. Рафовцы же, если честно, частенько просто работали на публику.

Читая книгу Вэйга, можно неоднократно убедиться в том, что по части террористической деятельности он вовсе не дока. Даже как исследователь. Например, рассказ о налёте на конференцию ОПЕК бойцами Организации Освобождения Палестины во главе с Ильичом Рамиресом Вэйг завершает так: "Карлос бесследно исчезает … , навсегда вписав своё имя в анналы террористического фольклора, так больше никогда и не объявившись (несмотря на фантазии Фредерика Форсайта и Дэвида Яллопа)" (стр. 77). Да, эта акция действительно была "звёздным часом" (стр. 76) Шакала, как говорит Вэйг, но она была вовсе не последней операцией, в которой участвовал Ильич. С Форсайтом Вэйг вообще всё напутал: это Ильич Рамирес взял себе имя по "Дню Шакала" Форсайта, а не Форсайт написал книгу про Ильича Рамиреса. С Дэвидом Яллопом дело, очевидно, обстоит так: зная о скандальности книг Яллопа (у нас этот английский писатель-журналист известен по книге "Именем Божьим", в которой утверждается, что Папа римский Иоанн Павел I умер не своей смертью, но был убит "мафиозными кругами Ватикана"), Вэйг усомнился в правдивости его книги "Слежение за Шакалом: поиски Карлоса, самого разыскиваемого в мире человека" ("Tracking the Jackal: The Search for Carlos, the World's Most Wanted Man"), которая также выходила под названием "На край земли: охота на Шакала" ("To the Ends of the Earth: the Hunt for the Jackal"). Может быть, Яллоп действительно что-то "насочинял" в своей книге - от скандалов всё-таки трудно ожидать объективности, но "бесследное исчезновение" и Фредерик Форсайт - для Вэйга как исследователя это непростительные ляпы.

Так или иначе, оценив по достоинству талант Вэйга, немец действительно мог обозвать его книгу "потешной". Впрочем, хотя эта характеристика относится исключительно к её манере написания, забавные эпизоды в ней действительно есть. Например, эпизод установления личностей рафовцев на суде (стр. 72-74). Как известно, обязательный судейский бюрократизм и немецкая педантичность способны и повеселить: "Судья Принцинг: Фрау Майнхоф, я слышал, вы назвали меня задницей. Майнхоф: Наверное, вы занесёте это в протокол. Принцинг (посовещавшись с коллегами): Обвиняемая удаляется из зала суда до окончания сегодняшних слушаний за оскорбление председательствующего судьи словами «Ты, задница»" (стр. 72); "Принцинг: Вы [Энслин] выразили неуважение к суду. Как я понял, вы назвали меня старой свиньёй; я правильно расслышал? Я хотел бы убедиться, что это так. А вы, герр Баадер, назвали меня фашистской задницей" (стр. 74).

Ещё один эпизод, при желании способный быть оцененный как "забавный". Когда был похищен исполнительный директор компании "Даймлер-Бенц" Ганс-Мартин Шляйер и "красноармейцы" ("второго поколения") диктовали свои условия, районы Кёльна прочёсывали фургоны спецслужб, снабжённые реагирующими на телевизоры детекторами (рафовцы требовали показать в конкретное время по телевидению вылет освобождённых в обмен на Шляйера заключённых). Почему спецслужбы проводили именно такую операцию? Потому что так посоветовал ясновидящий (стр. 91). Определённо, далеко не один полицейский ломал в это время голову над вопросом "как до этого дошло?" - как в своё время в аналогичной ситуации это делал Вальтер Шелленберг.

С последним абзацем рецензии мы поступим так же, как и в случае книги Герда Кёнена. "Антиимпериалистическая борьба и сексуальная революция идут рука об руку. Стрельба и секс - одно и то же" (стр. 27), - Баадер. Нетрудно догадаться, кто мог бы произнести точь-в-точь такие же слова, только вместо "антиимпериалистической борьбы" он сказал бы, например, "борьба с истеблишментом". Разумеется - Чарли Мэнсон. Кстати, как и Мэнсон с Семьёй, рафовцы неплохо побузили в тюрьме. Хотя приходилось им гораздо тяжелее - это да. /Серж Властьев/ К содержанию

С жизнью по книгам

2005

WWW.NORK.RU