О добром и вечном, 2006

"Последний проклятый поэт: Джим Дуглас Моррисон"
Составители: Андрей Матвеев, Денис Борисов
Е.: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА, 2005, 288 с.

Шикарное, конечно, издание - нечего сказать. Думается, любой престарелый битломан возрадовался бы, если бы его несравненным THE BEATLES посвятили такой нестандартный по формату, переполненный фотографиями сборник в жёстком переплёте. Но не всё же ливерпульцев чествовать, тем более, наберётся не так уж и мало людей, для которых творчество и шаманство Джима Моррисона и THE DOORS представляются гораздо более близкими и тем более интересными. Хотя, "Последнего проклятого поэта" будет приятно изучить и людям, которым просто нравится THE DOORS.

Первый из представленных в хронологическом порядке циклов произведений Моррисона - "Владыки". Когда его читаешь, тебя неотступно преследует ощущение, что это просто-напросто вырванный из записной книжки рабочий материал (отдельные мысли по определённым темам, замечания об увиденном и т. д.) к какому-нибудь сценарию, эссе или рассказу, перемешанный с укурочным и кислотным "бредом". Многое из прочитанного без контекста совершенно непонятно - и эту бессвязность редко когда можно списать на кислотный трип. В итоге складывается стойкое ощущение, что выносить такое на люди было не очень разумно. Потом (когда начнёшь читать вошедший в сборник критический материал) с удивлением узнаёшь, что это всё же стихи. В прозе.

Впрочем, и без этого объяснения нельзя пройти мимо того факта, что во "Владыках" проскакивают действительно чего-то стоящие мысли. Особого внимания и интереса заслуживают реплики о кино, больше всего впечатляют следующие: "Зрители фильма - молчаливые вампиры" (стр. 53); "Притягательность кино коренится в страхе смерти" (стр. 54); "Неверно полагать, как это делают некоторые, что кино принадлежит женщинам. Кино создаётся мужчинами для утешения мужчин" (стр. 54); "Зритель - это умирающее животное" (стр. 56).

Также оригинальны и порой удивительно точны замечания об алхимии: "Алхимия - эротическая наука, занятая потаёнными аспектами реальности, нацеленная на очищение и трансформацию всего бытия. Это отнюдь не значит, что она забывает о материальных операциях. Мастер осуществляет как мистическую, так и физическую работу" (стр. 58). В итоге, правда, Моррисон посредством не иначе как кислотно-космического мироощущения сближает кино и алхимию: "Кинорежиссура, наследница алхимии, последняя из эротических наук" (стр. 59).

Следующие далее циклы и поэмы являются уже нормальными стихами. "Нормальными" - в смысле наличия рифмы, ритма, певучести и т. д., а не в смысле их содержания. Оценивать их каждый будет по-разному - в соответствии ли со своим поэтическим вкусом, по своему ли знакомству с тем, о чём повествуют стихи, или же из притягательности содержащейся в них нарко- и квазинаркофилософии, и т. д., и т. п. В качестве своеобразного среднего арифметического к подборке возможных оценок заметим, что, читая стихи Моррисона, совершенно не разочаровываешься в легенде - именно такого от Джима Моррисона и ждёшь: непонятного, затягивающего, потустороннего.

Впечатляющих цитат из него можно привести великое множество, поэтому мы ничего приводить не будем. Впрочем, самое злое (точнее, разозлённое) стихотворение Моррисона всё же процитируем, причём полностью. Это "Проклятья и Заклинания" из "Начитки в Виллидже": "Уродливые выродки с наживками-головами // я жду, когда один из вас, наконец, восстанет // титькастые и тучные тупые педерасты // садовые кабанчики, влагалищ ветераны // изящные липовые святые // дерьмовые вояки и эгоисты // чиновники с наклонностями садомазохистов // вы, неудачники с поджатыми губами // и похотливые торговцы женской плотью // мои воинственные франты // весь странный орден чокнутых чудовищ // жадно лакающих древесный спирт // Мы приглашаем вас на наше Шествие" (стр. 133). У Алины Витухновской есть стихотворение в таком духе (только поубойнее и погрубее) - не знаем, как называется, но первая строчка в нём "Война - это я".

Следующее после стихов произведение Моррисона в прозе - это киносценарий "Автостопщик". Сегодня, при таком-то развитии с одновременным изнашиванием "дорожного кино" (а "Hitch-hiker" - классическое road movie, эдакая хорошо просеянная через сито смесь "Попутчика" и, простите, "Бумера", с несколько запредельным финалом, как если бы Линч вдруг стал романтиком), эта короткометражка выглядела бы банально, но в те времена могла бы быть и крутой вещью.

Далее в сборнике следует раздел интервью. Определённо, беседа с Лизи Джеймс - самая лучшая. В ней личность Моррисона отражена лучше всего, здесь он не выглядит всего лишь рок-музыкантом (как в предыдущих интервью), пускай и нетипичным, пускай и с ворохом ценных идей, но всё же - рок-музыкантом. Здесь он представляется действительно как человек не от мира сего, а в некотором смысле и как пророк. Хотя его самая пророческая фраза содержится всё же в интересном, но неуместно забавном интервью Джону Карпентеру: "Если когда-нибудь случится то, о чём я думаю, - наступит конец" (стр. 189).

Автоинтервью, которое открывает этот раздел, больше напоминает какую-то объяснительную, написанную в состоянии накатывающей усталости. Словно автору не хочется ничего говорить, но по какой-то причине он должен это делать. Зато финал автоинтервью отменен: "Поймите, подлинная поэзия не несёт никакой информации, она просто перебирает различные возможности, одну за другой. Открывает все двери. Ты можешь войти в любую, если она тебя устраивает. Вот почему поэзия так сильно меня притягивает, - потому что в ней содержится вечность. Покуда существуют люди, они будут помнить слова и сочетания слов. Ничто, кроме поэзии и песен, не сможет пережить всемирную катастрофу. Никто не в состоянии запомнить целый роман. Никто не может полностью пересказать фильм, исчерпывающе описать скульптуру или картину, но покуда земля населена людьми, песни и поэзия продолжат жить. Если у моей поэзии и есть какая-то цель - то это освободить людей от ограниченности их восприятия и чувств" (стр. 186).

Монография Уильяма Кука "Серьёзный ли поэт Джим Моррисон?" из последнего раздела книги "Статьи и эссе" настолько детально и обстоятельно разбирает творчество Моррисона, что, право, становится даже как-то неудобно за поверхностность своей оценки стихов Джима. Может, конечно, он и сам не подозревал, что кроется в его стихах (ведь это так типично для поэтов), а, может, подозревал, и ещё как подозревал. Его ранняя смерть - свидетельство в пользу второго, добровольно ли он переступил последнюю черту, или "случайно". Чёрт разберёт этих проклятых поэтов.

Да, нам всё же непонятно, кто первым назвал Моррисона "последним проклятым поэтом" - составители лишь указывают на это обстоятельство (стр. 284), никого не цитируя и ни на кого не ссылаясь. Мы вовсе не отрицаем право Моррисона на этот действительно почётный титул: его поэма "Праздник в честь ящерицы" - настоящее произведение настоящего проклятого поэта, так же, как и "Тихий парад". Просто дело в том, что судя даже по содержанию рецензируемой книги, большинство воспринимает Джима Моррисона лишь как певца THE DOORS, оценивая его стихи не как поэзию, но как само собой разумеющуюся писанину автора текстов рок-группы. Моррисон так и остался поэтом лишь для немногих, что уж там говорить о серьёзной оценке его творчества: тот же Уильям Кук - всего лишь маргинал, к тому же из Новой Зеландии, авторов откуда никогда не воспринимали серьёзно ни в Америке, ни в Европе.

Тем не менее мы несколько разовьём отдельные мысли Уильяма Кука, совершив этим свой скромный вклад в дело "проклятия" Моррисона как поэта. В одном месте Кук пишет: "Острая наблюдательность чужака позволяет ему [Моррисону] создавать убедительные образы странных приграничных городков и пейзажей" (стр. 233). Понятие "чужак" в применении к Моррисону несёт не только ту нагрузку, что он был чужим в незнакомых ему местах. Он чужой вообще. А "Чужой" - это, пожалуй, одна из главных черт проклятого поэта. Во "Владыках", бичуя в абстрактной и наркобредовой манере современный мир, Джим пишет: "«Чужак» воспринимался в древних обществах как величайшая опасность" (стр. 57), - фраза словно откуда-то вырвана и наобум вставлена в общий текст. Моррисон и воспринимался "как величайшая опасность" - только в современном обществе: затаскали ведь парня по судам.

Теперь о переводе. Если честно, переводные стихи в том виде, в котором они представлены в сборнике, лично нами воспринимаются с недоверием. Кто такой Джим Моррисон - мы знаем, а кто эти переводчики - не знаем. Так почему мы должны верить их переводу? Почему читателям не оставляют возможности для исследований, что именно хотел сказать Моррисон? Разумнее на наш взгляд было бы поступить так, как сделали РИПОЛ-КЛАССИК, когда в 1998 издали проклятых поэтов (Бодлера одним томом, а Верлена, Рембо и Малларме - вторым), не только приведя переводы французов известными отечественными поэтами, но и сопроводив их другими, малоизвестными версиями. Или как СИМПОЗИУМ, в том же году издавшие стихи По - параллельно с оригиналом. Плюс по несколько версий перевода каждого произведения. Кто спорит, в случае Моррисона несколько версий к каждому стихотворению наскрести не удалось бы, но оригинал-то можно было бы привести.

Вообще, именно в таком духе и выдержана вторая половина названия сборника ("последнего проклятого поэта" мы уже обсудили): когда Моррисон получил первые экземпляры своей книги "«Владыки» и «Новые твари»", он был "расстроен тем, что вместо «Джеймс Дуглас Моррисон»на обложке [было] написано просто «Джим Моррисон»" (стр. 27). Его понять можно: Джим Моррисон - это просто рок-музыкант, тогда как Джеймс Дуглас Моррисон - это поэт. На обложке же издания УЛЬТРА.КУЛЬТУРЫ значится: Джим Дуглас Моррисон.

Создатели сборника словно усомнились, что народ примет проклятого поэта Джима Дугласа Моррисона, и, начиная с обложки, постоянно напоминают читателям, что это "тот самый Джим из THE DOORS". А могли бы сразу кардинально разделить проклятого поэта и простого рок-музыканта. Ведь Моррисон, хоть и значил для группы очень и очень много, но всё же не абсолютно всё, - в этой связи Роберт Шекли (который открыл сборник, думается, потому что он Роберт Шекли, а не потому что его эссе-письмо действительно глубоко и всё расставляет по своим местам) высказал одну весьма здравую мысль: "Эта песня [«Light My Fire»] не была бы такой запоминающейся, если бы не длинная клавишная интерлюдия Рэя Манзерика [Рэя Манзарека]" (стр. 16).

Заявление составителей о виде книги немного обескураживает: "Прекрасно понимая, что сделать действительно полный и академически комментированный свод всех стихов Джима Моррисона пока малореально…" (стр. 284), - почему же "малореально"? Надо было поработать, и всё. И что может быть более "академичным" в приложении к творчеству Моррисона, чем представленная в сборнике работа Уильяма Кука? "Влияние Рембо на Моррисона" Элизабеты Росино, хотя эта статья и несколько поверхностна, тоже отвечает поставленной цели. Такого "академизма" вполне достаточно, если уж испытывать в нём потребность.

Впрочем, чего можно ожидать от составителей, с упоением цитирующих в своём предисловии эпизод из "Армагеддона" Стивена Кинга, в котором появляется воскресший Джим Моррисон. Рассказанная гламурным бестселлеристом байка из американского предания подтолкнула их к неожиданному выводу: "…Стивен Кинг ничего не делает просто так, если он вставляет что-то в свои романы, то значит - это вполне может быть. Недаром Кинга именуют не просто автором крутых триллеров и ужастиков, но автором, который сам неоднократно общался с той стороной тьмы" (стр. 10). Если провинциально-рокерская доверчивость авторов, породившая благоговейный трепет перед Кингом, умиляет, то их восторги от процитированного эпизода озадачивают: у американцев принято встречать умерших знаменитостей на бензоколонках, и Моррисон - один из самых популярных персонажей в этом виде устного народного творчества. Ничего в этом плохого нет - какая нация, такой и фольклор, но странно, что Андрей Матвеев и Денис Борисов не знали об этом. На будущее, друзья: если понятие "проклятый поэт" для вас не только литературное клише, а действительно что-то значит, то книжку обласканного и облизанного всеми СМИ Стивена Кинга следует засунуть куда подальше. /Ник Фоменков/ К содержанию

P. S. Пара замечаний о временных пересечениях. В интервью Ховарду Смиту (ноябрь 1970) Моррисон обсуждает фильм "Беспечный ездок" (стр. 202, 207). Этот сразу же ставший культовым фильм (снят в 1969), называемый сегодня не иначе, как символом поколения шестидесятых, тогда был у всех на устах - в "Телемечтателях" (о деятельности RAF) мы находим коротенькое упоминание о том, что в ноябре 1969 Астрид Пролл (сестра Торвальда Пролла, соратника Баадера) "отправляется в Амстердам, чтобы купить фальшивые документы и посмотреть «Беспечный ездок»" (стр. 19). А "Страх и отвращение в Лас-Вегасе"? Уже недалеко от финала адвокат Гонзо, созерцая скопище провинциальных полицейских высших чинов, выглядящих как "банда пьяных фермеров свиноводов", восклицает: "Я видел этих подонков в «Беспечном ездоке», но не верил, что они существуют на самом деле" (стр. 237). Мелочь, конечно, но как знаменательно - одно время, одна культура, одни события, - но одни пишут музыку, а другие стреляют и взрывают. Третьи просто балдеют.

Также из представленного в сборнике материала нельзя понять, как именно Моррисон отнёсся к акции Мэнсона, - Уильям Кук, указавший на отголоски громких убийств в его творчестве (стр. 240), тоже не прояснил дело. Однако, судя по тому, что в сентябре 1969 (т. е. вскоре после убийств) Моррисон начал переписываться с практикующей колдуньей, а по совместительству редактором и критиком журнала "Jazz & Pop", которая в итоге стала его любовницей, а также потому, что из под пера Моррисона вышел упомянутый выше "Автостопщик", можно заключить, что что-то вроде понимания он проявил. По крайней мере точно не страх и отвращение.

"Культура времён Апокалипсиса"
Под редакцией Адама Парфрея
Е.: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА, 2005, 600 с.

Здесь, конечно, представлена не вся Культура Апокалипсиса - ведь в одной, пускай и такой пухлой книге нельзя разместить всё то, что родилось на свет благодаря слиянию творчества (куда, несомненно, стоит зачислять деятельность не только художественного плана) и ощущения (ясного или смутного, подло затаившегося в подсознании и оттуда действующего) приближающегося конца. В одной книге нельзя уместить даже то, что показало и описало бы всё когда либо выходившее на FERAL HOUSE Парфрея, настоящем издательстве Культуры Апокалипсиса. Но общее представление об этой самой культуре по рецензируемому сборнику получить можно.

По большому счёту в нём представлены две темы: заговор и порнография (причём по большей части детская). Все остальные являются их производными или смесью. Например: параноидальное мессианство - заговор, террористы - заговор, наркотики - тоже, в принципе, заговор (что есть дилерская сеть, как не объект внимания для конспирологов?), человекоподобные механизмы - заговор и порнография, гермафродиты - заговор и порнография и т. д. и т. п.

Разумеется, представленные материалы совершенно разные. Что-то вызывает лишь недоумённое пожатие плечами, а что-то… не оставляет равнодушным - скажем так. Много такого, что читаешь с более или менее вытаращенными глазами, а по завершении только и можешь пробормотать "да уж". Или "no comment". Но по одной из главных тем сборника сказать "no comment" лично нам не получается. Причисляя себя к эстетическим террористам, о которых говорит Парфрей (очерк "Эстетический терроризм", стр. 11), мы не принимаем сексуального (брутально порнографического) и физического насилия над детьми. Но не из этических соображений, а именно из эстетических. Мы это не отрицаем, но нам это не нравится, для нас это некрасиво. Как говаривал Леон: "Кроме женщин и детей", хотя насчёт первых он погорячился. Среди детей, конечно, тоже полно гадёнышей, но если с ними что-то и делать, то только классически душить в пелёнках - для их же блага. И для всеобщего.

С другой стороны, статья Криса Кэмпиона "Педофилия и нравственное благочестие" показывает, что только что изложенная позиция ("кроме детей", а не "душить в пелёнках") - результат идеологического и морального прессования человека на протяжении веков. Типа раньше, в Древней Греции, да и в Европе в славное Средневековье, сексуальные отношения взрослых мужчин с мальчиками были в порядке вещей (стр. 338). Это потом пошла гуманистическая пропаганда и т. д. А так - никакого извращения. Что вы! Но плотно нас, видать, запрессовали. Не можем мы понять страсть к мальчикам. В пелёнках душить - это да. Но не в попку и ротик трахать. У суфиев, кстати, почти такая же тема была - они всё "о, безбородый" стенали (т. е. мальчики у них постарше были). И ничего ведь, духовно возвышенными людьми были.

В общем, ладно, бог (или кто-то там ещё) с этими любителями детей, в конце концов, каждый сходит с ума по-своему. Но зарываться всё-таки не стоит. Например, Питер Сотос, издатель журнала "Pure" ("отксерокопированная пропаганда детских пыток, убийств и крайнего женоненавистничества", - стр. 16), считает "таких идиотов, как Чарльз Мэнсон и Эд Гейн … ужасно скучными и смехотворными, ибо они не имели ни малейшего понятия о том, чего же они на самом деле хотели" (стр. 20). Этот экстремист - явная жертва "комплекса крутости", для которого показателем "истинности" творца служит брутальность его акта. То, что извращенцы из его журнала превзошли Мэнсона, Гейна и многих других славных людей по жестокости и безбалконности, вовсе не означает, что те не знали, чего хотели. Скорее наоборот - большинство сегодняшних педофилов не знают, чего хотят.

Думаем, не ошибёмся, если заметим, что "Apocalypse Culture" FERAL HOUSE и, соответственно, "Культура времён Апокалипсиса" УЛЬТРА.КУЛЬТУРЫ стоят (умышлено или нет) на грани пропаганды педофилии, и можно только восхищаться теми деятелями, которые устроили слаженную истерию вокруг наркотических книг УЛЬТРА.КУЛЬТУРЫ, вокруг тех же "Скинов", а измазанных спермой и кровью "цветов жизни" как-то обошли молчанием. Или мы чего-то не понимаем.

"Малюсенькая пизда, прилагающаяся к малюсенькому ротику, и плоской плоти, растянутой на хрупких косточках, и румянцу, и играм, и слёзам, и глазкам" (стр. 352), - это снова Питер Сотос. Его "Прайм-тайм" - потрясающая вещь. Этого нельзя не признать. Питер настолько же талантлив, как писатель, насколько и испорчен, как homo sexualis. Хотя, нет, испорчен всё же больше, чем талантлив. "Кроме детей" - но мы внимательнейшим образом с изрядной долей отвращения прочитали этот очерк. И вам советуем.

С другой стороны (пора, наконец, вернуться к эстетическому терроризму), "Культура Апокалипсиса" может сослужить неплохую службу в качестве пропагандистского оружия, если кто-то захочет доказать своему знакомому тоталитарный характер рекламы и принудительный метод её действия (стр. 12, 25, 65, 449 и т. д.) - конспирологическая, кстати, тема. Первую фразу "Заговора хлопьев для завтрака против развивающегося разума" Мишелль Хэндельман и Монте Казаззы можно сделать эпиграфом ко всей книге: "Самый крупный заговор из всех - немногие осмеливаются признать его существование - состоит в том, что мы являемся жертвами своего рождения" (стр. 65). Если кто "по нулям" - сборник на многое откроет глаза. Но вот беда: того, кто сознательно берёт в руки эту книгу, убеждать не надо, а того, кого не мешало бы, тот, полистав её и просмотрев картинки, вряд ли будет её читать…

Материал о зомбировании двуногих потребителей (впрочем, они ведь только и могут быть, что двуногими - потребители-то) по шкале Рихтера можно смело поставить вслед за статьями о педофилии. Право, от "Высокотехнологичных маркетинговых исследований" Дэна Келли волосы встают дыбом ничуть не хуже, чем от изнасилованных и расчленённых детишек. Но вот что интересно: детей насиловали и убивали и на заре цивилизации, а в голову залезать и управлять человеческими потребностями - это только сейчас начали. Так в чём Апокалипсис заключается? Где он яснее проступает? Ответ, думается, очевиден.

Из общего контекста книги - из той части, которую можно определить конспирологической - совершенно выбивается статья Тима О'Нила "Кто правит миром?". В ней содержится анализ символизма Тайного Правителя и всего, связанного с этим понятием. Стандартный, в общем-то, набор фактов и параллелей из области мистики и конспирологии, который окончательно портится пошлой карикатурой (стр. 87), самой похабной во всём сборнике (честное слово). То же самое касается и "Истории мести и убийства в тайных обществах" этого же автора. Эти две и, в принципе (в принципе!), следующая статья "Призыв к хаосу" Джеймса Шелби Даунарда носят явный популистский характер, если термин популяризация применим к конспирологии. В этих работах прежде всего удивляет то, что американские конспирологи мало чем отличаются от наших патриотов-конспирологов, борцов с жидо-масонами, - только акценты немного по-другому расставлены. Хотя, не отрицаем, работа Даунарда носит весьма оригинальный характер и выгодно отличается от стандартных конспирологических изысков О'Нила. Жаль только, что при чтении второй статьи Даунарда в сборнике - "Америка, парад одержимых" - приходишь к выводу, что её автор действительно ненормальный. Однако, "Призыв к хаосу" действительно замечателен, здесь можно только согласиться с Адамом Парфреем: "Это самый примечательный образец конспирологических текстов, с которыми я когда-либо сталкивался. <…> Это больше, чем теория заговора, это произведение вдохновенного, параноидального сознания" (стр. 240). А вообще эти конспирологические статьи наводят на мысль, что не так уж всё и потеряно в Америке - если там появляются такие материалы.

Как это ни странно, серийные убийцы и террористы - истинные представители Культуры Апокалипсиса - в сборнике представлены "так себе". То ли приелись уже всем, то ли ещё что. Зато очерк Колина Уилсона "Странное преступление Иссея Сагавы" - один из самых лучших в сборнике. Иссеи Сагава - безобидный каннибал (действительно, поедание человеческой плоти - воплощение благородства по сравнению с накачиванием несмышлёнышей белой вязкой жидкостью), возможно, он стал бы потрясающим серийным убийцей, но его поймали после дегустации первой же жертвы. Знаток Уилсон действительно исследует анормальность - исследует объективно, рассматривая случай каннибализма и с позиции "обычных" людей, и с позиции убийцы. Это не интервью с Питером Сотосом, вежливое и безучастное. Следующие затем рецепты блюд из младенцев несколько сбивают с серьёзного настроя на тему, но, в конце концов, немного юмора не помешает.

Из хилых же материалов о террористах отметим прежде всего статью Майкла Мойнихэна и Марко Деплано "Сын новой морали" - о деятельности не пользовавшейся особенной популярностью итальянской группировки "Nuclei Armati Rivoluzionari". Джузеппе Валерио Фиораванти - действительно чистейший террорист, а не приверженец некоей идеологии, взявшийся за оружие лишь потому, что нет никакой возможности работать на свою идею легальными методами. Материал же Майкла Хоффмана II про Унабомбера хотя и преследует благородные цели - поддержать Теда Качинского - слишком зануден и оторван от реальности даже для этого сборника.

Евреев за евреев, евреев за Гитлера, чёрных против белых и т. д. комментировать не хочется. При всей вычурности некоторых материалов об этих странных националистах и антинационалистах, какого-то выдающегося впечатления они не произвожят, и, кажется, в сборнике присутствуют постольку поскольку: положено странным идеям быть отражёнными в "Культуре Апокалипсиса", они и отражены. И ничего более. Если только "Война шаров" негритянки Фрэнсис Уэлсинг о расово-сексуальном аспекте бильярда, игры в кегли, баскетбола и гольфа оригинальна - это чистейшая сексуальная конспирология. Но, опять же, вряд ли этот квазилогичный бред является порождением так и не грянувшего Апокалипсиса.

Последние три текста - "Манифест вампира" Николаса Кло ("Парижского Вампира"), "Человеческий паводок" Пенти Линкола и "Корабль дураков" Теда Качинского - можно, в принципе, объединить под крышей экофашизма. Только если два первых автора представляют самое радикальное крыло экофашизма (решение всех проблем - снижение человеческой популяции), то текст Унабомбера (перевод Юлии Фридман, опубликованный в сети, на наш взгляд более удачен, чем размещённый в сборнике) стоит отнести к экофашизму социального толка, настаивающего на коренном переломе человеческого сознания, взглядов на общепринятые вещи, образа жизни и т. д. В своё время Тед Качинский считал, что для того, чтобы разбудить всех, можно убить нескольких. У него ничего не получилось. Значит, убивать нужно больше.

Алекс Керви
"Книга правды"
М.: АСТ (серия "Альтернатива"), 2005, 350 с.

Собственно, в качестве рецензии на книгу Алекса Керви можно бы было ограничиться её названием - а что прибавить? Отзывы, полные пафоса и уже набивших оскомину "субкультурных" пошлостей, приведены на обложке, их можно найти в интернете… Да, наверное, где угодно - надо же, чтобы книжку покупали. Если хорошенько поискать - если вас действительно не заебало читать одни и те же восторженные словесные излияния "наших" по поводу "тех". Мне начинает казаться, что так можно хвалить либо то, что хочется - очень хочется - сбыть с рук, либо то, в чём рецензент ни бельмеса не смыслит. Как иначе объяснить такое пустозвонство? Иногда так называемая "альтернативная" реальность начинает до ужаса напоминать ту реальность, которой она противостоит (или должна противостоять). Можно до посинения перечислять их точки соприкосновения, начиная от бессмысленности и кончая ненужностью, но остановиться нужно на до гениальности бесталанном словоблудии. Читатель - он похож на охуевшего от ужаса кролика, случайно выскочившего на автостраду - мимо него с воем проносятся сотни машин, чудовищные фуры, набитые товарами массового потребления, блестящие автомобили нуворишей… а бедняга кролик, застыв от ужаса-восхищения-благоговения (процентное соотношение этих чувств зависит от собственной психофизиологии кролика) торчит на этой автостраде, пока его не размажет по асфальту какой-нибудь обдолбанный водитель. Это наш мир и это наша культура. Они питаются кроличьим мясом, раскатанным в лепёшку по бесконечным магистралям общественного сознания (это же надо было завернуть такую словоблудливую фразу, вполне, так сказать, в духе…).

Но Керви хочется верить - не потому, что "внутри него отлично уживаются демоны Алистера Кроули, альрауны, кучка недокуренных У. С. Берроузом косяков, валакхильи, 13 лифтовых кабин, один Хантер С. Томпсон, стуканцы и целый выводок големов", как отозвалась о нём Маргарита Пушкина (та самая, которая пишет тексты для "Арии", простите за грубость, самой бездарной heavy metal группы на земле… впрочем, тексты под стать музыке)… Александру Александровичу Кривцову хочется верить просто потому, что он бесспорно талантлив и - что удивительно - очень корректен. Нет в нём того безобразного хамства, характерного для "наших" недоучек с гуманитарных факультетов - хотя, кажется, у него было что сказать и похлеще. Но тогда бы получилась не книга, а разборки со старыми друзьями, так любимые большинством кро... читателей. Он реально одержим - одержим демонами своих безумных кумиров и, может быть, своим персональным Айвассом, который подсказывает ему правду. Хотя нет, несмотря ни на что, это добрая книжка - возможно, к ней приложил руку и ангел - ну, конечно, хапнувший перед этим изрядное количество ЛСД, но всё же никак не демон. А что, вы думали, ангелы не употребляют кислоту?

Это вообще-то не самостоятельное произведение - просто сборник трудов различных лет, правда, одного назначения: сказать кро… - вы не возражаете против кроликов? - сказать кроликам правду. О Стюарте Хоуме с его "Отсосом", о Хантере Томпсоне с его "Страхом и отвращением в Лас-Вегасе", о концертах, о техно (то есть о "ехно")… нет, это просто надо прочитать! Только не надо думать, что всё это на пустом месте - все эти писатели и правда первый класс, но всё же стоит почитать и Достоевского, и Диккенса, и, может быть, даже Стендаля. Потому что иначе получитесь как тот специалист, что подобен флюсу. Может быть, завтра все академисты будут восхвалять "Встан(в)ь перед Христом и убей любовь", а Бартлет Грин станет популярнее Микки Мауса - что, думаете, нереально? А если вдруг Апокалипсис… Ну, всякое же в жизни бывает. В книге Керви точно есть всякое - и даже больше. Собственно, если вы не знакомы со всеми этими писателями, создавшими в литературе новое, бесспорно полное всякого мусора, но также изобилующее и гениальностью, направление, книгу Керви вам читать рановато. Сначала нужно почитать Кроули, Берроуза и Томпсона в его переводе, проникнуться, так сказать, их "первоначальным гностическим мотивом", а потом уже читать самого Керви.

"Сейчас, оглядываясь назад, я всё время думаю - где все эти пижонисто прикинутые бунтари, борцы с так называемой системой, во что обернулся их пресловутый рок-н-ролл дух свободы? Они теперь стали маститыми журналистами и критиками, работают на телевидении, на радио, в модных цветных журналах, все политически корректные, стукачи до мозга костей" (стр. 30). А Керви остался, хотя его книга вышла в АСТ - более бездушное издательство ещё поискать надо… Нет, серьёзно, вы полагаете, что если бы "так называемая система" правда придавала значение этой "так называемой альтернативной культуре", она бы её не раздавила? Не стёрла бы в порошок? Вы думаете, что если "так называемая система" засадила за решётку Мэнсона и его Семью, она этим показала свой страх перед хиппи? Нет, она просто подбросила развлечение для кроликов - так было, так есть и так будет всегда - нам от неё не уйти никогда. Если бы система видела в серии "Альтернатива" раковую опухоль на своём безупречном организме, который сам по себе является гигантским раковым полипом на теле Земли, она б её давно уже вырезала. Кстати, в слепоте её обвинять уж точно нельзя - Система не тупая. Была бы тупая, давно бы рухнула. Кто, в конце концов, сдыхает - человек от рака или рак - от человека? А?! Ну вот то-то…

Так что, если говорить о влиянии и изменении - "Книга Правды" вряд ли поможет в глобальных масштабах. Хотя помощи в глобальных масштабах вообще имеет смысл ждать только от атомной бомбы - от настоящей атомной бомбы, а не от кучки маргиналов, пусть даже тысячу раз гениальных. Гениальных, гениальных, больных и ненормальных… Неформалы не спасут мир - это и ежу понятно. "Ёжики на минах подрывались, весело их тушки разлетались" (стр. 166). Вырастут в зажравшихся маклеров - и дело с концом. Это, между прочим, такой этологический закон: молодёжь - она всегда бунтует. Что у голубей, что у людей. Суть этого процесса проста - бунтующая молодёжь сваливает из первичного ареала вида и отправляется заселять другие территории. Расселение, экспансия, захват новых территорий и дальнейшее превращение их в сраную помойку, коей является уже большая часть нашей многострадальной планеты - вот она, сущность всех "бунтов". Осев на новом месте, поколение бунтарей неизбежно превращается в поколение стукачей. Затем они туда и прутся, подгоняемые гормонами и собственным беспросветным идиотизмом. Остаются только такие уникумы, как Керви и его безумные идолы.

Захар Прилепин
"Патологии"
М.: АНДРЕЕВСКИЙ ФЛАГ (серия "Мы из «Art Of War»"), 2005, 320 с.

Всегда трудно рецензировать произведения в стиле реализма, а в стиле военного особенно. Во-первых, потому что основанные на реальных событиях - причём на событиях кровавых и страшных - произведения читать нелегко, а во-вторых, как-то неудобно препарировать чью-то переложенную на бумагу душу. "Патологии" - это именно то, что мы называем "брутальным реализмом", т. е., попросту говоря, это жестокая быль. Этот роман вполне сопоставим с, например, "Чужой колеёй" Эдуарда Карстена, хотя литературных способностей у Прилепина всё же больше будет. Тюрьма и война сами по себе являются брутальными реальностями, и достойно уважения и даже восхищения, когда они обращаются в литературную форму без применения розовых фильтров телевизионного ширпотреба (реальны ли тюрьма и война, которыми пичкают массы с теле- и киноэкранов? разумеется, нет, но ведь всё равно жрут - потому что модно). Где лучше (имеется в виду настоящая реальность, а не кинореальность) - в тюрьме или на войне - вопрос не то, что сложный, на него вообще не хочется искать ответа. Но сейчас мы "занимаемся" войной и, несмотря на всё вышесказанное, попробуем разобрать это произведение.

Роман построен по методу контрапункта: герой (Егор Ташевский) рассказывает то о настоящем (война в Чечне), то о близком прошлом (любовная история), то о далёком прошлом (детство). Собственно, это всё, что у него есть: война и воспоминания. Какая-то строгая система, однако, в контрапункте не выдержана (чего греха таить, мы постоянно озираемся на "Контрапункт" Олдоса Хаксли): сначала "Война", "Любовь" и "Детство" подаются в примерно равных пропорциях, потом происходит нервный срыв (кроме шуток), и "Война" всё вытесняет - "Любовь" сопротивляется дольше, чем "Детство", прорываясь к читателю чаще, но и она в итоге не выдерживает натиска "Войны".

Зато во всех трёх сюжетных линиях контрапункта (или участках памяти, если рассматривать не роман, а человека - Егора Ташевского, или сразу его создателя - Захара Прилепина, точнее, Евгения Лавлинского, Прилепин - псевдоним) повествование почти синхронно ниспадает: на "Войне" командировка, смертельная опасность которой на первых порах маячит где-то там, вдалеке, психопатически плавно переходит в бойню, в "Любви" нежное чувство и блаженная страсть превращаются в уродливую истеричную ревность (знаем мы, что такое "ревность", но та, что у Прилепина, переходит всякие разумные границы), а в "Детстве" счастливая безмятежность оборачивается полным одиночеством и брошенностью.

В общем, здесь всё в итоге оказывается ненормальным. Наверное, поэтому роман и назван "Патологии". Сам этот термин упоминается в произведении лишь один раз, в одном из коротких ненормальных диалогов Егора с Дашей (так зовут объект его любви, страсти, нежности и ревности-ревности-ревности): "- Я люблю тебя, - говорил я. - И я тебя, - легко отвечала она. - Нет… Я люблю тебя патологически. Я истерически тебя люблю… - Там, где кончается равнодушие, начинается патология, - улыбалась она. Ей нравилось, что кровоточит" (стр. 126).

На "Войне" это чувство обострено ещё больше. Главному герою и его боевым товарищам на первых порах везёт - смерть обходит их стороной, если только едва задевает своими крыльями. Описание выложенных возле аэропорта трупов (стр. 110-113) потрясает непривычного к реалиям войны читателя, но он ещё не знает, что ждёт его впереди. Потом, когда перевёрнута последняя страница романа, становится понятно, что об этом можно было бы и догадаться…

А вообще в романе нет ничего необычного. Война - как война, любовь - как любовь. Здесь всё привычно (хотя брутально и доведено до истерики) и в принципе узнаваемо. Основное достоинство "Патологий" заключается всё же не в литературности, а в документальности. Прилепин не столько писал роман, сколько излагал хронику (он был участником двух чеченских войн в должности командира, страшно сказать, отделения ОМОНа). Он не столько творил, сколько, подобно Савинкову, снимал душевное давление (истоки творчества Бориса Викторовича - классический случай, кроме того, у Прилепина действительно есть что-то общее с Савинковым - кровь и терзания). Война ведь никого не отпускает: одни спиваются или старчиваюся, другие зарываются в быту, в семье, на работе (и вроде бы спасаются этим), третьи идут в криминал, а четвёртые - в литературу. Но сама по себе литература никогда не будет для них главной - только война.

Хотя иногда у Прилепина литературность приравнивается документальности и переплетается с ней в единое целое: "Кизя кивком головы просит Стёпу отойти. Стёпа тихо, чуть не на цыпочках отходит от чеченца, словно боясь его разбудить. Кизя, проведя ладонью по изгибу сорокапятизарядного рожка, медленно переносит руку на цевьё и сразу нажимает на спусковой крючок. Пуля попадает в грудь лежащего, он, дёрнувшись, громко хэкает, будто ему в горло попала кость и он хочет её выплюнуть. Кизя стреляет ещё раз, из шеи чеченца, подрагивая, дважды плескает красный фонтанчик. У Кизи до синевы сжаты, словно алюминиевые, покрытые тонкой кожей, скулы. Ещё несколько пуль Кизя вгоняет в голый, выдувающий розовые пузырьки живот всё слабее дёргающегося человека. После шестого или седьмого выстрела чеченец слабо засучил ногами, словно желая помочиться, и затих. Новые пули входили в него, обмякшего и неподвижного. Только голова после нескольких выстрелов начала дробиться, колоться, разваливаться, утеряла очертания, завис на нитке глаз, потом отлетел куда-то с белыми костными брызгами, тошнотворными ляпками разбрызгался мозг, словно пьяный хозяин в дурном запале ударил кулаком по блюду с холодцом…" (стр. 175-176). Последний метафорический пассаж особенно восхитителен.

Реализм, конечно, создаётся не только трупами "чичей" и наших бойцов. Очень хорошо раскрыта атмосфера воинского быта (особенно выделим сцену чистки автомата - стр. 88-90) и неотделимой от него мужской дружбы, причём передаётся она в том числе и обилием "приколов" - грубых и бесцеремонных - вроде как в "Скинах" Нестерова, хотя, конечно, более профессионально. В смысле и "приколы" более профессиональные, и их литературная подача более профессиональная. (В упоминании Нестерова в рецензии на книгу нацбола Лавлинского можно увидеть злой умысел, но его нет - мужская дружба и приколы не зависят от политической идеологии.)

Но грубые солдатские шутки не скрывают (а именно в этом, скорее всего, и заключается их назначение) главного - на "Войне" всем заправляют постоянные мысли о смерти, постоянный страх. На первых порах он проявляет себя в несколько даже заумных формах: "Повертев слюну во рту, сплёвываю на дорогу. Плевок уносит ветром. «Ещё будет высыхать моя слюна на дороге, а я уже буду мёртв и холоден», - думаю я" (стр. 96). "Закуриваю, решаю философский вопрос: «С одной стороны - дорого. С другой - может, меня сейчас убьют на перевале, и я шашлыков не поем. С третьей - если меня убьют, чего тратиться на шашлыки? С четвёртой…»" (стр. 99). Когда же командировка превращается в бойню, страх словно с цепи срывается. Он становится тупым, животным, неконтролируемым. Он вырывается на свободу, определений найти ему становится невозможно, а потому и цитировать что бы то ни было бесполезно.

Прямое следствие страха - водка. Водки здесь льётся столько же, сколько и крови. Это просто заколдованный круг: водка - кровь - водка - кровь… И почему-то постоянно так получается, что если бы наши не пили, всё было бы хорошо - и наших трупов было бы меньше, и живых врагов было бы меньше… Слишком часто наши ребята кажутся испуганными мальчишками, попавшими в ад - от страха они постоянно напиваются и ещё больше сходят с ума всё от того же страха…

"Чехи" же представляются в "Патологиях" не солдатами, и даже не людьми (кроме разве что уличных торговок), но какими-то монстрами из дешёвых ужастиков: они появляются неизвестно откуда, убивая ничего не подозревающих героев - теоретически их можно убить, но с неимоверным трудом. Они словно какие-то призраки, в которых бесполезно стрелять, от которых можно только спастись бегством. Может быть, такое ощущение складывается потому, что у чеченцев просто нет личностей, они - враги. Их нужно убивать.

Зато у наших бойцов личности есть. Не то, чтобы какие-то выдающиеся, напротив - обыкновенные-обыкновенные-обыкновенные - но они всё же есть. С этой позиции роман не объективен. Он субъективен. Патологически субъективен. Просто Захар Прилепин - не журналист-правдолюбец (в хорошем смысле), способный встать на позиции той и другой стороны в этой войне, он солдат, в которого стреляли, бросали гранаты, на которого ставили растяжки и направляли напичканные взрывчаткой грузовики. Какая в жопу "объективность"?

Страшный роман. И, скорее всего, безысходный роман. Псина, появившаяся в финальной сцене - отправлении домой, - служит неким соединительным звеном между детством главного героя (тогда у него была собака, с которой он поссорился) и неясным будущим, которое каждый хочет видеть всё-таки хорошим. Но может ли оно быть таким, если позади одни патологии? Видение, детально описанное в самом начале романа (Егор вместе со своим приёмным маленьким сыном попадает в автокатастрофу), намекает, что безмятежным оно не будет. Хаос и кошмар будут преследовать Егора по крайней мере во сне. А то и наяву. Война никогда не отпустит его. Потому что она никого не отпускает. Как и тюрьма. /Владимир Естапьев/ К содержанию

Кеннет Грант
"Против света. Потустороннее повествование"
Тверь, KOLONNA PUBLICATIONS / МИТИН ЖУРНАЛ, 2004, 160 с.

"Против света", как, должно быть, и все произведения Кеннета Гранта (это наш первый опыт общения с его творчеством), - роман из разряда квази-автобиографических. Т. е. автор даёт понять, что он рассказывает о своей жизни и о своём оккультном опыте, но ты понимаешь, что в реальности такого не могло быть. Не то, чтобы Грант сочиняет или вообще врёт - он просто пишет о том, что ему хотелось бы иметь в качестве своей биографии, потому что он, во-первых, заслуживает этого (несомненно), а во-вторых это было бы вполне логично. Иначе говоря, Грант не сочиняет, а создаёт виртуальную реальность. А в магии, как известно, такие приёмы - не пустое сочинительство. Парацельс учил, что если то, что ты хочешь увидеть во сне, написать на бумаге непосредственно перед тем, как лечь спать, то ты обязательно это увидишь (если, конечно, правильно напишешь). Понятное дело, что, развивая эту магическую методику дальше, можно смело покушаться на реальность, а не только на сон. Магия вуду действует, в принципе, точно так же - истыкал восковую фигурку иголками, а человек, которого она представляла, возьми, да и умри. Естественно, всё нужно делать правильно и с полным осознанием. И не удивляться - нет, точнее, не содрогаться от ужаса - когда всё произойдёт именно так, как ты хотел. А от этого, между прочим, не так уж и просто удержаться - даже великий Майринк чуть не сломался, когда реальность оказалась именно такой, какой он представлял её в своих книгах. В общем, "Против света" - это не совсем произведение, это самый настоящий магический ритуал.

От вплетённых в сюжет романа имён просто дух захватывает - Кроули, Спэ, Лавкрафт, Мейчен… Причём они не просто упоминаются, но являются почти что персонажами книги: можете не сомневаться, что если Грант не связан с ними родственными узами (как, например, с Кроули), то он связан с ними как-то иначе (учитель, старый знакомый, знакомый знакомого и т. д.). И если на первых порах ещё хочется разбираться (по крайней мере попытаться), что здесь является правдой, а что - нет, то потом на это просто машешь рукой. Дело неимоверно осложняется ещё и тем, что, помимо реальных персонажей, в романе задействованы и порождённые ими литературные герои, например, художник Пикман Лавкрафта и Элен Воган Мейчена. С первым автор даже состоит в отдалённом родстве. Тут у кого угодно крыша съедет, если он будет воспринимать "Против света" как биографию, а не как магический ритуал, воплощённый на бумаге. Пожалуй, единственное, что объединяет всех действующих персонажей - это то, что они не обременённые необходимостью зарабатывать на жизнь творческие люди.

Алистера Кроули, несомненно, стоит оговорить отдельно. У Гранта он хоть и является искусным магом и вообще достойной восхищения личностью, но они (Кроули и главный герой, т. е. Грант) находятся если не по разные стороны баррикады, то, по крайней мере, союзниками их никак нельзя назвать: "Кроули посвятил свою жизнь тому, чтобы п р и в е с т и И х [Иных] в н а ш м и р ! " (стр. 86) - поясняет герою его потусторонний наставник дядя Финеас Блэк (роман, кстати, кишмя кишит всевозможными наставниками из потустороннего мира, но это не спокойные мудрые адепты Майринка, а какие-то озабоченные неврастеники, которые постоянно ухмыляются, криво улыбаются и ненормально посмеиваются). "Алистер - первая из нечистых жаб" (стр. 113), - говорит он чуть позже, подразумевая библейский стих: "И видел я в ы х о д я щ и х из уст дракона и из уст зверя и из уст лжепророка трёх духов нечистых, подобных жабам. Это - бесовские духи, творящие знамения; они выходят к царям земли всей вселенной, чтобы собрать их на брань в оный великий день Бога Вседержителя" (Откровение 16:13-14). Они, Иные - их даже определять не надо, на их счёт не возникает никаких сомнений: "…Они проникнут в частоты человеческой жизни. Они придут, как приходили прежде, обойдя врата ниже Малькута, обозначающего планету Земля. Заполнят каждую щель и трещинку, просочатся в любой зазор" (стр. 84).

Кстати, для тех, кто не знаком хотя бы с основами кроулианы, равно как и лавкрафтианы, эта книга едва ли окажется интересной и тем более полезной. Слишком много повязано с этими (и другими) именами, чтобы воспринимать их без осознания того, что стоит за ними. То же самое касается и базовых оккультных понятий - если вы не знаете, что такое сефирот, Книга Мёртвых, салемский процесс и т. д. и т. п., то тогда вам тем более нечего делать на страницах этой книги. Вот именно, литературно-оккультный прогресс в действии: нынче (роман написан в 1997) от читателя требуют большего, чем от читателя времён тех же Лавкрафта и Мейчена. Причём, некоторые страницы с удовольствием будут читать только, скажем, почитатели нумерологии (стр. 139), настолько они специфичны.

Вообще же в "Против света" из оккультно-мистического направления задействованы вроде бы все возможные для этого жанра темы - таинственный гримуар (весьма смахивающий на "Некрономикон"), уже упомянутые приходящие с того света наставники, проклятье рода, поиски знания, желание перейти предел, странная любовь, прыжки во времени и пространстве, инфернальные монстры и т. д. и т. п. Однако, поначалу при чтении терзают подозрения (во всяком случае у нас такое было), что Грант - это нечто среднее между Августом Дерлетом (с Лавкрафтом, если честно, Гранта не хочется сравнивать даже вооружившись обоймой симпатии к нему) и монструозной фантастикой типа "Чужих", в которой невообразимые твари истекают вонючей зеленоватой слизью и норовят утащить героев куда подальше. Но потом всё потихоньку становится на свои места, и Гранту отдаёшь должное - честное слово, мастерски и дьявольски закручен сюжет. Так, что не во всём даже и разобраться можно.

В немалой степени в потусторонних перипетиях нелегко разобраться и из-за отмеченных выше запутанных родственных, дружеских и учительско-ученических связей. Да и без них потусторонние действия и события очень трудно разложить по полочкам. То ли для того, чтобы вникнуть в структуру мира Гранта, нужно быть знакомым с его прежними произведениями (у него их масса), то ли читателю предоставляется самому дорисовывать картину грантовского потустороннего мира. Тут, однако, стоит заметить, что в любом случае магия, как известно, противостоит системе, поэтому бессистемность (кажущаяся?) "Против света" лишний раз указывает на подлинное потустороннее происхождение этого романа.

У Гранта действительно есть потусторонний опыт, и не малый, но, если бы он писал о том, что было на самом деле (мы снова затрагиваем тему квази-автобиографии), он заинтересовал бы лишь немногих, и уж куда меньше читателей поняли бы его. Грант, как и многие другие мистики и оккультисты, лишь зашифровывает свой опыт в удобоваримую (не для масс, но для многих) форму. Тут ему здорово помогает то обстоятельство, что он обожает - и умеет - прописывать детали (например, оккультные предметы на стр. 41), чем создаёт у читателя иллюзию пребывания на месте действия и уверенность, что он (Грант) действительно всё это видел.

Пожалуй, наша самая крупная претензия к Гранту (а принимая во внимание неземную своеобразность его произведений, она, пожалуй что, является единственной) заключается в том, что мы, как приверженцы ортодоксального Мифа Ктулху, без особого восторга относимся ко всевозможным нововведениям, которые по своей структуре и смысловой нагрузке вписываются в Миф только благодаря созвучию имён. Например, в одном месте Грант отождествляет Носящего Жёлтую Маску и Ктулху (стр. 135). Да, в сонете "Маяк Старейшего" Лавкрафт причисляет Носящего Жёлтую Маску к расе Старейших, но это ещё не повод, чтобы отождествлять его с Ктулху. А Элен Воган Мейчена объявляется у Гранта Глубоководным (стр. 64, у переводчика Дмитрия Волчека - "Глубинным Существом"). Нет, ну куда это годится…

Суть же книги - и магического ритуала, само собой, - заключается в словах, обращённых к главному герою его потусторонним наставником: "Каждый человек следует определённому Пути. Вообрази огромные пространства, тянущиеся от «тёмной стороны» Древа [сефирота] за сферами и соединяющими их линиями, и ты всё поймёшь. Врата - это любые точки на пути, ведущие к лежащим внизу тоннелям. Когда врата открыты, неосторожные люди падают вниз. Если у них нет Знака Защиты - и л и о н и н е з н а ю т , к а к и м п о л ь з о в а т ь с я , - им суждено блуждать в тоннелях до тех пор, пока их не сметёт в преисподнюю" (стр. 87). Если этот роман читать правильно, он действительно многому научит. По крайней мере подскажет.

Да, называется он "Против света" не потому, что главный герой в своём поиске идёт против света как символа добра (это достаточно очевидно из нашего уточнения о Кроули). "Против света" - это просто рекомендация смотреть на вещи против света (стр. 12, 71, 72, 144), т. е. под другим углом - тогда можно увидеть то, что обычным способом увидеть невозможно. "Против света" - это именно то, что правильно. /Para Bellum/ К содержанию

"Тимоти Лири: искушение будущим"
Под ред. Р. Форте
М.: 2004, УЛЬТРА.КУЛЬТУРА (серия "Жизнь Zапрещённых Людей"), 448 с.

"У каждого тот Тимоти Лири, которого он заслужил" (стр. 156, также 9, 57), - без сомнений, эти слова Лири, как-то произнесённые им, и являются девизом сборника, разумно раскрашенным издателями под цвет таблеток, которым, фактически, он и посвящён (ибо что есть Лири без LSD?). Здесь множество людей, широко известных или известных лишь узкому кругу специалистов (или ценителей), говорят в основном одно и то же: там-то и тогда-то я встретился с Лири впервые, там-то - во второй раз, делали мы то-то, а человек он такой-то, и проч., и проч., и потому, как каждый из респондентов формулирует своё отношение к LSD-гуру, сразу становится понятно, что он за человек. С известной долей условности всех опрошенных составителем Робертом Форте можно разделить на две категории: первая - это те, кто так или иначе остались верными заветам психоделической революции, или как минимум не сожалеют о своём прошлом, а вторая - те, кто, напротив, сохранили верность академической среде, а то и того хуже - перебежали в неё.

Во втором случае, из-за того болезненного отношения к LSD, которое царствует в сегодняшнем обществе (в том числе и благодаря самому LSD-гуру, о чём ниже), трудно ориентироваться в приводимых высказываниях - их авторы, разумеется, не могут выразиться о Лири как о "простом" выдающемся учёном, но своё академическое место и престижный статус в обществе им тоже беречь надо, поэтому у них и получаются осторожные разглагольствования со смутным намёком на контркультуру. Как правило, читать их просто-напросто скучно. К счастью, в сборнике таких конформистов (т. е. "квадратов", - стр. 333) меньше, нежели стойких психоделических революционеров. Кстати, было бы интересно ознакомиться со списком тех, кто отверг приглашение Форте принять участие в сборнике, посвящённом Тимоти Лири. Просто так. Чтоб знать.

"Эта книга не является биографией Лири и не ставит перед собой цели изучения его идей. Принимайте её как мозаику из воспоминаний и впечатлений, как дань его многогранной личности и той роли, которую он играл как лидер общественного, философского и религиозного движения" (стр. 7), - говорит составитель. И хотя биография Лири в книге всё-таки представлена (в предисловии, потом в других заметках она многократно повторяется и обрастает деталями), да и цели его анализируются и препарируются будьте-нате, но в целом это действительно мозаика, причём довольно причудливая, такая, какая может получиться из разноцветных мнений совершенно разных людей, так или иначе связанных с психоделическими наркотиками. Созерцать (т. е. читать) её необычайно интересно - несмотря на многочисленные оговоренные повторы.

Если высчитать среднее арифметическое из всех приведённых мнений, то вне всяких сомнений Лири будет входить в число самых интересных, а, может быть, и самых лучших людей, когда-либо топтавших нашу планету. Естественно, с многочисленными "но" и оговорками - не мог же он, в самом деле, быть ангелом во плоти. Хотя, одно "но" выделяется уж слишком: претензии к Лири, что он придал (предал?) широкой огласке феномен воздействия психоделических наркотиков на человеческое сознание, открыто или косвенно, самолично или со ссылками на других людей предъявляются на протяжении всей книги (стр. 8, 21, 42, 68, 75, 104, 118, 181, 228, 262, 276, 319, 340, 350, 366, 380, 395). Но ведь "осторожная смелость" (стр. 8) Олдоса Хаксли, на которой тот настаивал в этом вопросе - это, как напрямую следует из мозаики, не кредо Лири.

Утверждение, что "использование психоделиков должно ограничиться элитным кругом художников, писателей, учёных и теологов" (стр. 104), более чем не лишено оснований, но не тот человек был Лири, чтобы разделять людей на эзотериков и экзотериков. Если свобода - то всем. Если возможность преодолеть себя - то всем. В конце концов, если кайф - то тоже всем. И эта точка зрения ведь тоже верна. В чём-то. Поэтому некоторые из опрашиваемых Форте достаточно уверенно защищают политику Лири по распространению психоделиков: "В любом случае другого пути не было" (стр. 75), - говорит Рам Дасс (Ричард Алперт), один из деятелей психоделической революции. Яснее же всего позиция Лири по этому вопросу раскрывается в приведённой беседе с "отцом" LSD (тогда как Лири - "апостол") Альбертом Хофманном (стр. 118-119). Во всяком случае, реплик Лири вполне достаточно для того, чтобы отбросить утверждение, что он затеял всё это исключительно для приобретения славы. Собственно, поводов для таких обвинений LSD-гуру и сам предоставил немало, например, в письме матери, когда он ещё не стал "тем самым Лири", он написал: "Если быть честным, то я, наверное, мечтаю о славе, в том смысле, что лелею скромную надежду оставить что-то после себя, чтобы отличаться от миллионов безымянных ничтожеств, которые приходят в этот мир, чтобы покинуть его, не оставив следа…" (стр. 13).

Как бы там ни было, эта постоянно обсуждаемая в сборнике тема наводит на одну интересную мысль: необходимость соблюдения тайны в феномене, который определяется как "наркокультура" (хотя это не совсем точное определение, но тем не менее), тождественна необходимости соблюдения тайны в алхимии. Альберт Великий, величайший (простите за тавтологию) адепт алхимии, во вступлении к одному из своих трудов писал буквально следующее: "Прошу тебя и заклинаю тебя Именем Творца Всего Сущего утаить эту книгу от невежд. Тебе открою тайну, но от прочих я утаю эту тайну тайн, ибо наше благородное Искусство может стать предметом и источником зависти. Глупцы глядят заискивающе и вместе с тем надменно на наше «Великое Делание», потому что им самим оно недоступно. Они поэтому полагают, что оно невозможно. Снедаемые завистью к делателям сего, они считают тружеников нашего Искусства фальшивомонетчиками. Никому не открывай секретов твоей работы! Остерегайся посторонних! Дважды говорю тебе, будь осмотрительным" (цит. по Еремей Парнов "Трон Люцифера", М.: ПОЛИТИЗДАТ, 1985, стр. 184). Неправда ли, сказанное Альбертом Больштедтским (1206-1280) очень напоминает ту ситуацию, в которую попали Тимоти Лири и другие психоделические революционеры? Ведь стремление к освобождению, которое проповедовал Лири - к освобождению при помощи психоделических наркотиков - можно образно отождествить с алхимическим Великим Деланием. Суть - одна и та же, если, конечно, вам известно, что золото никогда не было целью настоящих алхимиков.

Есть и более прямое свидетельство, подтверждающее предложенную идею: согласно астрологическим выкладкам Кэролайн Кэйси, "когда Тим умер, вскоре после полуночи 31 мая 1996 года, Плутон был в зените, что говорит о том, что Тим был успешен в алхимии" (стр. 56). Может, впрочем, и не надо уделять большого внимания этой фразе, всё-таки процитированное "Астрологическое призывание духа Тимоти Лири" - крайне пафосный и откровенно наигранный текст, совершенно в духе представителей т. н. нео-магии, которая никак не может быть названа подлинной магией. Хотя местами "Астрологическое призывание" производит впечатление.

С астрологической точки зрения весьма впечатляюще и отождествление Лири с кометой: "Тим как комета, которая прошла по небу" (стр. 84), - сказал о нём уже цитировавшийся Рам Дасс. Кометы играли значительную роль в вавилонской астрологии, на основе которой, как известно, построена система "европейской" (в т. ч. современной) астрологии, особенно широко кометы использовались в астрологии предзнаменований. И как после этого относиться к замечанию Форте в предисловии: "Его рождение и смерть совпали - так же, как у его кумира Марка Твена - с прохождением кометы" (стр. 30)? А после смерти часть кремированных останков Лири была запущена в космос. Человек-комета? Да, человек-комета - и при жизни, и после смерти. В буквальном смысле.

"В жизни некоторых своих близких, равно как и миллионов людей, которых он не знал лично, он иногда был разрушительной силой" (стр. 42), - Фрэнк Бэррон, один из деятелей психоделической революции. Но для кометы это само собой разумеется. Великие не только светят остальным людям - они должны и забирать у них что-то взамен. Просто об этом по разным причинам не любят говорить. "Тимоти был провокатором" (стр. 79), - замечает Рам Дасс, и этим многое расставляет по своим местам. Другое дело, можно ли быть одновременно замечательным человеком и провокатором? Лири, как видно, мог.

"…Я думаю, что не пройдёт и двадцати пяти лет, как он [Тимоти Лири] займёт место одного из самых выдающихся мыслителей нашего времени, одного из пионеров, создавших интеллектуальную закваску, из которой вырастут многие новации грядущего века" (стр. 69), - пророчествует Уолтер Хьюстон Кларк, один из деятелей психоделической революции, в своей статье, которая впервые была опубликована в 1976 (без указания конкретных сроков ему вторят и другие респонденты). Несложные вычисления показывают, что "канонизация" Лири должна была бы произойти к 2001. Но что вместо этого мы имеем? То, что книга о Лири выходит в серии "Жизнь Zапрещённых Людей". Общество оказалось слишком инертным, трусливым и тупым, чтобы уложиться в четверть века. Через сто - другое дело. Наверно. Или мы слишком оптимистичны?…

Расправившись с общими замечаниями, отметим некоторые особенно впечатляющие моменты в сборнике. Несомненно, очень интересно читать письма Олдоса Хаксли, несмотря на то, что они не такие уж и информационные. И жаль, конечно, что их так мало. Без сомнений, самое оригинальное обращение к Лири вышло из-под пера Кена Кизи - "Святой Тимоти на Шоссе". Тогда как "Миста Лири, он умер" Хантера С. Томпсона откровенно разочаровывает и оставляет довольно сильно впечатление, что это дежурная отписка. С другой стороны: друг умер - чего пыжиться?

Пожалуй, самое лучшее и оригинальное интервью с Лири записал Пол Красснер. Точнее, это не интервью, а "Игра в интеллектуальный теннис". Если и рисовать портрет Тимоти Лири с текста, то, скорее всего, именно с этого. Назвать себя "неотехнологиеским язычником" (стр. 156) - это круто, это действительно свободный полёт мысли. Тем более, что логическое обоснование этого термина у Лири более чем притянуто за уши. Зато от него рукой подать до того утверждения, что "есть несомненная аналогия между тем, как рецепторные центры марихуаны и ЛСД или опиума, активируют определённые участки мозга, и тем, как мы загружаем какие-то программы в компьютер" (стр. 158). А вот самооценка LSD-гуру: "Я думаю, что я прожил одну из самых интересных, забавных, неповторимых жизней" (стр. 163). И небольшое уточнение: "Примерно треть из моих действий была абсолютно тупой, вульгарной, грубой. Другая треть просто банальной. Но одна треть была гениальной" (стр. 164).

Не менее интересно и интервью, взятое редактором сборника у Джейрона Ланьера, автора термина "виртуальная реальность". Ланьер подвергает справедливой, как нам кажется, и весьма обстоятельной критике утверждение Лири, что "компьютеры станут кислотой восьмидесятых" (стр. 169). Если в вопросе о том, допустимо ли нести психоделическую культуру в массы (Ланьер обсуждает и эту проблему - стр. 181), позицию Лири с известными оговорками всё-таки можно принять, то в данном случае приходится признать, что LSD-гуру смотрел на некоторые вещи слишком оптимистично и далеко не объективно. Кстати, о термине "гуру": Ланьер замечает, что "для тех людей, у которых незначительная часть жизни проходит в социуме, он [Лири] действительно пример для подражания" (стр. 177), и существенно уточняет это определение: "Тим при общении с людьми влиял на них, как гуру, но он никогда не злоупотреблял этим, что само по себе большая редкость. … Обладать властью и не пользоваться ею - это один из самых глубоко моральных поступков, на который способен человек" (там же). Хотя, конечно, вместо затхло-гуманитарного термина "глубоко моральный" следовало бы просто сказать "сильный". Далеко не каждый смог бы отмахнуться от власти, которая сама прыгает в руки. Наверное, одного этого вполне достаточно, чтобы "канонизировать" Лири.

С увлечением читается и интервью с Теренсом Маккеной, специалистом в области шаманизма и этномедицины, именуемым не иначе как "новым Лири" (стр. 188). Маккена, по сути, оправдывает Лири за "обнародование" им эзотерических психоделиков. Несомненно, помимо логических доводов, Маккена склоняется к этой позиции и из-за своего восхищения Лири: "Ну как вы можете ненавидеть человека, который каждое предложение заканчивает смехом?" (стр. 187). Потом, правда, он поправляется: "И всё же это очень противоречивый человек" (стр. 189). Академический шаман отмечает ещё одну выдающуюся черту Лири: "Он обосновал невероятно важное положение о том, что исследователь сознания должен исследовать прежде всего самого себя. … На мой взгляд, это было его главным вкладом и его жертвой" (стр. 195). И хотя, например, у биологов и медиков издревле принято исследовать на себе какие-то новые препараты или сыворотки, но за психиатрами такого не наблюдалось. Тем более в отношении LSD: кислота и психиатр - вообще несовместимые понятия. Интересно, что это неоднократно отмечаемое в книге обстоятельство ("психиатры принимают ЛСД и получают психотические кошмары", - стр. 364, см. также стр. 214, 300, 369, 404) полностью согласуется с критикой Рене Генона психоанализа и других психиатрических методик и его указанием на инфернальную подоплёку этих техник манипулирования "подсознательным" (см. Рене Генон, "Царство количества и знамения времени", глава 34 "Зло психоанализа").

Само собой, особняком в сборнике стоит длиннющий очерк Ралфа Метцнера "Из Гаварда в Сихуатанехо", в котором достаточно подробно расписаны события того исследовательского процесса, который и породил психоделическую революцию. Ценность этого очерка увеличивается благодаря описаниям трипов первопроходцев, их переживаний и оценок, связанными с психоделическим опытом. Так что, если у вас не хватит сил на всю книгу (такое вполне может быть), то этот очерк прочитайте непременно.

Что и говорить, составитель Роберт Форте поработал на славу, создавая этот сборник. И хотя видно, что Лири для него - учитель, гуру, авторитет и т. д. и т. п., он старался быть объективным и опросил людей, придерживающихся прямо противоположной его точки зрения. Лучший образчик - интервью с Оусли Стэнли (AOS.3), художником и дизайнером, деятелем психоделической революции. Он нещадно критикует Лири по многим вопросам, и есть в его позиции, нередко откровенно жестокой ("Лири был неправ. Он причинил вред, и я не из тех, кто будет праздновать сожжение города на том основании, что на пепелище будет построен новый и красивей прежнего", стр. 354), что-то такое, что заставляет относиться к ней с пониманием - даже Форте не всегда находит, что возразить ему, хотя в некоторых других интервью ему и удавалось поколебать позицию критиков.

Отмеченная выше противоречивость Тимоти Лири, равно как и его провокационность, в наибольшей степени, думается нам, проявляется в его отрицании духовности (стр. 48, 115, 178, 189, 196). Истории, типа тех, что рассказывает Том Дэвис (сценарист): "Я разговариваю с Тимом по телефону. Так… что ты сейчас делаешь? Я: Я пытаюсь читать Библию с самого начала. Тим: О, Боже, ещё один! Я: Не волнуйся, Тим, навряд ли я осилю даже книгу Левит. Тим: Конечно, не осилишь. Тебе что больше нечем заняться?" (стр. 87), - не такие уж и показатели этого самого отрицания духовности. Такие истории - чистый прикол. Есть наблюдения и посерьёзнее: "…Я не помню, чтобы я когда-нибудь видел в нём образец духовной личности, и я не думаю, что он сам видел себя в этой роли" (стр. 327), - замечает Хьюстон Смит, один из центральных участников Псилоцибинового проекта в Гарварде. По меньшей мере странно ожидать от человека, духовно просветлившего и даже воскресившего тысячи, если не миллионы людей, необузданной реакции на любую духовную, метафизическую или религиозную тему. Ведь даже сам термин "психоделик" означает "открывающий душу" (стр. 217). Кажется естественным, что человек, освободивший себя (посредством психоделических наркотиков), начинает понимать узость человеческих рамок и приходит к выводу, что, как минимум, "там что-то есть". Но Лири в этом плане совершенно непробиваем. Он был учёным до мозга костей - и умер таким. Ладно бы просто учёным, так ведь ещё и технофилом. Нет, этого нам никак не понять.

Пожалуй, объяснить все "нестыковки" в личности Лири - или, точнее, попытаться это сделать, - а заодно и закончить нашу рецензию на более или менее глубокомысленной ноте, можно, процитировав того же Хьюстона Смита: "Я смотрю на жизнь, которую он [Тимоти Лири] прожил, с благодарностью, но не без печали. С благодарностью не только из-за того, что он помог мне проникнуть в мою собственную душу, но также за дружбу, радость общения и то возбуждение, которое он создал в те гарвардские годы. И с печалью, потому что его жизнь пошла под откос. Сколько талантов и такой печальный конец [Лири умер от рака простаты]. Но дух его так и остался несломленным" (стр. 339). /Дмитрий Попов/ К содержанию

P. S. Хотелось бы особенно подчеркнуть, что по отношению к Тимоти Лири следует говорить не о наркотиках, а исключительно о психоделических наркотиках: в сборнике т. н. "тяжёлые наркотики" редко, но категорически отвергаются (стр. 36, 119, 399). Это, как говорят у них в Одессе - две большие разницы. Знаменитый "Дневник наркомана" Алистера Кроули (он, кстати, упоминается один раз в сборнике, правда, каким-то неестественным образом - стр. 130) - воплощение подвалов гестапо по сравнению с самыми инфернальными трипами, описанными в "Искушении будущим". И ещё: если т. н. истеблишмент (или т. н. система) совершенно не заинтересован(а) в распространении психоделических наркотиков, т. к. это может привести к потере контроля над массами (которые после LSD-преображения перестанут быть таковыми), то героин, пожалуй, работает ему (ей) только на руку. А иначе, объясните нам, пожалуйста, почему менты держат героиновые точки, а кислотных дилеров сажают с шумом и помпой?

Ю. М. Антонян, А. А. Ткаченко
"Сексуальные преступления. Чикатило и другие"
М.: АМАЛЬТЕЯ, 1993, 320 с.

Читать эту книгу - мучение. Нужно быть либо серийным убийцей (хотя бы потенциальным), либо психиатром (причём опытным, со стажем), либо сотрудником органов правопорядка (обязательно ответственным и переживающим за своё дело), чтобы прочитать этот специфический труд от корки до корки. Либо, на крайний случай, закомплексованным чмо, которое будет мазохистски штудировать многочисленные примеры отклонений в психике и поведении злодеев, извращенцев или просто неполноценных ушлёпков, и примерять их к своим тараканам, что обитают в голове.

Сразу даём совет "нормальным" читателям: читайте только третью главу "Сексуальные убийства" - там про Чикатило. А первую ("Природа сексуального насилия"), вторую ("Самое распространённое сексуальное преступление - изнасилование") и четвёртую ("Предупреждение сексуальных преступлений") можно просто пролистать, выхватывая из текста "что-нибудь эдакое" (вот мы открыли наугад книгу вначале и наткнулись на такую строчку: "Образно говоря, преступление - это необходимый выбор", стр. 27) или хотя бы документальные рассказы о насильниках и убийцах (о Джеке Потрошителе см. стр. 39-41). Да и то, с четвёртой главой такого может и не получиться - это невыносимый загруз в духе советских пропагандистских брошюр, направленных против пьянства, алкоголизма, тунеядства и т. д.

Не будем, однако, обнадёживать потенциальных читателей этой книги, что третья глава легко читается и вообще необычайно интересная. Она совершенно в духе всей мозголомной книги и почти сплошь состоит из шедевров, подобных, например, этому: "В подготовительной стадии к преступлению отмечается преобладание тоскливо-тревожного аффекта с дисфорической окраской и проявлением на высоте влечения параноидальной настроенности с отрывочными идеями отношения и преследования. Стадия реализации девиантных актов характеризуется стереотипными, клишированными действиями, мощнейшим брутально-дисфорическим разрядом с явлениями дереализации, деперсонализации и реализацией садистических фантазий" (стр. 272). Прочитать эту главу можно только из-за самого Чикатило. Т. е., если он по тем или иным причинам не оставляет вас равнодушными, то тогда вы сможете её прочитать, а если вам просто нечего делать - то тогда лучше просто обложку поразглядывайте.

Но, что правда, то правда, Чикатило здесь по косточкам раскладывают: это означает это, а вот это - то, это происходит отсюда, а вот это - оттуда. Впрочем, как это часто бывает при детальнейшем анализе, в итоге понятно мало что. Ну, ясно, что Чикатило не был психически ненормальным, что у него "всего-навсего" пара отклонений была, но убивать-то почему начал? А тут ещё авторы, пожалуй, слишком уж злоупотребляют термином "некрофилия", который они взяли у Эриха Фромма. Они прямо-таки щеголяют им, приплетая при каждом удобном случае. Ведь это очень удобно объяснять что-то чужими идеями: свою задачу ты как бы выполнил, но в тоже время с тебя взятки гладки, потому что ты прикрываешься авторитетом.

Впрочем, не будем отрицать, авторы действительно постарались, чтобы некрофильские тенденции Чикатило не выглядели взятыми с потолка. "Очевидно, столь ужасные последствия [т. е. превращение Чикатило в серийного убийцу] могли наступить лишь в том случае, если перечисленные кровавые факты [травмировавшие маленького Чикатило] произошли в жизни именно такого человека, как Чикатило, и чья жизнь затем сложилась именно так, как она сложилась у него" (стр. 284), - резюмируют они после потчевания читателя фактами из истории становления убийцы. По сути, это всё то же "оказался в нужном месте в нужное время", которое, как известно, распространяется не только на преуспевающих и удачливых людей, но и на "злодеев" - на того же Гитлера (вопрос на засыпку: кто хуже - Чикатило или Гитлер?). Случаю, Богу, Природе (нужное подчеркнуть) "злодеи" нужны так же, как и "святые" - это старая как мир истина.

Ульрика Майнхоф
"От протеста - к сопротивлению. Из литературного наследия городской партизанки"
М.: ГИЛЕЯ (серия "Час «Ч»"), 2004, 192 с.

Сомнений быть не может: для большинства читателей представленные в этой книге работы Ульрики Майнхоф, лица, так сказать, и голоса RAF ("но тексты этого периода - за пределами данного сборника", стр. 14, - увы, извещает нас вступление), представляют ценность в основном только потому, что они являются историческими документами. Кто-то, несомненно, прочитает их с гораздо большей пользой для себя, не исключено даже, что он сделает какие-то важные выводы в приложении к сегодняшнему дню - но для этого ему, разумеется, нужно быть леваком, причём леваком не "постольку, поскольку", а убеждённым и последовательным.

У "постороннего" же человека, т. е. вне левой идеологии, от этих текстов может возникнуть, как нам представляется, глубокое изумление, особенно, если по возрасту он застал советские времена (не обязательно описываемые 60-70-е). Во вступлении справедливо отмечается: "Даже в том случае, если бы тексты У. Майнхоф имели только историческую ценность, их надо было бы публиковать - чтобы узнать из первых уст правду о ФРГ 50-70-х гг. (а то скоро … в нашей стране тогдашнюю ФРГ все будут считать «раем на земле»)" (стр. 19). Действительно, оказывается, взгляд на ФРГ изнутри соответствовал взгляду извне, т. е. и немецкие радикальные леваки, и советская пропагандистская система одинаково расценивали положение в ФРГ: откат к "фашистской идеологии", крушение иллюзий демократии и т. д. Причём, это как раз тот случай, когда сходство в оценках (но никак не тождество) не следует объяснять общей идеологией критиков, тем более, что общей она как раз таки и не была: немецкие, как и многие европейские леваки того времени, часто предъявляли СССР претензии - и далеко не по одному пункту.

Основная же польза для тех, кто будет читать этот сборник всё-таки не с исторических позиций, будет заключаться, несомненно, в сравнительном анализе политических ситуаций и их следствий. В частности, можно провести довольно убедительную аналогию между борьбой немецких левых 60-70-х против Закона о чрезвычайном положении и сегодняшней борьбой наших левых радикалов с "авторитарным режимом" (или с угрозой его установления). Взять хотя бы сетования Майнхоф о том, что "можно получить полицейское разрешение на проведение запланированной демонстрации только в переулке, только после очень заблаговременно поданной заявки и только после тщательного предварительного изучения этой заявки - и при условии, что вокруг вас будет стоять полиция, которая в любой момент готова начать бить" (стр. 53), - у нас почти всё так и есть ("авторитарный" ли это режим, или не "авторитарный"). А уж фраза "всё это ["полицейский террор" и проч.] надо понимать как «обкатку» методов репрессии на случай чрезвычайного положения" (стр. 54) вообще словно списана с передовиц современных отечественных левых изданий. Противостояние Системе - оно, по-видимому, лишено каких бы то ни было временных и территориальных привязок. Как и сама Система.

Поднимаемую Майнхоф тему иностранных рабочих (статья "Кули или коллеги?") наши леваки тоже, в принципе, могут прочитать с пользой для собственного дела, хотя радикальная немка рассматривает ситуацию рабочей силы разряда "понаехали тут" больше с позиций политической активности, которую они (иностранные рабочие) должны проявлять, но никак не с точки зрения создаваемых ими проблем (хотя этот вопрос и оговаривается). Впрочем, скорее всего, доводы Майнхоф в защиту гастарбайтеров нашим левакам могут и сгодиться. "Страна стареет" (стр. 99) из этого же очерка - тоже, кстати, о нас.

Больше, насколько мы разбираемся в современном левом движении (а мы можем и ошибаться), наши леваки ничего особенно ценного из сборника не почерпнут. Если только те, что страдают феминистскими наклонностями: есть в нём околофеминистская статья - "Ложное сознание" ("западногерманские радикальные феминистки … растащили [эту] статью на цитаты", стр. 21, - говорится во вступлении). Но, если честно, нам она показалась самой скучной из всей книги. Э, нет, "Социал-демократия и ГКП" своей специфичностью (она посвящена Германской коммунистической партии) гораздо более нудная, она может оказаться по зубам если только совсем уж прилежным-расприлежным левакам. Или тем, кому всё ещё не даёт покоя бюрократ Геннадий Зюганов.

В общем, в первую очередь отечественным левым этот сборник будет полезен постоянно обсуждаемой темой противостояния Системе. Гастарбайтеры и ущемлённые женщины - это уже дело вкуса (или степени преданности идеологии). Можно выделить ещё два постоянно обсуждаемых вопроса, но нашим левакам они подойдут и того меньше. Первая - это ставшая сегодня уже архивной тема ядерного вооружения (впрочем, судя по веяниям в большой политике, она грозит вновь стать актуальной): "Ядерное вооружение и демократия несовместимы. Это высказывание вполне обратимо: гонка ядерного вооружения и ликвидация демократии обуславливают друг друга в принудительном порядке" (стр. 42), - это утверждение повторяется неоднократно. "Пришло время осознать, что газовые камеры Освенцима нашли в атомной бомбе абсолютное воплощение своего технического идеала" (стр. 75), - а вот с этим вариантом трудно не согласиться, даже не будучи леваком или, скажем, каким-нибудь гуманистом-правозащитником.

Вторая указанная нами тема, также проходящая практически через весь сборник, - нацистское прошлое современных Майнхоф политических деятелей Германии. Приведём две интересные цитаты: "Манифестации ненависти и публичные сжигания книг после прихода нацистов к власти в большинстве случаев устраивались именно студентами" (стр. 68), и далее: "Тогдашние студенты стали нашими университетскими преподавателями, адвокатами, учителями, журналистами, государственными чиновниками, нашими работодателями и нашими родителями" (стр. 69), - в этом, собственно, и крылся один из существеннейших источников проблем тогдашних немецких леваков.

Не будем скрывать: постороннему читателю (т. е. не леваку и не историку) комментарии научного редактора книги Александра Тарасова порой читать гораздо интереснее, чем тексты Майнхоф. Несколько раз цитировавшее вступление, кстати, тоже принадлежит его перу. Не можем не заметить, что Александр Тарасов не был бы самим собой, если бы никого в нём не раскритиковал - и он действительно проходится в нём по "нашим «политологам»" (стр. 20) и одному доносчику (стр. 22), что, конечно, понять можно. Ну и: "Великая Россия… Великая Германия… Ein Reich, ein Volk, ein Führer… Какое вам ещё нужно доказательство, что книгу Майнхоф нужно срочно издавать?" (стр. 23) - естественно, Тарасов не смог удержаться, чтобы не провести заезженной аналогии между сегодняшней Россией и Германией - но не ФРГ образца 60-70-х, а, как видите, вообще нацистской.

Однако, это всё хоть и интересные, но детали, а в целом вступление посвящено, разумеется, самой Ульрике Майнхоф. Довольно подробная биографическая справка о ней даёт сбой на стр. 14, когда начинается RAF-период её жизни. В соответствии с Тарасовым она "непосредственно руководит РАФ" (стр. 14). Это утверждение несколько озадачивает, так как миф о лидирующей роли Майнхоф в RAF, равно как и вообще о "банде Баадера-Майнхоф", развенчан западными исследователями уже давно и неоднократно: мы отмечали это обстоятельство в рецензиях на "Веспер, Энслин, Баадер" Герда Кёнена и "Телемечтателей" Тома Вэйга (кстати, "От протеста - к сопротивлению" является прекрасным дополнением к книге Кёнена, повествующей о до-рафовском периоде деятельности рафовцев и как раз таки обходящей стороной деятельность Ульрики Майнхоф). Этот факт тем более странен, что Александр Тарасов являлся научным консультантом и книги Кёнена, а она вышла в том же году, что и рецензируемый сборник. Так что, похоже, Тарасов работал над этими книгами одновременно (в сборнике работ Майнхоф, между прочим, также присутствует умиротворяющий комментарий о "ненационалистском" характере лозунга "Black Power" - стр. 186). То ли он отказывается принимать гипотезу Кёнена, то ли просто - ну, да, прошляпил.

Главная же на наш взгляд ценность этого сборника (самое интересное мы таки оставили на конец) заключается в том, что он позволяет проделать неглубокий, но довольно точный анализ, почему же Майнхоф в итоге обратилась в террор. Собственно, основную причину этого радикального поступка Александр Тарасов отмечает во вступлении: сражаясь с Системой на страницах журнала "konkret", редактором которого она была, "Майнхоф полагала, что достаточно обратиться к р а з у м у граждан и донести до них п р а в д и в у ю и н ф о р м а ц и ю , чтобы граждане «проснулись» и начали себя вести как граждане. Она ошибалась" (стр. 12). В итоге она оказывается перед выбором: "либо надо перестать быть подлинной оппозицией, а стать «оппозицией её величества» … , либо надо смириться с ролью вечного неудачника-маргинала, либо надо перестать играть по правилам Системы" (стр. 13). Естественно, Майнхоф выбрала третий путь.

Предпосылки к этому решению неоднократно появлялись в её текстах. Например, в 1968, анализируя борьбу против введения Закона о чрезвычайном положении, она пишет: "Но какая это, к чёрту, б о р ь б а , если она велась только посредством полиграфических машин, безвредных мероприятий, посредством словес - и целью её было всего лишь сохранить в неприкосновенном виде конституцию, защитить политическую демократию. Это была б о р ь б а в о б о р о н е " (стр. 57). Далее: "Мы занимались о б о р о н о й - з а щ и щ а л и политическую демократию, а должны были н а п а д а т ь - нападать на союзы предпринимателей, на всех их приспешников и прихлебателей в госаппарате и в обществе" (стр. 58). "… Мы занимались борьбой с преступниками средствами Армии Спасения…" (стр. 59), - согласитесь, мало у кого хватит мужества на такую жёсткую самооценку.

До этого, в 1967 (статьи Майнхоф публикуются не в хронологическом порядке), критикуя роль Германии в американской военной операции против Вьетнама, она писала: "21 октября [1967] в [Западном] Берлине на территорию казарм армии США были запущены ракеты с листовками. … Да, конечно, это - рискованный метод, похоже, что уже противозаконный. … И у тех, кто прибегает к таким методам оппозиционной борьбы, очевидно, есть одно важное качество - в о л я к д е й с т в и ю . Вот о чём надо задуматься" (стр. 145).

А разбирая в том же году акцию членов западноберлинской "Коммуны № 1", в знак протеста против американской войны во Вьетнаме забросавших пакетиками с пудингом вице-президента США Г. Хэмфри во время его визита в Западный Берлин, она фактически закладывает основы "террористической пропаганды" (в последствии активно эксплуатировавшейся RAF), т. е. пропаганды, проводимой посредством привлечения внимания общественности к терактам, - она укоряет "пудинговых коммунаров" за то, что они "не использовали открывшиеся возможности объявить смысл своей акции по телевидению и в иллюстрированной прессе" (стр. 168).

Самое же позднее (если судить по номерам "konkret", приводимых в конце каждой статьи) замечание Майнхоф о "прямом действии" относится непосредственно к RAF - речь идёт о поджоге франкфуртского универмага А. Баадером, Г. Энслин, Т. Проллем и Х. Зёнляйном. И вот что странно, в посвящённой этому событию статье Майнхоф, несмотря на все свои предшествовавшие заявления, не очень-то и поддерживает своих будущих соратников: "Уничтожение общественно производимых материальных благ методом поджога качественно не отличается от систематического уничтожения общественного богатства с помощью моды, упаковки, рекламы, запланированного износа. С этой точки зрения поджог универмага является не антикапиталистическим, а скорее, напротив, контрреволюционным действием, действием, с о х р а н я ю щ и м Систему" (стр. 183). Каково? Майнхоф поддерживает начинающих террористов только в одном обстоятельстве: "Прогрессивный момент в поджоге универмага - не в уничтожении товаров, а в «преступной» сущности содеянного, в нарушении закона. Поскольку закон, который таким образом был нарушен, не защищает людей от того, что их рабочее время, сила и созданная ими прибавочная стоимость уничтожаются, портятся и расходуются впустую" (там же). Снова - каково? Далее Майнхоф говорит совсем уж что-то несусветное: "Товар существует для того, чтобы потребитель делал с ним всё, что потребителю угодно. Поджигатели именно так и сделали. Но закон признаёт их преступниками. Такой закон - неправильный закон" (стр. 184). Вообще, если честно, эта статья оставляет неприятный осадок, словно вы вляпались в какую-то брюзгливую демагогию, порождённую - только это и приходит в голову - завистью. Завистью и ревностью, что кто-то другой, а не она, "великая Майнхоф", первым перешёл к "прямому действию". Так стоит ли после этого удивляться нелестным оценкам и характеристикам Майнхоф как террористки, приводимых тем же Кёненом?

Если уж мы заговорили о "человеческом, слишком человеческом", то отметим, что по текстам Майнхоф выглядит чуть ли не упёртой фанатичкой - как женщина она, должно быть, была не самой милой и приятной особой. Во всяком случае, общаться с ней наверняка было тяжело. Но, да, признаём - как теоретик, агитатор, публицист, она действительно была очень талантливой. Не преминём ещё раз отметить, что русским читателям её талант не раскрылся бы в полной мере без комментариев Александра Тарасова - чтобы полностью понять её довольно часто встречающиеся каламбуры, игру слов и ехидные замечания, нужно быть её современником. Или Тарасовым. /Серж Властьев/ К содержанию

Ирвин Уэлш
"Экстази. Три истории о любви и химии"
СПб.: РЕД ФИШ, 2004, 316 с.

Ирвин Уэлш своими произведениями если не снял весь трагизм наркомании, то, по крайней мере, сделал его таким же заурядным явлением времени, как и, допустим, технологический прогресс. А наркокультуру он так и вовсе разукрасил радужными красками и романтизировал - после просмотра "На игле" ("Trainspotting") нормальному человеку хочется быть наркоманом, потому что, как уверяет фильм, это клёво и увлекательно. Гибнут люди, конечно, но они и от технологического прогресса гибнут. Эка невидаль.

Название "Экстази" указывает на ту "расширяющую сознание" тему, которую на этот раз исследует Уэлш, хотя, разумеется, оно вовсе не означает, что разговор будет только о MDMA: "Кислотный дом" ведь тоже не только об LSD рассказывает, даже, скорее, о кислоте-то там меньше всего и говорится. Как видно всё из того же названия, "Экстази" - тоже компиляция трёх "короткометражек" ("Three tales of chemical romance" дословно переводится "Три рассказа о химической романтике", или "о синтетической романтике"). Заметьте, что автор поостерёгся вносить в название слово "наркотик" - но сделал он это не из каких-то цензурных соображений, а просто потому, что всё-таки мало наркотиков в "Экстази".

Первый рассказ-роман "Лоррейн едет в Ливингстон" ставит во главу угла человека со всеми его тараканами в голове, а вовсе не наркотики. Здесь MDMA - лишь фон. Яркий, стабильный, но фон. Экстази не несёт никакой нагрузки - замените его на марихуану или вообще на алкоголь - и ничего не изменится. Может, в сюжете придётся что-то подправить, но в глобальном смысле (не слишком ли это крутое слово для такого небольшого романа?) ничего из ряда вон выходящего не произойдёт.

Создаётся ощущение, что как раз таки наркотики волнуют Уэлша меньше всего - понятно, что рано или поздно любого писателя перестанет устраивать клеймо "яркого представителя наркокультуры", и он захочет получить, например, титул "тонкого психолога". Второстепенная роль наркотиков у Уэлша проявляется даже в деталях. Например, сцена отравления главной героини Ребекки Наварро содержит гораздо больше подробностей взаимодействия человеческого организма с "веществом извне": "Попытка солгать собственному организму не удалась, и тяжёлая, сладкая дурнота заполнила Ребекку. Она физически ощущала, как её организм медленно и мучительно перемалывает эти ядовитые мерзости [два ромовых трюфеля], производя тщательный учёт полученных калорий и токсинов, прежде чем распределить их по организму так, чтобы они нанесли наибольший вред" (стр. 12). Было бы здорово, если бы Уэлш описал точно так же и приём заветной пилюли, но его герои глотают экстази без всяких физиологических и токсикологических подробностей.

Впрочем, в первой части "Экстази" победили всё-таки наркотики. Во всяком случае, финальная сцена утверждает именно это (стр. 92): что там с любовью, не очень ясно, а вот от MDMA все прутся и чувствуют себя счастливыми. Но это не спасает положения, и вообще, своим хэппи-эндом "Лоррейн едет в Ливингстон" уподобляется тем обильно цитируемым слащавым дамским романам, которые пишет Ребекка на радость "всем Ухтям-Тухтям, да и молоденьким будущим Ухтям-Тухтям" (стр. 66): и здесь, и там "злодеи" более или менее наказаны, "хорошие" не то, что торжествуют, но в целом остаются довольными жизнью. Цитируются же бредни Ребекки, надо полагать, для того, чтобы, во-первых, продемонстрировать "просветление" (не имеющее к наркотикам никакого отношения) главной героини, а, во-вторых - эх, наверное, объём увеличить. Хотя, конечно, в этом приёме можно разглядеть и попытку автора продемонстрировать связь времён, неизменность отношения ко всему новому: яростная речь лорда Хакура против вальса (стр. 49) произносится в наши дни аналогичным по "воинственной моральности" персонажем, только вместо вальса он называет что-нибудь другое. Вот именно - рэйв. Кстати, подзаголовок первой части "Экстази" - "Любовный роман эпохи регентства в стиле рейв". Рэйв здесь и воплощает весь экстази.

Во втором рассказе-романе наркотиков и того меньше - это блеклый, не притягивающий взгляда фон, которого вообще могло бы и не быть. Его даже не надо чем-то замещать. Просто выкинуть - и всё. Да, здесь действительно всё вертится вокруг препарата, но теназадрин, предоставляющий младенцам шанс родиться без конечностей - это всё-таки не экстази. Роман "И вечно прячется судьба" скорее можно квалифицировать "левацким", чем "наркотским", потому что его главная идея - не кайф и заморочки из-за наркотиков, но желание восстановить социальную справедливость, пускай и реализовывается оно чудовищным образом. Без всякого экстази, само собой. Впрочем, у романа подзаголовок соответствующий: "Любовный роман с корпоративной фармацевтикой".

Если в первой части романа светлое чувство, т. е. любовь, пробивает себе дорогу через дебри перверсий (в смысле, там все "плохие" - извращенцы), то во второй это чувство - более или менее стойкое - в итоге зеркально переворачивается, являя свой ужасный - куда там извращенцам! - лик. Вот только мы не поняли, осознал ли сам Уэлш то, что у него получилось. А получилось у него, что в финале романа безрукая Саманта оборачивается стопроцентной женщиной-вампом: она оттяпывает бензопилой (ногами её держит - умеет) руку того мужчины, по чьей вине родилась уродиной, но и влюблённый в неё Дэйв тоже лишается руки - подобно фаворитке какого-то французского короля, вставившей свою руку в щеколду, чтобы дать возможность спастись своему кумиру (мы можем и ошибаться в изложении этого исторического факта), этот классический уличный хулиган расстаётся со своей конечностью, чтобы исполнить желание своей возлюбленной. Кости двух мужчин - ненавистного Саманте и любящего её - трещат практически одновременно, а у неё при этом: "Боже, у неё такое же лицо, как когда я трахаю её" (стр. 179). При этом принёсший себя в жертву Дэйв осознаёт, что "Саманта просто использует меня и что я веду себя, как большая нюня" (стр. 176). Но бремя любви делает его счастливым, поэтому он охотно верит, когда удовлетворившая своё желание Саманта в экстазе признаётся ему в любви. Ещё бы ей не прийти в экстаз: сама безрукая, она отняла у здоровых людей - мужчин - две руки. "Око за око". Теперь можно помирать спокойно.

Третий роман - "Непобедимые. Любовный роман в стиле эйсид хаус". Это, конечно, самый что ни на есть экстази-роман из трёх, хотя его наркотической кульминацией почему-то является кислотный трип (10 глава). Экзистенциальной же кульминацией здесь выходит хэппи-энд - в "Непобедимых" любовь берёт верх над наркотиками, причём радикально: старый пробитый нарк Ллойд Буист делает перерыв в употреблении наркотиков (6 месяцев - это серьёзно), а недавно запавшая на экстази Хедер Томсон в финальной сцене отказывается принимать вторую таблетку MDMA. Они нашли друг друга - им наркотики больше не нужны. Это действительно так: когда один человек говорит другому, что любит его, а сам между тем плотно сидит хотя бы на канабисе, то этот человек либо врёт, либо не отдаёт отчёта своим действиям.

Как и в двух предыдущих романчиках, в "Непобедимых" акцент делается на главной героине, хотя главный герой действует более чем активно. Хедер, как Ребекка и Саманта, бунтует. Бунтует против всего: воспоминания радикальной юности перемешиваются у неё с ненавистью к мужу, проблемой оргазма, раздражением от сотрудников по работе, несогласием с родителями (это в 26 лет, Ллойду, кстати, 31 год) и т. д. По-бабски, в общем, бунтует Хедер: с претензией, эдакой рассчитанной жертвенностью и показушно. Как банальная феминистка. Саманта круче бунтовала - хотя, будь она двурукой, вряд ли это пришло бы ей в голову. "Бунт" же феминизирующейся Ребекки не вызывает даже сдавленного хихиканья.

Вот, например, описание действия MDMA на санитара Глена из первой части романа: "В нём поднималась радость любви ко всему хорошему, при этом он продолжал видеть гадости жизни в Британии; более того, этот урбанистический блюзовый ритм двадцатого века оттенял их, позволяя рассмотреть ещё отчётливей. Ему не стало страшно или плохо: он чётко знал, что нужно делать, чтобы уйти, избавиться от дурного. Ответ был прост: танцевать; он чувствовал, что должен танцевать, танцевать в полную силу. Это единственный путь. Ты обязан показать, что ещё жив. Политические лозунги и выступления ничего не значат; ты должен праздновать радость жизни, чтобы показать всей этой серой силе и мёртвым духам, которые заправляют всем, засирают тебе мозги и умертвляют, пока ты сам не становишься одним из них. Ты должен показать им, что, несмотря на все их попытки сделать из тебя такого же, превратить тебя в мертвеца, ты всё ещё жив" (стр. 37).

Этот небольшой отрывок в общих чертах демонстрирует разницу между действиями LSD и MDMA, между эпохой кислоты и эпохой экстази: почитатели обоих препаратов хотели доказать, что они живы, но если сторонники первого чаще всего прибегали к прямому действию, будь то пацифистская демонстрация или криминальная (Чарльз Мэнсон) и террористская (RAF) деятельность, то сторонники второго просто замыкались в себе, отдаваясь танцу. По сути рэйв и прочие аналогичные музыкальные стили (мы совершенно не разбираемся в них) - это вырождение кислотного рок-н-рольного бунта против Системы. Активный бунт стал пассивным: действовать уже не надо, достаточно не подчиняться - хотя бы на танцполе.

"Борись за право тусоваться, нечего тратить драгоценную энергию на всякую глухую чушь типа жрачки, работы и всей этой фигни" (стр. 239), - эта глубокая мысль обдолбанного Ллойда в третьей части также показывает, что такие понятия, как тип наркотика и поколение со свойственным ему образом мыслей, тесно связаны друг с другом. Так тесно, что даже непонятно, что из них первостепеннее: то ли поколение подстраивается под наркотик, то ли наркотик сделали под поколение.

Уэлш даёт нам возможность развить эту мысль дальше. "Мы же блин, общественные, социальные животные, и нам абсолютно необходимо где-то собираться и хорошо проводить время. Это одна из основных потребностей живого человека. Основное, твою мать, право. А эти парни из правительства, потому что они подсажены на власть, они просто потеряли способность время хорошо проводить, и вот они хотят теперь, чтобы все остальные чувствовали вину, оставались навеки в своих коробочках и посвящали всю жизнь воспитанию следующего поколения корма для их фабрик, пушечного мяса или кротов на пособии для государства. И наши ребята, их долг как разумных, блин, существ - ходить по клубам и гулять с друзьями на вечеринках. Ну и, конечно, время от времени им нужно есть, это тоже совершенно очевидно играет роль, но не так важно, как хорошо проводить время" (стр. 249), - разглагольствует трипирующий Ллойд. Ходить по клубам и гулять на вечеринках - вот и весь бунт молодёжи экстази-рэйва. Весьма выгодный, кстати говоря, Системе. Дело за маленьким - выдвинуть конспирологическую теорию, что MDMA - это разработка Системы, предназначенная обезопасить себя от "разлагающего" воздействия LSD на умы молодёжи.

Вот ещё одно более или менее сносное подтверждение этой теории. Принявшая MDMA Хедер размышляет: "Мне казалось, что я всех здесь знаю, всех этих незнакомых мне людей. Нас объединяли понимание и близость, о которых не имеют представления те, кто не испытал этого в подобной обстановке. Как будто мы были вместе в нашем отдельном мире, мире, в котором не было места страху и ненависти" (стр. 267). Мы не знаем, соответствуют ли в оригинале эти "страх и ненависть" "страху и ненависти" Хантера Томпсона, но если это так, то тогда "Экстази" действительно являет собой "90-е vs. 70-е" (Уэлш написал свой роман в 1996, а Томпсон - в 1971).

Как бы там ни было, определённое "противостояние" между поклонниками MDMA и LSD действительно существует (см., например, "Тимоти Лири. Искушение будущим", УЛЬТРА.КУЛЬТУРА, стр. 405). К конспирологической же гипотезе заговора против LSD можно отнести и утверждение г-на Дрейзина М. Е., психиатра-нарколога, который в предисловии, объясняя, что такое экстази и с чем его едят, задаётся буквально следующим вопросом: "Что же такое «лёгкие» наркотики, чем они отличаются от «тяжёлых», таких, как героин и ЛСД, и насколько они безвредны?" (стр. 5). Тому, что MDMA по его словам оказывается вредным препаратом, удивляться не стоит - г-ну Дрейзину за это деньги платят, но зачем же так с LSD? Раз - и в "тяжёлые"? Впрочем, тоже из-за денег. Из-за денег и не такое скажут.

Его обложка достойна отдельного замечания. В оригинале на ней запечатлён только один человек - какой-то лысый мужик, который держит в зубах букву "e". На обложке же русской версии "Ecstasy" мы видим две головы: мужскую (снизу) и женскую (сверху), которые обмениваются той же "e" посредством языков, что очень подходит для подзаголовка "Истории о любви и химии", - правда, не очень понятно, кто кому передаёт эту "e". Дмитрий Мишенин (DOPING-PONG COMIX), автор идеи обложки, который, собственно, и запечатлён на ней - вместе со своей женой, - объяснил нам, что она (обложка) символизирует процесс перевода "Ecstasy", т. е. передачи произведения с одного языка на другой. Инверсия же цветов (в оригинале голова - синяя, а фон за ней - розовый), очевидно, произошла из эстетических соображений (не могли же головы высовывать синие языки), ну и просто, чтобы продемонстрировать, что это не оригинал. Это уже наше предположение - может, и ошибочное, потому что в гламурных тонкостях мы не разбираемся. /Para Bellum/ К содержанию

P. S. "Фразы книги". Из второй части: "Только особые типы идут в полицию, если вы меня понимаете. Это именно те трусливые маменькины сынки, которым всегда достаётся в школе от других ребят. И форма теперь даёт им возможность отомстить всему миру" (стр. 147). Из третьей: "Мужчину, который меняет женщин, ещё можно простить, но мужчину, который меняет [футбольные] команды… Это значит, что у него нет воли. Это значит, что он стал глух ко всему, что важно в жизни" (стр. 280), - Хедер о своём муже. "Вопрос не в том, чтобы в е р и т ь в чью-то реальность, а в том, чтобы у в а ж а т ь её. Конечно, если они никому при этом вреда не причиняют" (стр. 284), - если вы подумали, что это навязывание толерантности, то вы ошиблись - Ллойд говорит о глюках и наркотическом бреде.

Жан Парвулеско
"Путин и Евразийская империя"
СПб.: АМФОРА (серия "Кольцо власти"), 2006, 447 с.

Представьте себе, что, проснувшись одним прекрасным утром, вы вдруг обнаружили, что все ваши представления о мире неверны. Нет, сам мир не изменился. Просто вы вдруг поняли, что смотрели на него… не так. Приблизительно такое ощущение и оставляет книга Жана Парвулеско: мировую историю переписывать не надо, ибо факты есть факты, хронология есть хронология, просто у неё, у истории, оказался совершенно другой мотор, не такой, как учили в школе, институте и т. д. Вы можете смеяться над этой книгой, но если вы всё-таки прочитаете её от корки до корки, то вы, по крайней мере, в очередной раз убедитесь, что вещи не обязательно являются именно такими, какими они представляются по официальным заявлениям.

Мы не просто так обмолвились, что над этой книгой можно посмеяться. Охотников найдётся достаточно: как над отдельными фактами (например, предположению о родственных связях Путина и Распутина - стр. 233, впрочем, эту идею Парвулеско лишь повторил, а не выдвинул сам), так и над общей концепцией книги. С этой позиции "Путина и Евразийскую империю", конечно же, противопоказано читать академистам и приверженцам догматического официоза: совершенно нелогичные теории, какие-то мифические свидетели событий, завязанные узлом исторические параллели ("Всё связано" - лейтмотив книги) - инфаркт или инсульт им гарантированы. От смеха ли, от потрясения - неважно. О любителях "лёгкого чтения" говорить не будем - у них глаза лопнут уже на пятой странице.

"Как таковая, эта книга должна быть признана всецело и полностью боевой, геополитической" (стр. 10), - увы, мало кого сегодня порадует такая характеристика книги, данная ей самим автором. Мистики, оккультисты, конспирологи, маргиналы, аутсайдеры, некоторые радикалы - вот довольно узкий круг читателей этой книги, которые не будут воспринимать её как ядовито-зелёное чернильное пятно на новенькой скатерти.

Выражаем опасения, что, несмотря на примиряющую фразу Александра Дугина: "Наши евразийские видения не идентичны, потому что основаны на разном опыте, разных источниках и методах, но они чрезвычайно близки" (стр. 445), - эта книга придётся не по нраву (не по зубам) и многим сторонникам евразийской идеологии. Даже вне религиозного контекста, на котором постоянно акцентирует внимание переводчик (о чём ниже).

Разумеется, Парвулеско не был бы Парвулеско, если бы сам не осознавал отчуждённость своей книги от мейнстрима: "исключительно опасной, предназначенной вовсе не для любых рук" (стр. 9) называет он её. Наверное, он так до конца жизни и не поймёт, каким таким чудесным образом в России "Путин и Евразийская империя" была издана мажорным издательством. Впрочем, конспирологу не пристало удивляться аномалиям.

Начать, пожалуй, нужно с того, что указать, как Парвулеско понимает историю. А понимает он её как конспиролог до мозга костей: "История, великая история есть совсем не то, что думают её участники, слепые и словно блуждающие в потёмках. Тайну движущих сил истории надо искать у тех, кто делает и переделывает её в молчании и темноте, под карточным столом, вдали от взоров и внимания толпы, у тех, кто знает, что история всякий раз ускоряет и замедляет ход, проясняется и уходит во тьму под воздействием внутренней работы воли, находящейся по ту сторону истории, воли трансисторической" (стр. 34, 236). Каждое историческое событие имеет значение, чаще всего малосвязанное с видимостью: "Мало кто его понимает, а понимающие как раз и должны делать вид, что понимают ещё меньше остальных" (стр. 48).

История не только таинственна, она также и мистична, её не только делают "в молчании и темноте", она ещё и определяется некоей надчеловечностью: "История непроницаема. Лишь в последние - ибо каждое есть последнее! - её мгновения догматическая иррациональность истории становится мистерией. Непостижимые, непредвиденные, сверхисторические, «вечные» силы выходят наружу и, ослепляя, пожирают всё на своём пути, оставляя лишь руины. За ними и над ними - свет. Огромное внутреннее солнце истории, чей восход, вечно чуждый плоскости дискурсивного рассудка, обожествляет и, опаляя, погребает. Это и есть догматическая иррациональность истории. Истории с её собственными, непостижимыми на человеческом уровне, планами, истории на марше" (стр. 146).

Такой подход к истории - конспирологический и мистический - полагает существование некоей элиты, которая, если не сама вершит подлинную историю, то, по крайней мере, чётко осознаёт, что происходит на самом деле. Эта элита действительно есть: "В истории принимается в расчёт только то, что произошло. Всеми, кроме нас, метаполитических солдат грядущего, вверенного только нам" (стр. 109). Эту элиту Парвулеско никак не обозначает и не регламентирует. Всё, что он делает, это даёт ей простое и в то же время говорящее само за себя название: "Наши" (стр. 220, 254, 327, 329, 373, 383, 400, 423). "Наши", как известно, никогда не требовало определения. Задачу же "Наших" Парвулеско формулирует без обиняков: "Мы ещё разобьём историю вдребезги" (стр. 373).

Далее, для понимания предлагаемой Парвулеско схемы мироустройства следует обратиться к заговору, который непосредственно следует из определения истории. Общая схема отслеживаемого конспирологом заговора заключается в противостоянии социалистическо-троцкистского и национал-революционного лагерей. Именно в сражении между ними и заключается история XX века. Вообще, троцкист - самое страшное ругательство у Парвулеско, оно сопоставимо разве что с мондиалистом. Впрочем, эти ярлыки обозначают фактически одно и то же, просто мондиалист - более широкое понятие. В том, что векторы этих установок сонаправлены, можно не сомневаться.

А геополитика для него - всё. Тогда как идеология - ничто. Лучше всего главенство геополитики над какой бы то ни было идеологией обнаруживается в случае Советского Союза - скорее всего, это можно было бы заметить, даже если бы рецензируемая книга не была почти полностью посвящена России и её истории. Вот несколько наиболее показательных цитат: "В советско-китайском противостоянии столько … идеологических переворачиваний, что налицо уже полный отказ от идеологии в пользу геополитики" (стр. 55); "В политической истории России [в 1969] проведена разделительная линия: советской государственной идеологией больше не является марксизм-ленинизм. Его заменила геополитика" (стр. 62); "Высшим полюсом великоконтинентальной евразийской политики Советского Союза был его пакт с Гитлером от 23 августа 1939 года" (стр. 80, также 172 и др.). Последний пример является самым красноречивым и одновременно самым неприятным для тех, в убеждениях кого по-прежнему главенствует идеология. Парвулеско, определённо, стоит на правых позициях, по крайней мере, его идеи явно не пацифистские, не гуманистические и не левацкие, однако, пакт Молотова-Риббентропа он рассматривает исключительно с геополитических позиций.

Так же, как и история, геополитика приобретает у Парвулеско надчеловеческий характер: "Строго говоря, геополитика не наука, как это извне представляют себе непосвящённые, но инициатическое пробуждение целостного и активного, визионерского сознания незыблемых конфронтаций и великих перетеканий политико-исторических могуществ - всегда и только - в направлении последней планетарной империи, Imperium Ultimum" (стр. 335).

И, что гораздо важнее (во всяком случае в рамках данного исследования), геополитика ставится выше истории: "В геополитике и для большой геополитики всегда в с ё в н а с т о я щ е м " (стр. 118); "Геополитика, живая проекция бытия, всегда господствует над искажёнными, отчуждающими усилиями небытия субверсивно и тайно навязывать истории, «великой истории», самое себя. История может оказаться отчуждённой, отброшенной. Геополитика - никогда" (стр. 150); "В конечном счёте геополитика всегда сильнее истории: она подземным образом руководит историей" (стр. 275).

Но вернёмся к заговору. Конечно, если к нему подходить с исторических позиций, то к автору возникает очень много вопросов. Например: "Решение о советском ядерном нападении на Китайскую Народную Республику было принято 26 июля 1969 года на пленарном заседании Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза" (стр. 42), - ну и где это нападение? Или: "начиная с 1969 года Советский Союз готовит установление в Европе режима национал-коммунизма" (стр. 62), - и где? И т. д. и т. п. На все вопросы подобного рода можно дать лишь один вполне конспирологический ответ: значит, не получилось. Это же заговор, а не история.

Парвулеско, впрочем, объясняет расхождение теории с практикой вполне рационально, с геополитической точки зрения, разумеется: "Но почему во Франции и повсюду в Европе геополитическая великоконтинентальная линия постоянно терпит поражение? Геополитика, б о л е е ч е м д о к т р и н а д е й с т в и я , е с т ь п р я м о е д е й с т в и е д о к т р и н ы , д о к т р и н ы в д е й с т в и и . Прямое геополитическое действие не обязательно требует прихода геополитических групп к власти, захвата власти. Оно имеет успех лишь тогда, когда направляется из абсолютного центра уже существующей военно-политической власти, исходит из недр уже полностью сформированного и всецело господствующего на месте режима" (стр. 117).

Но в большинстве случаев предположения и прогнозы Парвулеско - особенно касающиеся недавнего и настоящего времени - вполне даже съедобны с исторической точки зрения. Хотя, например, Герхард Шрёдер в конечном итоге не оправдал возложенных на него надежд в реализации евразийской стратегии (стр. 270, 276), да и позже Парвулеско вообще причисляет его к троцкистско-социалистическому лагерю (стр. 433), эти надежды и предположения не кажутся читателю такими уж фантастическими. (Вообще же, если честно, детальнейшие анализы Парвулеско баланса политических сил в европейских странах нагоняют тоску - это всё детали, это было в прошлом, это, в конце концов, история, которая вторична по отношению к геополитике.)

Зато прогнозы относительно Латинской Америки, судя по последним событиям, имеют тенденцию сбываться. Правда, обновляющаяся Латинская Америка устремилась не к "имперским, испанским и католическим, «великоевропейским» истокам" (стр. 286), а скорее к своим подлинным - доевропейским истокам. Но, в конце концов, в этом прогнозе главное - антиамериканская ориентация Латинской Америки, записанная в теории и проявляющаяся на практике.

Для лучшей оценки этого планетарного заговора наиболее показательно будет вкратце рассмотреть уже упомянутый Китай и его роль в этом заговоре. Парвулеско постоянно делает упор на чуждость Китая евразийской идеологии - он "не принадлежит к евразийскому великоконтинентальному сообществу судьбы" (стр. 347, 357 и т. д.), и хотя очень часто подчёркивается, что Китай льёт воду на мельницу Америки (например, стр. 324), однако, указывается и на китайское "самозамкнутое призвание" (стр. 305, 350). По мысли Парвулеско, "евразийскую чуждость" Китая должна свести на нет Япония с одной стороны и Индия - с другой (стр. 337). В отношении Китая у Парвулеско вообще развивается конспирология на грани фантастики (тогда как в геополитике фантастики не бывает): Северный Китай - "некитайский Китай", противоборствующий "океаническому Южному Китаю", - "должен войти в основополагающую евразийскую континентальную ось Париж-Берлин-Москва-Нью-Дели-Токио" (стр. 356). И это ещё не всё: "Самоидентифицирующее, сецессионистское движение, открывающее внутри Китая его некитайский полюс, породит в известный час аналогичное сецессионистское движение в самих Соединённых Штатах" (там же). В итоге Америка тоже разбивается на два противоборствующих лагеря, к схватке подключается пробудившаяся Южная Америка - в общем, дух захватывает.

Иногда Парвулеско проявляет непростительную для него слепоту: "…рухнул советский коммунизм: без какого-либо вмешательства извне, без всякой объективной причины, но в предусмотренный час" (стр. 257). А как же мондиалистский заговор? Как же работа "под карточным столом"? Впрочем, почти через 100 страниц конспиролог поправляется: "Самоупразднение Советского Союза было - по крайней мере, на видимом политическом уровне - результатом долгой и необычной - подземной - политико-стратегической работы Вашингтона" (стр. 364). К сожалению, в сборнике не всегда указывается дата написания статьи, чтобы должным образом проследить развитие и корректировку конспирологической схемы Парвулеско.

Аналогичная ситуация. Почему-то Парвулеско и в голову не приходит, что набравший в последнее время силу исламский терроризм является детищем мондиалистского заговора: "Тайно готовящееся планетарное восхождение исламского фундаментализма [на протяжении цитируемой статьи часто фигурирует 1983 год, который можно условно назвать датой написания этого мрачного пророчества] должно будет обозначить - поверх американского и советского режимов - «третий путь». <…> Боевой стратегией будущего исламского фундаменталистского фронта должен стать террор и битва на уничтожение против любой не основанной на исламском режиме политической реальности. Тотальная война тотально нового типа бытия" (стр. 96). Более того, конспиролог вполне серьёзно рассматривает объединение мондиалистов и евразийцев перед лицом исламской угрозы (стр. 309). Но один намёк позволяет предположить, что он всё-таки что-то предполагает об истоках воинствующего исламизма: "…это … обязывает нас ни в коем случае не обманываться, когда речь идёт об истинном смысле гигантской - и успешной - многоходовой манипуляции с террористическим нападением на Нью-Йорк 11 сентября 2001 года как предлоге для нынешних военно-политических акций [в Афганистане и Ираке], предпринятых мондиалистским заговором Соединённых Штатов. Если - а это так - речь действительно идёт о заговоре, то не менее очевидно, что за этим заговором стоял заговор заговора и даже заговор о заговоре заговора. Надеюсь, меня поймут, во всяком случае те, кто не может меня не понять" (стр. 314). Просто восхитительный пассаж.

Таких "нестыковок" и неопределённостей в труде Парвулеско не то, что предостаточно, но хватает. Также при чтении большинства конспирологических пассажей возникает цепочка дилетантских - иначе и не скажешь - вопросов: откуда эта информация? Такой-то сказал? А он откуда знает? Спецслужбы? А он не сочиняет? - и проч., и проч. Можно опуститься до банальности и выдать литературный штамп: Парвулеско говорит очень много и в то же время ничего. Или: Парвулеско не говорит ничего определённого, но в то же время более чем достаточно. Лично нам манера подачи материала Парвулеско частенько напоминала манеру Элифаса Леви - некоторая туманность при выставляемой напоказ твёрдой уверенности в истинности своих утверждений. Всё это, конечно, не страшно, но немного утомляет. Кроме того, то обстоятельство, что данная книга является сборником статей, а не монографией, накладывает само собой разумеющийся недостаток: большинство мыслей повторяются из статьи в статью, отдельные цитаты и ссылки просто занашиваются, так что читать временами становится даже и скучно. Читателю, желающему усвоить этот труд полностью, необходимо запастись терпением.

Также несомненно и то, что "Путин и Евразийская империя" требует подготовленного читателя. Конспирология, мистика, оккультизм - мы уже говорили об этом (известно, кстати, увлечение Парвулеско Лавкрафтом, но в этой книге "отшельник из Провиденса" фигурирует лишь как специалист по инфернальным влияниям - стр. 73, 155). Следует быть подкованным хотя бы в общих чертах и в областях традиции, религии и геополитики. Немаловажное обстоятельство знакомства с этой книгой заключается в том, что читатель должен знать, кто такой её переводчик - Владимир Карпец - и почему он позволяет себе несколько даже вольно обходиться с текстом оригинала, цензуруя то, что можно воспринимать как пропаганду католицизма. (Хотя, на наш взгляд, это всё-таки излишество - учитывая ту абстракцию и иррациональность, в которой располагается большая часть материала книги, католицизм Парвулеско и его идею об объединении католицизма и православия совершенно не воспринимаешь как прямой призыв к действию или хотя бы как приблизительный план действий.)

Про многократно поминаемого добрым словом Александра Дугина (стр. 7, 10, 163, 167, 168, 212, 247, 266, 277, 302, 329, 434) вообще молчать приходится. Парвулеско, кстати, именует его не иначе как "новым Лениным" (стр. 277). Если вы не знакомы с идеями и книгами Дугина, за Парвулеско вам лучше и не браться. Не потому, что ничего не поймёте - при желании всё можно понять, - просто потому, что, как мы уже отмечали выше, идеи Дугина и Парвулеско "чрезвычайно близки", и если вы не принимаете Дугина, то Парвулеско с его католицизмом и оголтелым антитроцкизмом вам и подавно не нужен.

Многое, конечно, в русской версии книги ради точности и предоставления дополнительной пищи для размышлений не мешало бы откомментировать. В частности, большинство упоминаемых в сфере политики имён совершенно ничего не дают читателю, даже более или менее сведущему в вопросах конспирологии. Конечно, тогда бы объём книги значительно увеличился, но что же в этом плохого. Впрочем, очень часто о неизвестной тебе фигуре вскоре забываешь - она просто-напросто теряется под слоем конспирологических перипетий. А если учитывать приоритет геополитики над историей, то не стоит утруждать себя даже мыслью о неведомых и таинственных персонажах.

Так вот. Парвулеско нет никакого дела до Путина как президента с позиций социального вопроса, да и экономического тоже. Его не интересует и не волнует, что в России слишком многие не любят своего президента, что у нас существуют политические партии, которые своё "против" базируют именно на его личности. Впрочем, таковых Парвулеско, должно быть, просто запишет в "троцкисты", как это он проделал с "Красными Бригадами" (стр. 380, 383, 386). Если, конечно, удостоит их вниманием. "…Путин и Россия для Парвулеско далеки, как Марс или Венера" (стр. 444), - пишет Александр Дугин в послесловии, и он ничуть не преувеличивает.

Для Парвулеско Путин принципиален исключительно как геополитическая фигура - и всё. Кроме того, отмеченное выше понимание Парвулеско истории говорит, что тот Путин, которого мы видим с телеэкранов или с газетных полос - это вовсе не тот Путин, который исполняет подлинную историческую роль: "ибо руководят им силы невидимые" (стр. 235). В общем, Парвулеско пишет не о Путине-человеке, не о Путине-президенте, но о Путине-идее.

Поэтому не стоит озадаченно чесать затылок или раздражённо морщиться, когда встречаешь пассажи вроде следующих: "Сегодня некоторые из нас уже поняли, что в н ы н е ш н и х о б с т о я т е л ь с т в а х - а они решающим образом , как на видимом, так и на невидимом уровне суть п о с л е д н и е , к о н е ч н ы е о б с т о я т е л ь с т в а - человек, которого ждали, «предусмотренный человек», «человек великой судьбы и последних битв» есть не кто иной, как нынешний президент России Владимир Путин" (стр. 236); "Владимир Путин - «абсолютный концепт» новой революционной имперской великоевропейской истории на марше к политико-историческому свершению её последней судьбы" (стр. 430) и т. д. и т. п.

Между тем, человек, как известно, может и не знать, какие силы - мистические ли, даже человеческие - двигают им. Но Парвулеско не даёт чёткого ответа на вопрос, понимает ли Путин, что он делает. Он делает, более или менее правильно - но кто он: просто одержимый великой идеей, посвящённый высокого ранга или вообще марионетка каких-то неведомых организаций - непонятно. С миссией Путина всё в порядке, а что с ним самим, Парвулеско совершенно не волнует.

И вообще, Путин - Путин-идея - это лишь воплощённая в одной личности - в личности-идее - роль России в мировом процессе. А в судьбах мира ей отводится особое место: "Через Россию всё должно погибнуть, и через Россию теперь, после того как рассеялась в ней тьма [пал коммунистический режим], слышен призыв к новой жизни" (стр. 151). Или: "Ныне она [Россия] возвращается к истории. Евразийской и мировой, формула которой такова: без России ныне невозможно ничего, вместе с Россией возможно всё" (стр. 163). Или: "Находясь непосредственно на жертвеннике, Россия непрестанно созидает - или хотя бы пытается это сделать - последнее имперское единство герметически выражаемых орлом дома Романовых двух ликов - европейского и азиатского - живого тела Третьего, Иного, Евразии, Великого континента, обретающего свою древнюю историческую идентичность в установлении Евразийской империи конца" (стр. 173). Или: "России был нанесён удар именно для того, чтобы помешать ей установить свою имперскую эсхатологическую волю над пространством «от Атлантического океана до Тихого». Именно тогда её силой выбросили из истории, лишили имперского христологического призвания по установлению мировой трансфигурации по образу бывшего Священного союза, но только в последних планетарных исторических измерениях. В этом состояла - и состоит ныне - окончательная историческая идентичность России" (стр. 241).

Парвулеско возвеличивает Россию не только за счёт Азии, как это обычно принято делать европейцами, но и за счёт Европы: "…Изначально что есть Европа без России? Ничто, социал-демократическая по преимуществу фикция, наживка, нарочито измышленная как превентивный барьер на пути революционного проекта Париж-Берлин-Москва, единственно способный укрепить решающую политико-историческую реальность Великой Европы, Евразийского Великого континента, со сверхисторической точки зрения не впервые объединяемого, но воссоединяемого [подразумевается инициатива немецких политиков в 2000 формирования франко-германского ядра]. Ибо речь может идти только о конечном сверхисторическом воссоединении, уже происходящем здесь, у нас, и тот, кто этого не понимает, вообще ничего не понимает" (стр. 215). Касательно же оси Париж-Берлин-Москва, которую Парвулеско проталкивает на протяжении всей книги, он категоричен: "Причём ныне инициатива создания оси Париж-Берлин-Москва может исходить только из Москвы" (стр. 249). Европе, по сути, не остаётся выбора: "или Европа будет великоконтинентальной, евразийской, или её не будет вообще" (стр. 222).

В тексте книги можно обнаружить множество советов, предлагаемых Парвулеско России и её президенту, чтобы достойно справиться со своей геополитической миссией. Можно, конечно, выразиться в том духе, что, мол, дельного может сказать конспиролог-аутсайдер, тем более далёкий от нас прямо-таки в космических масштабах. Тем не менее, к одной рекомендации Парвулеско следует прислушаться: "Россия всегда такова, каковы её вооружённые силы" (стр. 245). /Дмитрий Попов/ К содержанию

Олард Диксон
"Мистерии мухомора. Применение галлюциногенного гриба в шаманской практике"
М.: ВЕЛИГОР, 2005, 174 с.

То, что мухомор можно есть - нонсенс для большинства современных людей, тем более из числа городских жителей. Ведь каждый с детства знает, что от мухомора дохнут не только мухи (как следует из названия), но и люди. "Мистерии мухомора" можно было бы определить как книгу, способную развенчать этот миф, но этому здорово мешает одно обстоятельство: она может привлечь внимание лишь представителей "наркокультуры", последователей учения дона Хуана, мистиков и шаманов, а эта публика, как нетрудно догадаться, и сама знает (по крайней мере в теории) о скрытых достоинствах мухомора. Так что, похоже, блаженным обывателям придётся помереть с искренней убеждённостью в ядовитости этого гриба.

Это, конечно, должно порадовать смелых экспериментаторов со своим сознанием (и организмом). Если только воздвигнутый пропагандой барьер против мухомора не окажется для них непреодолимым. Ибо чего уж ожидать от современного городского жителя, если мухомора теперь боятся даже те, кто некогда ел его с полным осознанием дела: "Сегодня шаманы, применяющие мухомор в ритуальной практике, большая редкость: «А зачем их есть, отравиться что ли?»" (стр. 148). Вот и получается, что нынче мухомор - исключительно удел упёртых мистиков-эзотериков или оторванных нарков (иногда, впрочем, эти категории совпадают).

"Подобной политике по отношению к мухомору [его отчуждению и «эзотеризации»] способствовала в России активная пропаганда среди языческого населения идеи вредности, ненужности и ядовитости этого гриба, проводимая в начале православной церковью близ возведённых отрогов, а в XX веке - советской властью, боровшейся с шаманством и его пережитками в Сибири и на Крайнем Севере" (стр. 22). Когда-то мухомор ели не только, конечно, шаманы, и не только в Сибири и на Крайнем Севере, а даже и в европейской России, но и здесь бульдозер цивилизации поработал на славу. "В Западной Европе закон, запрещающий использовать мухомор для достижения экстаза, был принят намного раньше - в 1123 году. Эту дату можно назвать временем падения воинства берсерков" (стр. 148).

Не лёгкую, в общем, задачу взвалил на себя Олард Диксон, известный в шаманских кругах под именем Эльвиль - Дикий Олень (стр. 6). Но нелёгкую лишь с точки зрения противостояния антимухоморной пропаганде (народ у нас стойкий), потому как вряд ли Диксон испытывал дискомфорт, работая над "Мистериями мухомора" - любимое дело никогда не бывает в тягость, каким бы сложным оно ни было. А то, что "расширение сознания" всевозможными методами - дело жизни Дикого Оленя, видно сразу.

Книга состоит из материала, собранного лично автором - собственный шаманский и галлюциногенный опыт, сведения и свидетельства, полученные от других практиков (некоторые из них, впрочем, просто выводят из себя - не их содержание, ибо человеку с солидным стажем в наркокультуре в этой книге не удастся встретить ничего выдающегося, но вообще сам факт их обнародывания: на какую серьёзность можно претендовать, приводя описания "глюков" от легендарного "Момента"? - стр. 121, 125, 129), а также почерпнутого из литературы, имеющей то или иное отношение к предмету книги (особняком из цитируемых авторов отстоит непреклонный Мирча Элиаде, точнее, некоторые ссылки на него - стр. 14, 59). Иногда автор грешит весьма развёрнутыми уходами от темы: например, "От мухоморов к русалкам" (стр. 65 и далее). Назначение таких рассказов, в общем-то, объяснимо, но их связь с темой книги стоит в шаге от определения "притянута за уши". Хотя, не спорим, читать интересно.

Диксоном, конечно, была проделана грандиозная работа, но, тем не менее, нахваливать её таким восторженным образом, как это делает автор вступительной заметки В. М. Шалгынова, явно не стоит: "По своим достоинствам её вполне можно поставить в один ряд с такими классическими работами в области исследования галлюциногенов, как «Пища богов» Т. Маккенны, «Двери восприятия» О. Хаксли, «Растительные галлюциногены» М. Добкин де Риос и «Искусственный рай» Ш. Бодлера" (стр. 8). И по теме, и по содержанию "Мистерии мухомора" вторичны по отношению к перечисленной классике (Бодлер, кстати, всё-таки не по теме в этом списке). Да, книга содержательна и поучительна - но ставить её нужно не в один ряд с классикой, а рядом (книжной полкой) ниже.

Ведь, как известно, лучше быть первым на нижней книжной полке, чем вторым на верхней. Для практика, ещё раз повторяем, эта книга - незаменимое пособие. Не удивляйтесь тому, что если вы, допустим, ели этот проклятый мухомор, ели, а ничего так и не получили. Мухомор - дело тонкое: "…В небольших дозах мухомор не только не опасен, но и не обладает психотропными свойствами. Имеется множество сообщений о том, что при употреблении одного большого гриба … галлюциногенного или какого-либо другого психического эффекта не наступает. Здесь стоит отметить, что в лабораторных условиях ни разу (!) не было получено устойчивого ИСС [изменённого состояния сознания] от мухомора" (стр. 28).

Вот именно - надо есть больше! Но и здесь не всё так просто: "Поедание сырых мухоморов в шаманской культуре редкость, и, возможно, связано с профанацией изначальной традиции. …При сушке и последующем хранении мухоморов (но не более шести лет), содержащаяся в них иботеновая кислота переходит путём декарбоксилирования в галлюциногенное вещество мусцимол, по которому как раз и определяется реальная токсичность грибов. Считается, что иботеновая кислота и мусцимол могут влиять на содержание моноаминов норадреналина, серотонина и дофамина в мозге в той же степени, что и известный химический галлюциноген ЛСД. Иботеновая кислота, находящаяся в свежих мухоморах, действует аналогично мусцимолу, появляющемуся после сушки, но в 10 раз слабее" (стр. 86). Так что халявы - пришёл-собрал-съел - не выйдет. Придётся потрудиться. С точки зрения только что приведённой научной справки "Мистерии мухомора" прямо-таки драгоценны - см. раздел "Химический состав" первой главы (стр. 29), плюс другие оговорки химического состава (стр. 58, 86, 90).

Ещё один интересный практический совет: "Мухомор курят для «испытания колебания границ реальности и видения отблесков астрального огня». Надо заметить, что вне шаманской подготовки такое употребление мухомора безрезультативно и не идёт ни в какое сравнение ни с курением конопли, ни, тем более, опиума, действия которых однозначны" (стр. 96). Да, Диксон попутно, как бы между делом, выдаёт небольшие (хотя иногда очень детальные) справки и о других галлюциногенах, большей частью, конечно, растительных. Есть даже информация о "долбящих" жабах (стр. 30, 44).

Естественно, автор не просто расписывает, что, как и когда нужно есть, чтобы получить какой-то эффект. Пятая и шестая главы, объединённые названием "Мухоморный кодекс", являют собой, несомненно, попытку навязать культуру употребления галлюциногенов вообще и мухомора в частности. Слово "навязать" мы используем не в негативном смысле, "навязывание" у Оларда Диксона - это скорее акт отчаяния эзотерика, осознающего повсеместное вульгарное отношение к предмету своего исследования.

Разговор о том, что "на всех этапах от собирания до принятия общение с духом мухомора представляет собой определённый ритуал" (стр. 79), - привычное занятие для такого рода исследователей, только вместо мухомора они говорят о другом психоделике. Но всё дело в том (и это тоже очень хорошо известно), что народ у нас в большинстве своём собирает способные "открыть двери" грибы не из каких-то эзотерических или духовных потребностей, а исключительно ради кайфа или хотя бы ощущения чего-то необычно. И вот ведь несправедливость какая, все эти любители животного кайфа собирают грибы безо всякого там ритуала и едят их без всякого осмысления - и их "долбит". В итоге это самое пресловутое большинство заключает: к чему ритуал, если и так неплохо? Поэтому-то попытка Диксона "облагородить" природные психоделики крайне маргинальна и ограничена. Впрочем, это и есть эзотеризм.

С другой стороны, "мухоморному кодексу" можно следовать и с самых что ни на есть "наркотовских" целей. Как справедливо отмечает Диксон, "европеец, поедая мухоморы, бывает разочарованным. У него нет культуры потребления этих грибов и, вследствие этого, нет шаманских переживаний, которые имеют место у северных народов" (стр. 119). Т. е., грубо говоря, в случае мухоморов можно задействовать принцип "каша из топора": желающий испытать на полную катушку мухоморный приход начинает следовать "мухоморному кодексу" с параллельным вовлечением в эзотерическую наркокультуру и приобщением к тому или иному мистическому учению (это должно происходить автоматически), и когда он наконец-то получает требуемое, то оказывается, что топор уже давно вынут из кастрюли - т. е. экспериментатор уже не нарк, не искатель бесплатного балдежа, но псилоцибиновый мистик, а то и вовсе шаман. Но это всё, разумеется теория, а на практике обломавшийся на мухоморах пойдёт и просто-напросто напьётся.

Тем не менее, как следует из описания стадий опьянения мухомором (7-9 главы - стр. 109 и т. д.), этот природный галлюциноген - обширное поле для экспериментов. Нужно только правильно подходить к нему. "Мистерии мухомора", ещё раз повторяем, прекрасно помогут в этом - эта книга всё-таки больше о шаманской технике, а не о галлюциногенах (об этом, собственно, говорит и её подзаголовок). Диксон тоже рассматривает мухомор как ингредиент "каши из топора", только замахивается он на большее: "Галлюциногены вообще и мухомор в частности - это просто средство, такое же как, например, бубен или шаманский посох, но не сам путь. Галлюциногены могут обеспечить транс, но по пути каждый идёт самостоятельно. Очень многие, пройдя инициацию с помощью мухомора, дурмана или псилоцибиновых грибов, отказываются от их использования в дальнейшем, потому что начинают понимать, что истинное искусство достигается без психотропных средств. Только так человек становится свободным от притяжения этого мира и ступает на путь вечности" (стр. 168).

При должном желании и упорстве мухомор - такое же верное средство вывернуть себя наизнанку, как те же псилоцибиновые грибы: "Для монголоидов и европеоидов мухомор стал символом "вывернутого" человека, то есть человека с раскрытым сознанием: гриб красен снаружи и бел внутри, а человек - наоборот. У народов Крайнего Севера такое сравнение оправдано шаманскими представлениями о том, что человек, находясь в трансе или во сне, представляет собой как бы вывернутую, обратную сторону себя: смотрит внутренними глазами, слышит внутренними ушами и т. д." (стр. 27). Главное, ещё раз, не "балдеть". Потому что, как известно, не наркотики делают человека наркоманом, а наоборот - человек делает определённые вещества и препараты наркотиками. /Meister Schwarzsichtig/ К содержанию

Эдуард Лимонов
"Такой президент нам не нужен!"
М.: 2005, 264 с.

Прочитали и с огорчением обнаружили, что с литературной точки зрения это, пожалуй, самая слабая книга Лимонова. Эдуард Вениаминович больше восхитительно не расписывает человеческие характеры, не приводит свои меткие наблюдения и не делает глобальных выводов из случайно подсмотренных сценок. Теперь Лимоныч сидит, обложившись грудой старых газет и мемуарами отогнанных от правительственной кормушки деятелей, стараясь найти в них ещё один пунктик для обвинения Путина. Впрочем, мы не читали его "Охоту на Быкова", может, он уже там демонстрирует свой талант шелестеть макулатурой, а не заглядывать в человеческие души. Честно, очень часто становится просто невыносимо продираться через приводимую статистику и бухгалтерию. Читать и переться от всего этого может только такой же завзятый путиноненавистник, как сам Лимонов. Или мы чего-то не понимаем.

Нет, иногда-то старый-добрый Лимонов всё-таки пробивается через дебри "компромата", вот, например, такой пассаж: "Бывают такие мрачные работяги, не то они строги к миру, не то недовольны собой" (стр. 7), - это он так про отца Путина пишет. Про самого же Путина лимоновские эпитеты по оригинальности не идут дальше "сына слесаря и уборщицы". Если не ошибаемся, у Эдуарда Вениаминовича только довольно заурядная антиутопия "316, пункт «В»" - стопроцентное литературное сочинение, а все остальные его произведения списаны с натуры. Именно поэтому мы не принимаем того довода, что "Такой президент нам не нужен!" - публицистика, потому не стоит искать здесь литературных перлов. Мы искренне полагали, что такой мастер реализма, как Лимонов, запросто оживит и публицистику. Но нет - публицистика как публицистика. С редкими, не спорим, вкраплениями фирменного лимоновского стиля.

Если у кого-то складывается впечатление, что нам наплевать на социальную критику, что нам подавай литературу, то он окажется прав. Любое творчество важнее общества и тем более возлагаемых им обязанностей. Творчество для и ради общества - это не совсем честное творчество, скажем так. Да и была бы критика - а то ведь, судя потому, как часто Лимонов задаёт риторические вопросы и выдвигает различные версии подноготной того или иного события, после чего анализирует их, он, к нашему и своему сожалению, не имеет доступа за кулисы, и потому о том, что там происходит, доподлинно ему неизвестно. Практически все его обвинения - газетные, сам он ничего точно не знает - одни только версии. Такое мог бы написать любой. Только этого любого читать бы не стали. А Лимонова - станут. Вот в чём дело.

Понятное дело, если бы Эдуард Вениаминович бросался такими намекающими на близость к "кухне" репликами, как "нам доподлинно известно", "как нам стало известно из источников, близких к такому-то", "как сказал такой-то" и т. д., и т. п., в лучшем случае это была бы конспирология, в худшем - бульварный скандализм. Ни первого, ни тем более второго Лимонову не надо. Какой-нибудь залихватской истории (типа "Хуйни" НОМа) тоже. Ему требуется безукоризненная социальная критика. Какая тут литература. Впрочем, по крайней мере один раз он позволил себе произнести такого рода фразу: "некоторая информация существует о том…" (стр. 176). Другая цитата из этой области весьма характерна для своего автора: "Мы (я, СМИ, общество) не располагаем сведениями…" (стр. 178)… "Мы" - звучит!

Да, Лимонов вдруг полюбил общество. Или мы от жизни отстали, а он на него уже давно… гм… работает: "Я твёрдо верю, что моя книга о Путине будет полезна нашему обществу. Что она убедит общество: нами правит маленький злой человек. Опасный именно поэтому. Что злой, неумный и простой" (стр. 4). Можно подумать, "общество" до книги Лимонова к Путину очень хорошо относилось. Почитай оно ВВП, оно бы никогда буквально с первых дней властвования не прозвало его "Вованом", "Вовчиком" и т. д. Про анекдоты тоже не забывайте.

Нам обидно, что Лимонов заботится об обществе. Когда-то мы - и не мы одни, конечно, - вдохновлялись проповедуемой им (явно и скрыто) антисоциальной романтикой. Честное слово, было легче жить, зная, что есть на свете такой безбашенный писатель, который плюёт на общество - ему достаётся, но он продолжает гнуть своё. Теперь Эдуард Вениаминович для того, чтобы разделаться с Путиным, считается с обществом и заботится о нём. "Фальсификация выборов есть преступление, направленное против основ любого современного общества" (стр. 73), - все эти лимоновские реверансы в сторону тех, кто когда-то плевался в него (да и сейчас не упускают случая), глаза режут.

Буквально с первых страниц своего расследования Лимонов вводит в биографию Путина ещё одного персонажа. Себя. Угу, любимого. Он сопоставляет судьбу президента со своим жизненным путём: у Владимира Владимировича было так, а у Э. В. Савенко - вот эдак. Кое-где в судьбах героев книги прослеживаются аналогии, но это ничего не значит, это - "Эпоха" (стр. 8). А так всё сравнение сводится к тому, что в молодости Путин - "конформист", а Лимонов, соответственно, наоборот, "дрейфует по жизни с удовольствием". Какая молодость, такой и нынешний день: "В результате конечный продукт получается абсолютно разный. Диктатор и его оппонент, противостоящий ему интеллектуальный авторитет" (стр. 9). "Противостоящий интеллектуальный авторитет" - это, должно быть, что-то вроде Сахарова, Солженицына. Нет? В любом случае это подразумевает протестную общественную позицию. А ведь когда-то общество вздрагивало при одном только имени Лимонова. Да, этого сейчас лучше не вспоминать. Времена меняются.

Хулиган и антисоциальный элемент превратился в откровенного правозащитника, творчество-бунт превратилось в социальную критику. Можно, конечно, заметить, что и в те времена Лимонов противостоял власти, и сейчас противостоит - ничего вроде бы не изменилось. Но тогда вместе с властью он отрицал и общество, теперь же общество просто необходимо Лимонову. Для этого ему пришлось даже подкорректировать свою биографию. По рецензируемой книге получается, что Эдуард Вениаминович покинул СССР по самым что ни на есть политическим причинам. Нет, не уехал - выдворили: "Я наотрез отказался от предложения быть информатором и докладывать КГБ о происходящем в посольстве Венесуэлы и в среде нонконформистов, художников и поэтов, к кругу которых принадлежал. В ответ на свой упрямый отказ я получил предложение покинуть Россию, что и сделал с женой в следующем, 1974, году. Так что КГБ очень поучаствовало в моей судьбе, повлияло на неё и на моё формирование и становление как человека. Так как всё это состоялось на Западе, куда я был выдворен стараниями КГБ" (стр. 11). Поди ж ты, точно Сахаров-Солженицын.

Не будем спешить переворачивать страницу. В следующем абзаце Лимонов пишет про Путина так: "Его опыт скромный и однобокий, однообразный, типичный опыт советского человека. Такой опыт не помогает разобраться ни в проблемах российской жизни, ни в жизни других стран". Ладно, у Путина опыта нет. Нам-то что. Но Лимонов ведёт себя так, словно у него он есть, словно ему любые задачи по плечу, хотя его западное "формирование и становление" - не самый лучший опыт, чтобы "разобраться в проблемах российской жизни" (русские националисты, кстати, именно это всегда и ставят ему в вину).

КГБ не даёт Лимонову покоя - в том числе и по личным причинам. "И в те годы, и всегда я был и остаюсь патриотом России, и, не помня зла, помог бы родной разведке" (стр. 14), - это Эдуард Вениаминович вздыхает о том, что в годы жизни на чужбине согласился бы поработать на КГБ, благо связи позволяли развить бурную деятельность, да не взяли его: "Казалось бы, идеальный агент влияния. Но никто никогда не контактировал меня" (там же). Если человек соглашается работать на спецслужбы не против своих убеждений, Бог ему в помощь и в судьи, но, ах и чёрт, это вечное лимоновское нытьё - не заметили, не признали, не наградили - и здесь оно. Правда что, набившее оскомину в его последних книгах (например, "Священные монстры", "В плену у мертвецов"), здесь оно заретушировано осознанием великой работы на общество.

Подытоживая, можно сказать, что главное обвинение первого блока книги - ординарность президента. Второе обвинение можно свести к тому, что до своего президентства Путин-политик "занимал хлебное место", и не сидел, разумеется, сложа руки - кому что надо, подпишет, отдаст, продаст, разрешит и проч.: "этих связей и действий так много, что разумный человек и не хочет, но должен поверить в некую нечистую ауру из подозрительных действий и поступков, окружающую В. В. Путина" (стр. 46). Однако, "в те годы, с 1991 по 1996, в с ё э т о не считалось преступлением" (стр. 30), - что лишний раз, конечно, проявляет конформистскую сущность президента России.

Единственный плюс, который Лимонов обнаруживает у Путина - это "качества отличного финансиста" (стр. 31). Хозяйственную сноровку президента Лимонов отмечает неоднократно, например: "В канцелярской бюрократической исполнительности состоит ценность Путина" (стр. 251); "Путин … классический новый русский" (стр. 152); другой раз Лимонов приводит широкую цитату из Белковского по этой теме (стр. 230).

"Блок второй. Обвинения против Путина". Список обвинений "повторяет форму листовки моих товарищей национал-большевиков, листовки, распространённой ими 14 декабря 2004 года, когда они явились в приёмную Администрации президента, чтобы сказать ВВП: найдите в себе мужество и уйдите в отставку" (стр. 3). Вот они: безразличие и ложь (укрывательство фактов гибели подлодки "Курск"), жульничество (фальсификация выборов в Госдуму в декабре 2003), разбазаривание государственных земель (передача островов Китаю), развязывание войны в личных интересах (Чечня), умерщвление неповинных людей (жертвы "Норд-Оста" и Беслана), ограбление народа (монетизация льгот, фешенебельный образ жизни за счёт налогоплательщиков), конституционный переворот (переход от выборов к назначению губернаторов), удушение свободы слова (закрытие независимых телеканалов и т. д.), фашизация общества (создание проправительственной организации "Наши"), ошибочная и вообще преступная внешняя политика (здесь много чего). Надеемся, ничего не упустили.

Это, конечно, не бомба. То, что Путин - не подарок, известно всем и давно. Но, надо признать, лимоновский прессинг - читай, давление фактов - оказывает своё действие. Тщательно собранные данные (заметим, что несмотря на наше общее неодобрение "Лимонова против Путина", с исследовательской точки зрения эту книгу можно похвалить) заставят настороженно оглядываться по сторонам кого угодно. А если ещё и новости почитать-послушать-посмотреть, так и вовсе дыхание перехватывает - а ведь верно, диктатура! Незаметно подкралась, незаметно накрыла, незаметно придушила.

Ладно, авторитарный режим, так авторитарный режим, какая, в принципе, для антисоциального элемента разница. Если Лимонов так категорически жаждет вернуть свободу обществу, то нам всё равно разочаровываться в нём дальше некуда. Скромничал бы тогда уж, что ли: "Путин нуждается в чеченской войне для поддержания полицейского государства в России, для ограничения личных и политических свобод граждан в целях сохранения и упрочения своей власти. Нацболы этого не сказали [в своём обращении к Путину во время захвата приёмной Администрации], вот я добавил" (стр. 85). "Вот я!" - в этом нынче весь Лимонов.

Собственно, в текстах, посвящённых "Норд-Осту" и Беслану, Лимонов на какое-то время становится самим собой - читать становится интересно. Лимонову лучше - и привычнее - писать о войне, чем о бухгалтерии. Понятна и сложность, с которой он столкнулся при написании этой книги: трудно сбалансировать симпатии к чеченским террористам (как к борцам за свободу и криптосоратникам в борьбе с президентом) и сочувствие к их заложникам. Первые приходится хорошо маскировать, а второе - ну, да, выставлять напоказ.

Нередко при чтении этой книги возникает ощущение, что, обвиняя, её автор не очень-то разборчив в средствах, стремясь использовать всё, что попадается под руку. В деле "Норд-Оста" весьма показательна фраза, которой Лимонов комментирует договорённость министра МВД Грызлова и директора ФБР Мюллера о взаимодействии в режиме постоянной связи, хотя, по убеждению Лимонова, Грызлов знал, что штурм начнётся через семь часов: "Коварные русские византийцы дурачат американцев" (стр. 102). Вот уже и русские - "византийцы" (в данном случае это, наверное, синоним "империалистов"), да ещё и "коварные", а американцы - невинные жертвы обмана. Это, что ли, и есть, как там бишь? Пат-ри-о-тизм.

Можно, конечно, сказать, что мы прицепились к одной не очень хорошо обдуманной фразе и сделали скоропалительные выводы, но дело в том, что в последнее время НБП Эдуарда Лимонова демонстрирует тактику именно такого рода: против Путина хоть с сатаной. Взять хотя бы их относительно недавнюю акцию - вручение 27 апреля в Томске антипутинской листовки канцлеру Германии Ангеле Меркель. Какой в этом был толк? Привлечь внимание "мировой общественности"? Зачем? Чтобы ввести войска НАТО на территорию России для установления порядка? Нет? Чтобы мировая общественность, так сказать, надавила, повлияла? А не та же ли это натовская оккупация? Только бескровная.

Предположив в своём обращении к Путину, что "вы [Путин], кажется, возомнили себя царём, а не президентом" (стр. 51), они, похоже, сами считаю его таким. Во всяком случае, своими обвинениями Путина и борьбой с ним Лимонов и его нацболы очень напоминают народовольцев и других ранних революционеров, которые наивно полагали, что тяжёлое положение русского народа можно изменить, уничтожив царя. Путина не будет - всё будет хорошо. Как будто на месте президента может оказаться эдакий "ангел во плоти", способный разрешить все проблемы, чтобы все кругом были сыты и довольны! Это же политика, а политика - грязное дело. Чистый во власть никогда не пойдёт, а если окажется в непосредственной близости от неё, то непременно откажется от неё - если он действительно чистый. "Такой президент нам не нужен" - президент вообще никакой не нужен.

Не будет Путина - будет другой. И у него тоже обязательно будет "славное прошлое". Без этого сейчас невозможно. То, что про другого президента не будут писать обвинительных книжек (это предположение), вовсе не означает, что он "белый и пушистый". Просто против как минимум либерала, которого Лимонов надеется видеть в президентском кресле, скорее всего никто компромат и не будет искать - зачем, если он и так будет всем всё разрешать. Компромата не нароют, значит, не опубликуют - а иллюзия будет, что его вообще нет.

И потом - люди равнодушны. И Лимонов, со своим-то писательским стажем, со своим-то политическим опытом (что бы там ни говорили, он у него есть) должен знать, что пытаться их разбудить, пытаться их "наставить на путь истинный" - занятие если не бессмысленное, то обладающее необычайно низким КПД точно. Большинству обыкновенных людей, перед которыми и производит свои магические пассы Эдуард Вениаминович, произнося сокровенное слово "общество", на самом деле нет такого уж дела ни до "Курска", ни до Беслана. Нет, конечно, их могут вполне искренне волновать проблемы и тем более трагедии страны, но больше их волнует, например, перспектива застрять в пробке из-за правительственного кортежа (Лимонов упоминает это досадное бремя верноподданных "царствующих" особ - стр. 156). Без зла, просто как более насущное.

То, в какой ситуации оказался Лимонов и НБП, может подразумевать только два выхода: либо дальнейшее вытанцовывание перед обществом и в конечном итоге превращение НБП в полусветское-полуобщественное объединение, которым является современная среднестатистическая партия, либо полная смена политики и уход в террор. (Здесь мы говорим только о лимоновских нацболах, откалывающиеся от него - совершенно другая история.)

Второе предположение звучит не так уж и фантастически - многим нацболам уже понятно, что законными методами совершенно ничего добиться нельзя - та же эпопея регистрации партии расписана в книге весьма подробно (стр. 163-169). Что бы ни стояло за делом Николая Балуева (по официальной версии вместе с соратниками он планировал совершить серию терактов в Новосибирске), оно проявляет тенденцию нацболов к террору. Мы не знаем, чего именно добивались национал-большевики, отдавая листовку канцлеру Германии, но, полагаем, отсутствие какой бы то ни было реакции на это заявление убавит у них оптимизма насчёт европейской демократии. Странно, откуда он у них вообще взялся.

Точно, не пойдёт: "Я изучал в индивидуальном порядке и Римское право, и Кодекс Наполеона, я преклоняюсь перед понятием «Закон». Это высокое и благородное понятие, лучшее в организации человечества, это - Закон, ограничивающий дикость и животные начала" (стр. 168), - вряд ли с таким мнением можно заниматься "террорной работой". Мы не исключаем, впрочем, что это ласкающее слух высказывание приведено исключительно с целью набрать очки в глазах общества, а на самом деле к закону Лимонов относится совершенно по-другому, но в таком случае не слишком ли много приносится в жертву этому ненасытному обывателю?

Про подправленную биографию мы уже упоминали вначале - это, в конце концов, хозяйское дело. Но как быть с идеей? Действительно ли общественное мнение стоит того, чтобы гладко причесать и НБП? "Такое высказывание можно чётко охарактеризовать как фашистское: молодые и необразованные против старых, богатых и жирных - это излюбленная тема раннего революционного германского национал-социализма и итальянского фашизма" (стр. 206), - это так Лимонов порицает кремлёвских "Наших". А как же старое-доброе "Ешь богатых! " ?… Общество скушало.

Третий блок самый маленький - называется "Чужой и злой". Это самая сильная по литературе часть книги, особенно выделим миниатюру "Чужой" (стр. 250). Здесь прозорливость и наблюдательность Лимонову не отказывают. Путин действительно кажется каким-то "чужим" (самая мягкая бытующая констатация этого наблюдения - "немец в Кремле"). По большому счёту нам до Путина нет совершенно никакого дела. А нацболов вот жалко. /Дмитрий Попов/ К содержанию

"Против расовой, культурной, политической и других форм дискриминации: методическое пособие"
Под. ред. Л. В. Савина
Сумы: ЕВРАЗИЯ, 2005, 32 с.

Мы впервые сталкиваемся с подобного рода литературой, поэтому и решили в порядке исключения отрецензировать эту, с позволения сказать, книгу. Как видно из её названия, она предназначена для ведения борьбы с расовой дискриминацией, конкретизируя - с расистствующими футбольными фанатами. В брошюре этого нигде чётко не сформулировано, но бороться с ними призваны леваки. Да, стиль книжки и используемые в ней термины однозначно дают понять, что она не предназначена для "добропорядочных обывателей".

Мы симпатизируем радикализму как леваков, так и расистов, пускай это кому-то покажется диким и нелогичным. И битвы между этими "противоположными" идеологическими лагерями у нас вызывают раздражение - понапрасну расходуемая энергия и не может вызывать другой реакции. В конфликтах такого рода мы не становимся ни на чью сторону - пускай кто-то другой делает ставки в этих разборках между аутсайдерами.

Но в данном случае игнорировать вопрос всех времён и народов "с кем ты?" невозможно. Ибо на страницах данного печатного продукта мы сталкиваемся не с настоящими левыми, а с так называемыми "новыми левыми", которых правильнее было бы называть просто "активистами". "Против дискриминации" довольно чётко иллюстрирует, что новому поколению левых ставится в обязанность (прямо в этой брошюре ничего такого, естественно, не говорится, но именно такова общая тенденция активистов-квазилеваков) колотить "плохих фашистов" и заботиться о… ну, о тех же гомосексуалистах (стр. 16). Оставляя социалистические идеалы и борьбу за них неизвестно кому.

Мы не говорим, что левые и правые должны объединить свои усилия "в борьбе против Системы". Это - чушь, это - бред. Человеческий фактор, который в радикализме играет не последнюю роль, никогда не будет преодолён. Да и потом, объединившись, "левые" и "правые" перестанут быть самими собой. Так что пускай остаются, кем есть. Но пускай они всё же не мешают друг другу. Хотя бы постараются. Впрочем, мы, наверное, многого хотим.

На Украине эта брошюрка была издана с благими намерениями - борьба с "оранжевыми", как же. (Если кто не знает - "оранжевый" режим симпатизирует украинским националистам, во всяком случае, не чинит препятствий в их деятельности.) Но всё дело в том, что принцип "враг нашего врага - наш друг" не всегда этичен и не всегда рационален. А иногда не этичен и не рационален одновременно (мы говорим не о гуманистической этике, но о воинской этике). Если нацистов, скинов, футбольных хулиганов и т. д. "оранжевый" режим лишь использует (дело в том, что, по уму говоря, как идейным нацистам, так и простым скинам-отморозкам нет и не должно быть никакого дела до степени демократичности Украины), то подразумеваемые в брошюре активисты "оранжевы" уже сами по себе. Об этом можно было догадаться хотя бы по часто звучащему слову "сеть": "В подготовке брошюры использованы информационные буклеты международной сетевой организации UNITED for Intercultural Action, сети FARE, Stowarzyszenie Nigdy Wiecej" (стр. 2). Пропагандируемые в этой книжке идеи и есть тот самый "троцкизм", о котором постоянно говорит Парвулеско.

Футбольные фанаты оказываются в политике лишь иногда - их могут использовать, но сами они далеки от неё, да и заключается она для них по большей части в размахивании кулаками. Леваки же, и тем более квазилеваки, идут в политику сознательно, они пропагандируют и навязывают свои идеи без кулаков (как правило), но от этого их ни в коей мере нельзя назвать безобидными. И потом, если, как говорит теория, наши отечественные скины не являются образцом славянского национализма, т. к. полностью скопированы с Запада, то это не значит, что с ними можно "бороться" западными же методами. Современные-то леваки тоже скопированы с Запада. И надо было гонять нацболов по Украине, чтобы в итоге взывать к политически гуттаперчевым активистам! Классический случай мощения дороги сами знаете чем, сами знаете куда.

Казус "Против дискриминации" осложняется ещё и тем, что эта брошюра не пригодится даже левакам - "инструкции" по борьбе с расистами какие-то даже не половинчатые, а, как максимум, четвертичные. Левак-неофит просто растеряется над этой книжкой, и единственное, что он поймёт, это то, что нужно примазаться к какой-нибудь крупной организации. Ну, в этом и заключается безобидный левацкий фокус - собрать одиночек в одно стадо и управлять ими. Под каким-нибудь благозвучным предлогом.

Нуэль Эммонс
"Чарльз Мэнсон. Подлинная история жизни, рассказанная им самим"
Екатеринбург: КЛЕПИКОВ М. В., 2006, 272 с.

Нуэль Эммонс познакомился с Чарльзом Мэнсоном в 1956 в тюрьме Терминал-Айленд, в 1958 уже на свободе он выручил его в одном дельце, и вновь судьба свела их в 1960, опять в тюрьме - Макнил на этот раз. Эммонс, как следует из представленных им фактов о себе, не принадлежал разряду "отпетых уголовников", просто вписывался в сомнительные мероприятия и залетал. У таких неудачливых преступников, как правило, два пути: продолжать старое и, втягиваясь в одно безрассудство за другим, всё меньше оставаться на свободе, или наконец-то "взяться за ум". Эммонс избрал второе: "Освободившись в 1964 году, я хотел лишь одного - стать ответственным и честным гражданином" (стр. 11). В числе занятий, посредством которых он пытался стать полноценным членом общества, было и писательство, но пробиться на этом поприще не так уж и просто, поэтому, когда в 1979, через десять лет после операции "Хельтер-Скельтер", судьба предоставила Эммонсу шанс снова сойтись с Мэнсоном, он не стал его упускать, хотя это и стоило ему многих сил и нервов. Через шесть лет общения с Чарльзом в комнате свиданий появилась эта книга.

Эммонс, конечно, лукавит, когда говорит, что при создании "Подлинной истории" им двигало желание послужить обществу и отвадить романтически настроенную молодёжь от преступной колеи, равно как и стремление помочь Чарльзу рассказать правду о себе: терпеливо сносить в течение нескольких лет причуды и дикости Мэнсона его заставляло то же, что в своё время побудило взяться за перо Винсента Буглиози и некоторых бывших членов Семьи - слава и деньги, которые гарантированы в жадном до сенсаций обществе тем, кто пишет о Семье и её лидере. Нет, конечно, оказать поддержку и помощь Чарльзу он всё-таки хотел, может быть, даже очень, но это всё-таки не было главным. Как-никак, Эммонс сам вышел из уголовной среды, а там благородства в принципе не может быть, хотя и говорят о нём очень много.

Впрочем, не будем умалять заслуг автора. Он лишь раз обмолвился о феноменальной манере Мэнсона изъясняться: "Пару предложений он говорил связно, практически логично, но потом вдруг перескакивал на другое, не закончив первой мысли" (стр. 15), - но тот, кто хоть раз имел дело с оригиналом образца речи Чарльза, поймёт, что Эммонс проделал по истине титаническую работу, чтобы создать эту книгу, выглядящую полноценной и, что гораздо главнее, легко читаемую. Были у него и трудности иного рода: "Мэнсон временами противоречил самому себе или вдруг решал, что он не хочет делиться какой-то частью своей жизни с толпами неизвестных ему читателей" (стр. 18), - но это, по большому счёту, трудности любого биографа, ведь у каждого человека и тем более знаменитости найдётся в жизни то, что ему не захочется выносить нá люди. Да и противоречия можно обнаружить в рассказах кого угодно.

В общем и целом, автобиография Мэнсона, отредактированная и донесённая до читателя Нуэлем Эммонсом, не противоречит распространённой версии "дела Тейт-Лабианка", сформировавшейся на основе той же книги Буглиози. Если только Семьи как сектантско-криминальной организации не было и в помине, даже названия такого не было - была лишь почти заурядная хипповская община, весьма характерная для тех времён. Не считая, конечно, мэнсоновской харизмы - а в том, что она у него была, сомневаться не стоит.

Правда Сына Человеческого (но в книге он так ни разу не называется) и общественное мнение расходятся не по фактам, но по тому, какая в этих фактах обнаруживается суть, какое они имеют происхождение и толкование. Медиа во все времена подавала Чарльза как некое исчадие ада, а его жизнь как путь порока, насилия и безумия - всё это, конечно, не так, но от этого картина его судьбы не становится менее - прямо так и скажем - инфернальной. Подлинная история Чарльза Мэнсона не отменяет ада в его душе. Как не отменяет и сути современного общества, которое есть запрограммированная геенна-клоака.

Со своих слов Мэнсон получается не криминальным или каким-то религиозным деструктивным деятелем, а всего лишь "жертвой обстоятельств" (о слове "жертва" мы ещё поговорим), в которые его бросает общество. Его жизнь - череда накладывавшихся друг на друга случаев и событий, каждое из которых всё прочнее привязывало его к той роли, которую ему выделили в пьесе под названием жизнь, и которую он в итоге принялся сам исполнять: "Если на человека всё время что-то навешивают, то вскоре он перестаёт сопротивляться и становится тем, каким его изображают, обвиняя во всех смертных грехах" (стр. 55); "…Чем больше я читал и слышал о себе, тем сильнее на меня это действовало - прошло совсем немного времени, и я наполовину поверил в распространяемую про меня чушь" (стр. 258).

События же, своей цепью сделавшие из Чарльза Мэнсона "того самого Чарльза Мэнсона", банальны. У обычного человека они встречаются сплошь и рядом. В основном это предательство. Предательство со стороны тех, кому Чарльз верил и кого любил. В первую очередь это мать. А жена сделала процесс отчуждения Чарльза нормой: "Я точно знаю одно: пока жена не бросила меня, я был исполнен желания начать законопослушную жизнь ради нашего будущего. Знаю я и то, что разочарование, охватившее меня, после того, как я осознал, что потерял жену навсегда, стало поворотной точкой в моей жизни" (стр. 63). Всё, в принципе, можно стойко пережить (никто, однако, и не говорит, что Чарльз "сломался"), но в случае Мэнсона обрушивавшиеся на него подлости попадали на благодатную почву - ведь с самого раннего детства ему доставалось по полной программе. Кроме шуток, рассказ о детских годах Чарли частенько напоминает эдакого обрутализированного "Оливера Твиста". Аж слёзы на глазах наворачиваются.

Конечно, в своей истории Мэнсон постоянно жалуется - и подают его не так, и понимают его не так. "Не я всё это начал и уж тем более не давал установки на это" (стр. 151), - лейтмотив рассказанной им истории. Впрочем, он всё-таки признаёт, что особенности его характера и не позволили ему уклониться от уготованной роли: "Должен признать, что стремлением самоутвердиться я грешил больше остальных. Я хотел во что бы то ни стало выделиться «в общей толпе»" (стр. 53); "Несмотря на все свои рассуждения о необходимости избавиться от эго, похоже, я не мог жить в соответствии с тем, что проповедовал. Желание находиться там, где было полно знакомых, никогда не покидало меня" (стр. 136).

Мэнсон - сильный человек, в этом не должно возникать никаких сомнений. Но в силу своего характера и особенно после лишённого элементарной семейной атмосферы детства он не мог быть одиночкой: "Где-то в глубине души я нуждался в них [членах Семьи], причём сильнее, чем, как они думали, я был нужен им самим" (стр. 214). Ему нужны были люди, которые любили бы его, ибо, повторимся, в детстве он был обделён этим чувством. Которые хотя бы слушали его речи и музыку. В том, что было обозвано журналистами Семьёй, он нашёл всё это.

Вместе с тем Чарльз не хотел давить на своих девушек и друзей, он не хотел, чтобы они чувствовали, что он их к чему-то принуждает. На первых порах, во всяком случае, точно. Но люди, тем более женщины, они такие: к ним хорошо относятся, даже по-доброму относятся, так они и распоясываются. Мэнсон - Христос в том смысле, что его сгубили те люди, которых он хотел освободить и сделать счастливыми. Кстати, именно Иисус Христос был любимой ролью Чарльза во время театрализованных представлений Семьи на ранчо Спан (стр. 170).

У большинства людей желание быть в центре внимания реализовывается безболезненно, во всяком случае, без крови, но не это было написано на роду у Мэнсона. Его общительность, жажда новых знакомств и потребность внимания оказалась несовместимыми с обстоятельствами, уготованными ему судьбой, не раз они играли с ним злую шутку. Когда, в частности, незадолго до основания колонии на ранчо Спан, он и его девушки вошли в тусовку т. н. "Спиральной лестницы" - общины, где в том числе практиковались сатанинские ритуалы: "Меня не тянуло приносить в жертву животных или пить их кровь, чтобы получить больше удовольствия от секса. Не нравилось мне и заковывать людей в цепи, а потом хлестать их так, как когда-то лупили меня [в детской исправительной колонии]. Но всё же наркотики и наблюдение за тем, как тот или иной вождь или гуру крутит и вертит своими последователями, привели к тому, что какие-то их слова запали мне в подсознание" (стр. 146). Действительно, трудно устоять перед обаянием власти, тем более, если есть наглядный пример. Можно, конечно, поговорить о "дурном влиянии", которому Мэнсон не смог противостоять, но мы повторяем, что в его случае все эти плоды жизненной изнанки попадали на благодатную почву. Чарльза можно обвинять только в том, что он был именно таким, каким был.

Читая биографию Мэнсона, кажется совершенно закономерным, что в результате всех превратностей мерзостно-ядовитой судьбы он стал классическим социопатом: "Я понял, что выбрал не тот подход, предложив Мэнсону использовать его жизнь в качестве примера. Он ненавидел всех членов добропорядочного общества с такой силой, что не хотел даже косвенным образом оказаться полезным для них" (стр. 16), - делает открытие Эммонс после первой наивной попытки договориться о сотрудничестве.

А вот, например, какие мысли владели Чарльзом незадолго до совершения Семьёй кровавых преступлений: "Да что за чертовщина такая? Одну за другой любовь это долбанное общество отнимает у меня. Я им покажу! Они сделали из нас животных - так я выпущу зверей на свободу" (стр. 232); "В моей голове прояснилось. К чёртовой матери этот мир и вообще всех! Я открою им глаза, а потом заберу свою группу в пустыню" (стр. 236). Общество - это, можно сказать, доминирующее роковое обстоятельство, сделавшее из него "главного преступника XX столетия".

Социопатия Мэнсона проявляется и в том интересном обстоятельстве, что на протяжении всей книги он стремится как-то оправдать и защитить людей, которые, хотя и причинили ему тот или иной вред, по образу своей жизни были антисоциальными элементами. Например, он явно выгораживает того самого кришнаита, который облил его в тюрьме разбавителем для краски и поджог (стр. 25), причём, произошло это из-за "спора на религиозную тему", а вовсе не из какой-то там социальной мести или желания безумного заключённого прославиться, как это утверждает легенда; защищает он свою мать (стр. 33), в то же время неоднократно выказывая к ней ненависть (стр. 41, 63, 84, 235), защищает он своего дядю Джесса, несносного человека и по сути бомжа (стр. 37).

Собственно, даже на предателей Семьи он не выплёскивает столько гнева и ярости, сколько на общество. Оболгавшие его в своих "мемуарах" Сьюзан Аткинс, Текс Уотсон и Пол Уоткинс удостаиваются лишь нескольких высокомерных реплик. Стремясь лишний раз пнуть общество и пригрозить ему, Мэнсон с плохо скрытым злорадством констатирует даже тот факт, что сидит, в общем-то, из-за преступлений, совершённых другими: "…Окружной прокурор, увлечённый своей теорией «хелтера-скелтера» и охваченный желанием заставить весь мир поверить в то, что я был предводителем сатанистов, «проглядел» многих участников, пособников и заговорщиков. Он так хорошо что-то защищает в этом обществе, что оставил нескольких убийц расхаживать по улицам" (стр. 251).

Да что там говорить, какая-такая забота об обществе! Как бы невзначай, Чарли постоянно раскидывается советами для тех, кто хочет жить против общества: например, очень дельны его наставления по сутенёрству (стр. 68, 108). Подобных инструкций, должны быть, было бы гораздо больше в его автобиографии, если бы не цензура исправившегося и раскаявшегося Эммонса. "…Я могу лишь пожалеть, что у матери не хватило ума, чтобы стать проституткой. <…> Да, честная проститутка не просто спасает себя. Она и обществу приносит пользу" (стр. 32), - вот, пожалуй, и вся "забота" Мэнсона о социуме в этой книге.

Сказать в современном обществе, что во всех твоих бедах повинно именно оно, означает добровольно поставить на себе клеймо неудачника, неполноценного или безумца. Действительно, как может общество быть виновным хоть в чём-то, если оно до отказа набито удачливыми, преуспевающими и процветающими людьми? Нужно просто-напросто принять правила этого общества - и всё будет в норме. Чарльз Мэнсон всегда отказывался принимать эти правила - за это он и поплатился. Но, с другой стороны, общество с самого детства отвергало его, по сути, не давая ему никаких шансов стать "нормальным". Жертва (обстоятельств, случая, произвола и чего бы то ни было) - не самый приглядный образ, но безграничное презрение Чарльза к своему "мучителю" и не делает из него эту самую "жалкую жертву". И его фразу: "…Я осознаю, что я всего лишь то, чем был всегда - «недоделанное ничтожество»" (стр. 30), - следует понимать как презрительную оценку системы ценностей общества, нежели как мазохистскую самооценку.

И здесь самое время, держа в уме, конечно, не полагающую милосердия и жалости социопатию, задействовать термин (титул) "Прирождённый Убийца": "Перешагивая через труп Кроува [которого Текс Уотсон надинамил с наркотиками], я осознавал, что только что убил человека, но не чувствовал ни малейших угрызений совести. Меня не тошнило, и последствия этого убийства не волновали меня - по крайней мере, в тот момент. Как ни странно, напряжение отпустило меня, я всей душой ощутил собственную силу. Да мне было хорошо! При взгляде на дружков Кроува я видел ужас, написанный на их лицах, словно каждый из них ожидал, что станет следующей жертвой. Я наслаждался их страхом" (стр. 211). Прирождённые убийцы не социализируются.

Мэнсоновские описания убийств голливудских обитателей однозначно не дают повода заподозрить у него даже какое-то сомнение в своих поступках. Они, описания, неподражаемы. Словно кинохроника. Немая ли, с голосом диктора - неважно. Педантично расписывая каждое действие кровавых ночей, Чарльз, кажется, не столько стремится показать, что никаких приказов он не отдавал, что не на нём одном лежит вина за зверства, сколько переживает заново свою маленькую войну с обществом - безжалостную и безбалконную. Поэтому же и душатся почти все попытки посетовать на превратности судьбы: "Никогда не думал, что наши действия могли привести нас к тому, чтобы отнять у человека жизнь. И по-прежнему не верю, что какое-либо насилие нашло себе выход, если бы мы контролировали наркотики, а не они - нас. Но кто знает, что бы мы ещё откололи, не случись всех этих событий?" (стр. 206).

Нас могут обвинить в том, что мы идеализируем Мэнсона (или правильнее было бы сказать "инфернализируем"?), но по нашему убеждению звучащая в конце книги его фраза: "Суть в том, что это бремя слишком тяжело нести на протяжении многих лет. Я хочу избавиться от него. Я всегда был лишь бестолковым вором, не умевшим красть так, чтобы остаться непойманным. <…> …Я устал скрываться. Я прячусь за мифом и использую его для своей защиты с тех самых пор, как попал сюда [в тюрьму], но я сыт по горло этой игрой, начатой в 1969 голу. Миф состарился вместе со мной" (стр. 263), - была либо произнесена Чарльзом в минуту слабости, либо как-то "подкорретирована" Эммонсом. Его прогноз: "На мой взгляд, миф, бытующий о Чарльзе Мэнсоне, вряд ли устоит на фоне его собственных слов" (стр. 18), - оказался неверным. Люди по-прежнему видят в Мэнсоне Короля Прирождённых Убийц.

Не спорим, можно и здесь обнаружить тот социальный эффект, что человек становится тем, кем видит и рисует его общество. Можно. Против этого утверждения мы возразим только то, что общество, конечно, может сделать преступника из кого угодно, и даже, как это ни алогично, "Прирождённого Убийцу" может сформировать из кого угодно, но если мы видим, что этот объект социальных манипуляций и спекуляций выживает в тяжёлых условиях и вытягивает в них более чем солидный срок, мы в праве говорить о наличии в этом самом объекте его собственной "прирождённости". Оказавшись в очередной раз в тюрьме в 1960, Мэнсон говорит: "В тюремную жизнь я вписался легко, словно она для меня никогда не прекращалась. <…> Я являл собой образец полностью приспособившегося к тюремным условиям заключённого" (стр. 78). Предвидя ответный довод, заметим, что приспособление и смирение - разные вещи: "Умру в тюрьме, наверное. Но быть казнённым - увольте!" (стр. 24).

Алексей Цветков
"Баррикады в моей жизни"
Екатеринбург: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА, 2006, 256 с.

Понятное дело: в своей новой книге Цветков рассказывает о баррикадах, в воздвижении которых ему доводилось принимать участие в своей жизни (пять глав - пять баррикад). Плюс ещё о двух: к первой он не имел никакого отношения, кроме разве что не принятого приглашения поучаствовать в ней (глава "Никитская"), а другая и вовсе непонятна - то ли это минималистская историческая зарисовка, то ли аллегорический самоанализ. А скорее и то, и другое (глава "Литературой").

Конечно, Цветков, человек, который сделал себя, делая то, что хочет, не был бы самим собой, если бы взял и просто рассказал читателям о своих баррикадах. Нет, он их сначала поддевает: "Я не виноват, если в вашей жизни не было баррикад" (стр. 7), а потом наставляет на путь истинный: "Милостей от истории ждать нечего и строить баррикады, если хочется, нужно найти повод самому" (стр. 85). А как пишет Цветков, вы знаете (шестая книга, как никак) - убедительно. От баррикадной книги Цветкова веет романтикой, на подрастающее поколение радикалов она должна произвести впечатление и оказать влияние.

Если "Баррикады в моей жизни" скрупулёзно проредить, то при желании можно составить специальную главу о методике воздвижения баррикад для "Поваренной книги анархиста", в которой её почему-то нет. Во всяком случае в версии, изданной РУССКИМ РАРИТЕТОМ в 1995. Хотя, главный (с нашей точки зрения) совет профессионального баррикадиста являет собой не инструкцию, но откровенную телемитскую установку: "Обозревая баррикады с крыши, сжимая флаг, чувствуешь себя генералом. Но в уличной борьбе каждый должен мыслить, как генерал. На то она и самоорганизация. Не понимание своих генеральских полномочий - главная проблема людей. А главная проблема властей - догадка людей о своих врождённых погонах" (стр. 22).

Цветков - настоящий анархист в том смысле, что, судя по этой книге, по большому счёту его не очень-то и волнует идеология как таковая. Главное - действие. Своё или чужое. "За" или "против". Об одном из своих баррикадных друзей он вспоминает так: "Он умел и научил меня влюбляться в идеи, совершенно их не разделяя" (стр. 54). О другом соратнике: "Я успел уже позавидовать такой искренней решимости биться за чужие, в общем-то, идеалы" (стр. 63). Цветкову симпатичны и все анормальные деятели: "Мне нравилось такое поведение, но не нравилась сторона, которую он выбрал" (стр. 12), - говорит он о Жириновском времён путча 1991.

При этом в социальные (точнее, хулигански-социальные или, как выразился бы сам автор, хамски-социальные) тексты "Баррикад" коварно пролезли и отдельные мистические пассажи. Например: "Совпадения - это щедрость Всевышнего" (стр. 26). А вот это ещё лучше - замечание об увиденном автором в Лувре египетском лице, из зрачков которого на цепях свисают чаши весов: "Такие лица дают надежду, что всё в тебе однажды будет верно взвешено. Твоё невесомое поднимется и затанцует огненным знаменем над тяжёлой путаницей «твоего» всего остального, беспорядочно схваченного гравитацией внизу. И это окончательное разделение станет твоей последней баррикадой" (стр. 100).

Цветков, думается нам, неспроста заговорил о весах, на которых взвешиваются человеческие души (или сердца - у кого как). Судя по последней фразе "Баррикад": "И теперь я могу спокойно заниматься литературой" (стр. 103), - эта книга знаменует собой некий переходный этап в творчестве писателя. Рассказов, действительно, в сборнике больше, чем мемуаров. На самую малость, но всё же. Баррикады теперь возводит маленькая дочка Алексея (стр. 99), аппликация которой, кстати, запечатлена на обложке "Баррикад". "И теперь я могу спокойно заниматься литературой", - это нечто среднее между "я всё сказал" и "я умываю руки", обращённых к читателю, которому, напомним, настоятельно рекомендуется самому заняться баррикадами. Цветкова больше волнует уже другое: "Я не знаю, какой я писатель, знаю точно, мог бы быть лучше" (стр. 31). Хотя, мы очень сомневаемся, что дальше он будет исключительно "спокойно заниматься литературой". В отличие от пресловутого горбатого, по части баррикад Цветкова и могила не исправит. Чуть что где грохнет - нет, он не будет "спокойно заниматься литературой".

Пока же можно и поработать. Рассказы, структура которых несколько ломаная - плавность повествования частенько взрывают провокационные околофилософские вкрапления, - в противоположность автобиографической публицистике, почти сплошь мистические. Но такие, мы бы сказали, народно-мистические. Т. е. без всяких там каббалистских или иллюминантских тонкостей. Почти как деревенские разговоры о мертвецах на ночь - когда практика существует даже без намёка на теорию. В совершенном отрыве от неё. Ярче всего это проявляется в "Глинчиках". Действительно страшный рассказ.

То, что было обозначено нами как "народная мистика", кажется, полностью сходит на нет в "Парандже". Однако, это только кажется. Из-за первой части рассказа, которую от клейма чистой порнухи спасают лишь фирменные цветковские философские пассажи. На самом деле "Паранджа" - самый сильный рассказ в сборнике. Его, осмелимся предположить, можно классифицировать и как самый личный рассказ: главный герой ходит по городу под паранджой, наблюдая, анализируя, думая, нередко посмеиваясь. Хороший символ для писателя и его работы. В таком случае первую порнографическую часть рассказа можно расценивать, как саму паранджу - чтобы читатель не пролез в его мир. Конечно, при таком раскладе разумнее всего было бы вообще не писать для этого мира, коли приходится прятаться от него под паранджой, но писатель на то и писатель, чтобы писать, хочет он того или нет. Кстати, паранджа - это ведь что-то вроде персональной кольцевой баррикады.

И ещё раз к баррикадам. Тем, которые нужно построить читателю. По большому счёту, ему и не стоит утруждать себя поиском повода для их строительства. Цветков даёт и его: "Работа нужна боссам, чтобы приносить прибыль лишь во-вторых. Прибыль есть тактическая, а не стратегическая цель. А во-первых работа нужна, чтобы обеспечить нужный уровень заёбанности населения. Конкретные деньги интересны конкретному хозяину, а вот всему их классу требуется заёбанность населения на таком уровне, чтобы ни на что, кроме убогого «отдыха», сил-мыслей у нанятых не оставалось" (стр. 90). Противостояние процессу создания заёбанности - чем не повод для баррикады. Хоть реальной, хоть виртуальной (ибо заёбанность всякой бывает). Начать можно и с малого - с кухонной, допустим, баррикады. Направленной против "дражайшей половины", повышающей уровень заёбанности в отдельно взятой квартире. А кому по тем или иным причинам не хватает сил на их строительство, можно просто почитать Цветкова - прекрасная баррикада против заёбанности мозгов. Но лучше, конечно, действовать. /Дмитрий Попов/ К содержанию

P. S. Шедевры из автобиографических баррикад: "Не пиздите и не пиздимы будете!" (стр. 55); "Пение - это охуение от пространства, выраженное немедленно" (стр. 65); "Лучше синица в руках, чем утка под кроватью" (стр. 65); "Умнее мёртвых быть нельзя" (стр. 69); "Чтобы изменить мир, нужно отменить мир" (стр. 105). Из рассказов в этом кульминационном абзаце по причине избытка претендентов мы решили процитировать только одну фразу "Приветливость, свойственная скорее черепам, нежели натянутым на них лицам" (стр. 138).

Мишель Уэльбек
"Г. Ф. Лавкрафт: Против человечества, против прогресса"
Екатеринбург: У-ФАКТОРИЯ, 2006, 144 с.

Не знаем, хорошо это или плохо, но с творчеством "мрачноватого француза" Мишеля Уэльбека, "одного из самых читаемых современных авторов", как это говорится в аннотации, и с чем, судя по всему, нужно согласиться, мы совершенно незнакомы. Наверное, плохо в том смысле, что его произведения всё-таки да надо прочесть, коли он "провокатор, развратник, фантазёр, провидец" и т. д., но хорошо в том смысле, что мы можем оценить данную работу исключительно как работу о Лавкрафте, не будучи отягощёнными представлением об Уэльбеке - опять же, хорошим или плохим, - как о писателе. Вот насчёт чего врёт эта аннотация - так это насчёт того, что творчество Лавкрафта проанализировано "в весьма нестандартной, «размышляющей» манере". Подобная манера как раз таки весьма стандартна и традиционна для жанра эссеистики. Даже если самому автору и "кажется, что я [Мишель Уэльбек] написал эту книгу как своего рода первый роман" (стр. 6). Ну и ещё придерёмся к этой аннотации - объясните нам, пожалуйста, что такое "изотерическая проза"? Мудрый Word ошибки в этом "изотерическом" не видит - может, что-то да означает?

Говоря коротко, "Против человечества, против прогресса" - сплошной панегирик Лавкрафту. Уэльбек не столько анализирует творчество "провиденсского затворника" и его самого, сколько беспрерывно восторгается ими. Вообще, что касается анализа творчества, то лавкрафтовская "не вполне литература" (стр. 7) уже сама по себе - по определению - ставит заслон критике его стиля, образов героев и т. п., на недостатки которых неоднократно указывали, покачивая головами, люди, считающие себя сведущими в литературе - тот же Спрэг де Камп, чью биографию Лавкрафта Уэльбек, кажется, тщательно проштудировал ("Бедный Лавкрафт, бедная Соня" (стр. 113) - точная, хотя и неуказанная цитата оттуда). Помните высказывание Франсиса Понжа о Лотреамоне? "Откройте Лотреамона! И вся литература вывернется наизнанку, словно зонтик! Закройте Лотреамона - и всё немедленно вернётся на свои места…" Так вот: откройте Лавкрафта - и весь мир вывернется наизнанку. И поэтому закрыть его вы уже не сможете.

С "«интеллектуалами»", которым не угодил стиль Лавкрафта, Уэльбек разделывается быстро и жестоко: "Это несерьёзно. Если стиль Лавкрафта никуда не годен, можно радостно заключить, что стиль в литературе не имеет ни малейшего значения, и переходить к другим вещам" (стр. 93). Что же до героев, которые, кажется, никогда не пьют и не едят, вряд ли знают, что такое женщина, и при каждом удобном случае падают в обморок, то "у Лавкрафта не встречается ни одного настоящего человеческого э к з е м п л я р а " (стр. 24). Не ищите у Лавкрафта людей. Или - не ищите у них душ: "Всякая психологическая черта, слишком резко очерченная, способствовала бы тому, чтобы исказить их [персонажей] свидетельство, лишить его некоторой прозрачности…" (стр. 70) Лавкрафту и его преданным читателям важно не с кем происходит, а что происходит. И это что - Ужас.

Уэльбек замечает, говоря о мифологии Ктулху: "Человека, который одаривает такими д а р а м и , естественно окружать культом" (стр. 29). А ведь действительно, озарило нас, этот дар - извещение человечества о существовании столь жутких нечеловеческих миров где-то там, за космическими завесами, в глубинах океанов и времён - поистине бесценен. Ведь это лом (да простит нас Лавкрафт, никогда не опускавшийся до столь грубых пролетарских инструментов, за эту корявую метафору), которым мы долбим оболочку экзистенциальности - унылую, тепловатую и скользкую оболочку, которая и есть сама эта экзистенциальность - в надежде встретиться со столь дорогими нам чудовищами из его снов. Нам не нужны сказочные страны - быть может, только проездом посмотреть, как и что там, - нам не нужны орки, тролли и т. д. - с ними ведь можно договориться, а это неинтересно. Нет, мы жаждем чудовищ с чуждым разумом. "…Мы, те, для кого он стал главным первопроходцем д р у г о й вселенной, лежащей далеко за пределами человеческого опыта и тем не менее сказывающейся очень точным эмоциональным воздействием" (стр. 134). И нам легче жить, когда мы знаем о существовании этих миров ("…мы бы предпочли эту Вселенную, какую ни на есть мерзостную, нашей реальности", - стр. 20) и их обитателей. Однажды мы слышали поступь одного из них - и никогда не забудем этого ужаса. Но нам его мало. И в этом тоже часть ужаса.

Расизм, реакционность, технофобию Лавкрафта Уэльбек объясняет весьма изящно: "Ничего оригинального или эксцентричного. Он с т а р о г о о б р а з ц а , это его особенность, и всё тут" (стр. 115). Касательно рассуждений француза об этой неполиткорректной особенности Лавкрафта мы хотели бы сделать небольшое замечание. Говоря о шоке Лавкрафта от Нью-Йорка, Уэльбек утверждает, что в рассказе "Он" (1925) "мы видим первые проявления того расизма, который будет в дальнейшем питать творчество ГФЛ" (стр. 111). Под "питанием" же он подразумевает то, что "пищу" для "описания тварей из ночного кошмара… дают человеческие существа из р е а л ь н о с т и " (стр. 6, см. также первый полный абзац на стр. 119). Но если уж и говорить о "питающем" расизме, то он-то был у Лавкрафта всегда. В "Полярисе" (1918) угрозу несут "инутос - приземистые, дьявольские жёлтокожие изверги". В "Ньярлатхотепе" (1920) "…я увидел фигуры в капюшонах посреди руин и злобные жёлтые лица, выглядывающие из-за поваленных монументов". Все эти жёлтокожие создания, которые и людьми-то не являются - суть китайцы, "жёлтая угроза". А в "Роке, покаравшем Сарнат" (1919) он выводит "неописуемых зелёных бессловесных тварей, лупоглазых, с толстыми отвислыми губами и торчащими ушами". Никого не напоминает?

Точно Уэльбек выражается через несколько страниц: "…Именно в Нью-Йорке его расистские в з г л я д ы превратятся в подлинный расовый психоз" (стр. 116). Точно в том смысле, что данная фраза не предполагает какого-то влияния этого "психоза" на творчество. Далее, впрочем, Уэльбек продолжает гнуть своё: "Именно расовая ненависть и вызывает у Лавкрафта… поэтический экстаз…" (стр. 119). Но, по большому счёту, главным плодом упомянутого "психоза" являются Глубоководные - если принять, что они были "списаны" со всех этих чужеземных "полукровок" (следуя терминологии Лавкрафта), наводнявших Нью-Йорк. А теперь вспомним о других детищах пантеона Лавкрафта - Ктулху, Старейших, Грибках с Юггота и им подобных - нет на планете Земля рас и национальностей, с которых они могли быть списаны. Вывод напрашивается скорее другой: после Нью-Йорка Лавкрафт как раз таки переступил через "человеческое" в кошмаре. Во всяком случае в своих креатурах. А вот насчёт атмосферы мерзости, отвращения, запустения и т. п. - да, здесь новый Вавилон мог сказаться, мог придать, что называется, "жизненного опыта". Но и здесь не стоит забывать, что Лавкрафт всегда был чистоплюем, не говоря уж о том, что он обладал "действительно поразительным воображением" (стр. 93).

Расизм Лавкрафта - тема уже довольно заезженная. И нужно ли вообще спекулировать по поводу того, как он повлиял на его произведения? Но Уэльбек видит в нём корень: "Всякая великая страсть, будь то любовь или ненависть, порождает в конце концов подлинное произведение. Можно об этом сожалеть, но нужно это признать: Лавкрафт был скорее на стороне ненависти; ненависти и страха" (стр. 135). И это не просто ненависть, но "безусловная ненависть к миру вообще, отягощённая особой неприязнью к современному миру" (стр. 51). Уэльбек увидел и понял Лавкрафта именно таким - отсюда и название книги. Но эти цитаты - они как будто и не о Говарде Лавкрафте, при жизни очаровывавшем даже тех, кто поначалу относился к нему с неприязнью. Оставим это на совести Мишеля Уэльбека. В конце концов, даже лавкрафтовский биограф "не совсем понял, кто был такой Г. Ф. Лавкрафт" (стр. 30).

В целом же эссе написано с искренней любовью к его предмету. Оно полно поразительно тонких и точных замечаний, вроде этого: "Этому человеку, которому не задалось жить, в конце концов задалось писать" (стр. 134). Или о " з в у к о в ы х д о р о ж к а х " произведений - здесь Лавкрафт "обнаруживает… слух у г р о ж а ю щ е тонкий" (стр. 72, вторая разрядка - наша). И совсем уж поразительно определение Уэльбеком лавкрафтианской архитектуры, созданной в повестях "За гранью времён" и "Хребты Безумия": "Это архитектура ж и в а я , ибо она зиждется на живом и эмоциональном понимании мира. Другими словами, это архитектура сакральная" (стр. 67). Речь, естественно, идёт о "понимании мира" другого - мира созданного. И Мишель Уэльбек, в свою очередь, понимает не только произведения Лавкрафта, но и его мир - понимает настолько, что ему открывается сакральность в образах этого мира. А у сакральности знака - положительного или отрицательного - как известно, нет. В том числе и поэтому мы предпочитаем говорить не о ненависти Лавкрафта к "миру вообще", но о его чуждости этому миру. Лавкрафт, как и положено подлинному поэту, был не от мира сего. И Уэльбек, на протяжении всей книги не говоривший о Лавкрафте как о поэте практически ничего, завершает её всё-таки так: "Дать альтернативу жизни во всех её видах, составить постоянную оппозицию, постоянный иск против жизни - такова высочайшая миссия поэта на этой земле. Говард Филлипс Лавкрафт эту миссию выполнил" (стр. 135).

Возможно, более уместно это эссе смотрелось бы в качестве пускай даже и весьма объёмного предисловия или послесловия в очередном (увы, Говард Филлипс Лавкрафт и в самом страшном сне не мог, наверное, представить, насколько коммерческим автором он станет в будущем) сборнике Лавкрафта, нежели в качестве отдельной книжки. Мы считаем так потому, что данная работа буквально дышит Лавкрафтом, и вкупе с его рассказами она составила бы единое целое. Но не будем столь привередливы - мы благодарны за это издание. Это хоть и не "роман", но "памятник" достойный. /Денис Попов/ К содержанию

Те, кто читал первый роман Прилепина - "Патологии", и кто знает, что под псевдонимом Захар Прилепин творит национал-большевик Евгений Лавлинский, закономерно ожидали, что его следующий роман будет о НБП. Потому что это как "дважды два": Прилепин пишет брутально, НБП, нравится она вам или нет, - партия брутальная, Прилепин состоит в НБП, значит… "Санькя" и есть роман о НБП. Только называется она здесь "Союз Созидающих". Вот именно - "СС". Что называется - нате вам!

Лидер вымышленного "Союза" Костенко - это, несомненно, Лимонов (он не действующий персонаж, а только упоминается, причём чаще всего как какое-то заоблачное божество). Чтобы понять это, не нужно быть семи пядей во лбу. Даже одной более чем достаточно. А если как следует знать историю и современность НБП, то, скорее всего, можно без труда определить всех тех, кто послужил прототипами для остальных героев книги. Мы такими познаниями не обладаем, поэтому, к сожалению, не можем судить, кто там с кого списан. К сожалению - потому что это очень интересно. Единственное, что можем предположить: Матвею, возглавившему партию на время заключения Костенко в тюрьме, в реальности соответствует Владимир Линдерман (Абель), заместитель руководителя НБП, член политсовета партии. Скудный улов, не взыщите.

Вообще-то Евгений Лавлинский не любит афишировать, что Захар Прилепин - это он, так что мы поступаем не очень красиво, присоединяясь к лагерю "разоблачителей", но ведь шила в мешке не утаишь! Это во-вторых, а во-первых - как же нам иначе выследить автора в его романе? А он там как пить дать прячется - нет такого писателя, который не перенёс хотя бы своего мизинчика на какого-нибудь героя своей книги. То, что часть личности главного героя - Александра Тишина - сформирована из жизни его создателя, понятно: все эти гимны (или заупокойные?) деревенской жизни могут быть только автобиографическими. Такого не выдумаешь, это нужно пережить, прочувствовать (сам по себе "Санькя" и "происходит" из деревни - так Александра называют его дедушка и бабушка, и ударение в этом слове, как мы полагаем, нужно делать на последнем слоге, несколько растягивая его). А на другого персонажа - Олега, который "служил в Чечне, дембельнувшись, устроился в ментовский спецназ, снова поехал в Чечню, и накатал пять командировок" (стр. 216) - Прилепин-Лавлинский, как мы подозреваем, списал свою боевую пору жизни. Во всяком случае Олег выказывает именно те знания, которыми должен обладать автор как бывший омоновец. Он и появляется на страницах романа, когда нужно действовать с оружием в руках.

Однозначно, "Санькя" - книга не для тех, кто в независимости от своего нынешнего положения намеревается и дальше хапать (кому всегда мало). Если они умеют читать, им будет очень неприятно то, что отстаивает Прилепин, то, за что он ратует. Мало этого, обеспеченные обыватели, может быть, совершенно невинные в нанесении вреда народу и стране, но повинные в своём сытом равнодушии и закрытии глаз на всё подряд, должны невзлюбить НБП после этой книги, должны начать бояться её. Потому что одно дело, когда им по телевизору подают эдаких шутов, кидающихся яйцами и майонезом (в романе, кстати, содержится убедительный ответ всем критиканам "яйцеметателей" - стр. 81), а другое, когда всё расписано: где, как, что, почему и за что. Сытым книга не понравится. Очень не понравится. Нет, читать-то они её будут, куда денутся, но читать с неприязнью и даже страхом. Как когда-то "Скинов" Нестерова.

Со "Скинами" "Саньку" и сравнивают. Де, одно и то же, только акценты немного по разному расставлены. Может быть, может быть, спорить не хочется, ибо нам это сравнение даже по душе (уж не знаем, как самому автору). "Санькя" - роман идеологический, в нём больше социальной агитации и полемики, нежели литературы. Хотя и очень добротно оформленных, но всё же. Нравственные метания главного героя большей частью приводятся не как результат писательского психологического исследования и самоанализа, а скорее как литературная проекция социальных проблем современного общества. Описанные терзания Саши проявляют его не как личность, но как представителя "определённой прослойки общества", как, позволим себе такое определение, элементарную частицу народа. Как это пафосно ни прозвучит, но главный действующий герой этой книги - всё-таки народ, который недоволен, который прозревает, который хочет действовать. В одном из интервью Абель сказал, что членами НБП в основном являются "выходцы из нижнего сегмента среднего класса" (эк завернул). Так вот, это явно не об "эсэсовцах" (хороший термин отхапал Прилепин!) - там революционеры попроще.

Книга, и особенно её деревенские эпизоды, пропитана классической русской тоской, у которой, однако, есть причина - социальная несправедливость. Или нет - просто несправедливость. Вообще несправедливость. Тоска витает в воздухе и даже придаёт роману какой-то мистический оттенок. Впрочем, самая мистическая сцена в книге - убийство Олегом на глазах у Саши крысиного короля (стр. 222). Это, конечно, символично, что крысиный король забрызгивает своей кровью тех героев, между которыми автор разделил свою личность. Значит, убивает он сам. Значит, назад дороги нет. А не убил бы крысиного короля, начал бы заботиться о нём и поклоняться ему - были бы у него и слава, и богатство. Так, во всяком случае, утверждает традиция.

Те же деревенские эпизоды лучше всего раскрывают и патриотизм книги: патриотизм не передовиц и трибун, а такой народный, простой, даже наивный патриотизм. Впрочем, для городского читателя, урбанизированного по самую макушку, такого патриотизма, пожалуй, и много будет - не очень он ему понятен. Похороны Сашей своего отца в деревне - "настоящие русские похороны" (стр. 105) - один из самых сильных эпизодов книги. А пожалуй что, и самый сильный.

Все эти поиски справедливости "союзниками", их тоска, их патриотизм, их жажда действовать, донельзя сближают их с террористами Савинкова. Герои Прилепина так же жаждут принести себя в жертву, и они приносят себя в жертву, однако, в отличие от того же Сазонова, "союзники" уже не делают это "радостно и спокойно". Они не скрывают озлобленности на своих врагов, а то и вовсе на весь мир. В романе очень много этой озлобленности - и "коллективная": во время погрома в Москве "ребята делали своё дело без крика, злобно и почти спокойно" (стр. 16), а позже Санька ломает голову над тем, "отчего вместе они были так злы?" (стр. 160); и "индивидуальная": один из "союзников" характеризуется так: "Негатив, скорей, чувствовал раздражение, переходящее в добротную, не истеричную злобу - и направлено это раздражение на всех поголовно, кто представлял власть в его стране, - от милиционера на перекрёстке до господина президента" (стр. 65), да и сам Тишин почти постоянно несёт на своём лице "выражение забубенной озлобленности" (стр. 68). Озлобленность из зависти? Что у тех есть всё, а у них - ничего? Вы так думаете? Почитайте ещё раз "настоящие русские похороны". С такими похоронами не до зависти. Повод, кстати, задуматься (кому? да всем, наверное): вспомнить, что вытворяли эсеры - беззлобные маргиналы далёких времён, помножить их акции на озлобленность современных маргиналов, да "настоящими русскими похоронами" добить. Результат превзойдёт все ожидания - разве нет?

При всём при этом из-за идеологизированности произведения возникает ощущение, что у "союзников" частично, а то и совершенно притупляются другие чувства. Например, любовь. Саша, как человек простой, имеет неосторожность идеализировать это чувство (прямо как в каком-нибудь "рыцарском романе") и потому маяться из-за товарища по партии Яны Шароновой, которая по нам так не пойми что: для "боевой подруги" она слишком сложна, а для "роковой женщины", пожалуй, всё-таки человечна (о "прекрасной даме" заикаться даже не хочется - и вообще здесь мы не подразумеваем лимоновско-нацболовскую классификацию женщин), но когда Санькя узнаёт, что Яну зверски избили из-за её акции против президента (метание целлофанового пакета, наполненного майонезом, кетчупом и т. д.), и что, скорее всего, жить ей не суждено, он лишь "содрогнулся" (стр. 301). Потом вообще все душещипательные эмоции как-то незаметно вытесняются решимостью к борьбе. Сама Яна тоже не особенно заморачивается на чувства - описанная в характерных для Прилепина целомудренных выражениях сцена орального секса (стр. 131-132) способна ввести в идиотски романтическое заблуждение, но потом становится понятно, что девушкой просто-напросто двигало желание символически "очиститься" от секса с освободившим её омоновцем (стр. 156). Или страх. "Патологии", в частности, были просто пропитаны им - здесь же борьба за идею придаёт силы, и страх перед смертью и пытками отходит на второй план, а то и на третий, четвёртый и т. д. Если только перед попыткой убийства рижского судьи, засадившего "союзников" на космические сроки, Саша испытывает страх: "Но где-то взрастало иное чувство, неизъяснимое ещё: иного страха, не земного, с которым соотнести своё глупое тело не было никакой возможности" (стр. 243). Но это, так сказать, по первости. Потом пройдёт и это.

С "Патологиями" "Санькя" схож другим. А именно: новая книга Прилепина наполнена - буквально до краёв - водкой. Её ругают, считают покойников, отправившихся в мир иной по водочному пути, слушают материнские стенания о вреде пьянства, но всё равно пьют. Пьют всегда и везде: Саша пьёт водку даже перед убийством рижского судьи, а в захваченной в конце книги городской администрации пьяны почти все "союзники". Хороший, впрочем, довод в пользу того, что "союзники" (нацболы) - не профессиональные террористы и не отпетые уголовники. Эти никогда не пьют, когда идут на дело. "Мы идём в народ. Пить водку" (стр. 76), - говорит нацбол (т. е. "союзник") из Сибири Алексей Рогов, и это, в принципе, должно всё объяснять… Без водки, со своей озлобленностью и притуплёнными чувствами они, того и гляди, получились бы совершенно бездушными персонажами. Эдакими "революционными машинами".

А они такими не являются. Именно поэтому в захват "союзниками" зданий спецназа МВД и УВД, предшествовавшего упомянутому захвату здания городской администрации как-то не верится. Вот так запросто - пацаны с улицы положили кучу ментов? Пускай и во главе с профессионалом (Олегом)?… Нет… Не могут неподготовленные такое проделать. Пересрались бы - говорим это без желания задеть нацболов-"союзников". Для таких дел нужны хотя бы вводные тренировки. У чеченских террористов и то не всё легко получается, а ведь они только и делают, что "настойчиво овладевают навыками". В реальности в описанной в книге ситуации как минимум была бы нервная стрельба. Жертвы гарантированно были бы с обеих сторон. А то ведь у Прилепина - сами целы, да ещё и ни одного омоновца не грохнули. Не-ре-аль-но! Но понять, в принципе, можно: у Прилепина-Лавлинского рука не поднимется на своих бывших сослуживцев. Это благородно. Только кто оценит? А без вооружённого восстания роман никак нельзя было оставлять: нацболы всё-таки не скины, чтобы поставить точку в истории всего лишь с верой в будущее и уверенностью в дальнейшей борьбе (это мы концовку "Скинов" Нестерова подразумеваем).

Фактическая неопределённость, которой завершается роман - забаррикадировавшие "союзники" ждут атаки, - при этом, однако, идеологической неопределённости нет и в помине: "…ничего не кончится, так и будет дальше, только так" (стр. 367), - подразумевает два варианта дальнейшего развития событий: либо "союзники" оказываются неспособными противостоять войскам (что вероятнее всего: "От ментов мы и так отстреляемся… А если войска подгонят, тут нечего ловить", - характеризует ситуацию бывший спецназовец Олег, - стр. 362), и бунт захлёбывается, либо по тем или иным причинам (например, переход отдельных воинских частей на сторону мятежников) "союзники" выдерживают атаку войск и успешно противостоят им, что полагает дальнейшее развитие революции. То, на каком варианте остановится читатель, зависит от его политических взглядов и познаний в области военного дела, позволяющих максимально объективно оценить создавшуюся ситуацию и возможности нацболов. "Союзников", в смысле.

Сам автор, надо думать, отдаёт предпочтение второму варианту (не будем задаваться вопросом, как он оценивает сотворённую им ситуацию с точки зрения своих военных навыков - впрочем, вот мы и задались этим вопросом, - ах, да, Олег же всё объясняет, только что процитировали ведь). Но не расписывает он дальнейшее развитие событий не только во избежание победного пафоса и пафоса грядущих свершений, без которого (пафоса) обойтись было бы действительно трудно. Это очень хорошо видно по "Дневнику Тёрнера" - вообще, описание строительства любого нового общества подразумевает утопический или околоутопический пафос. Очень может быть, что текста в "Саньке" нет дальше потому, что Прилепин просто-напросто не знает, что именно там будет. Эту особенность приверженцев левого радикализма отмечают уже давно: как бороться, они знают (попутно заметим, что инструкции по подпольной борьбе - одно из самых слабых мест "Саньки": кроме совета выключать свет в прихожей, когда собираешься посмотреть в глазок, да постоянных напоминаний об осторожности при пользовании телефоном, в книге, считай, ничего и нет), умереть за свои идеалы они готовы, но что их ждёт "по ту сторону победы", каким будет это их "постреволюционное общество" - в этом леваки не особенно сильны.

Эта неопределённость прослеживается на протяжении всего романа. На настырные вопросы "интеллигента" Безлетова, бывшего сашиного друга, по ходу романа постепенно переходящего в лагерь "холуйствующего либерализма" (стр. 264), Тишин не отвечает ничего логически связного и обоснованного: "[Безлетов:] А смысл? - [Санькя:] Это очень длинный вопрос" (стр. 71); "[Безлетов:] В чём, Саша, смысл? Зачем вы пришли сюда? - [Санькя:] Смысл в том, чтобы знать, за что умереть. А ты даже не знаешь, зачем живёшь" (стр. 363). То же самое наблюдается и в диалоге с "еврейским интеллигентом" Лёвой, в котором, как уже всем известно, выведен Дмитрий Быков: "А зачем вы тогда? Что вы делаете? Опять хотите кровавого мороза? Вот лично ты - ты можешь сформулировать вашу идею? - Саша пожал плечами" (стр. 192). В "Саньке" вообще идеологические споры такого характера, что и не понять, кто прав. Каждый остаётся при своём мнении. Никто никого не переубеждает. Напрасно некоторые рецензенты клевещут, что Прилепин безнаказанно разделывается со своими идеологическими оппонентами.

Не то, что Тишин (а заодно Прилепин-Лавлинский и вообще все нацболы) не знает ответов на каверзные вопросы. Он просто не может сформулировать то, что для него естественно. Его ум - это сердце, а язык ума, тождественного желудку, он не знает. Саша и его собеседники, как это принято называть, из разных миров. Оппоненты "союзников"-"эсэсовцев" требуют от них логики, но её не может быть в принципе: "Ни почва, ни честь, ни победа, ни справедливость - ничто из перечисленного не нуждается в идеологии … ! Любовь не нуждается в идеологии. Всё, что есть в мире насущного, - всё это не требует доказательств и обоснований" (стр. 195). Политическое кредо Саши "никогда и не было политикой, но сразу стало тем, наверное, единственным смыслом, что составил Сашину жизнь" (стр. 68).

Двадцатипятилетний Санька, как и всякий искренний маргинал с солидным стажем, частенько занимается самобичеванием - разговорами со своей совестью. Но они, как и у всякого искреннего маргинала с солидным стажем, ни к чему не приводят - после самого жёсткого внутреннего диалога (стр. 269) он спонтанно, мимоходом грабит какого-то "нового русского" (стр. 274). И хотя потом следует непродолжительный запой (две страницы из описания этой пьянки в одно… гм… лицо - прямо-таки гимн водке: стр. 277-278), он не является следствием каких-то угрызений совести из-за содеянного. Без зазрений всё той же совести Санька распределяет награбленную кучу денег. Распределяет по справедливости, словно Робин Гуд и Павка Корчагин в одном… гм… лице. Санькя - неисправим. Как неисправимы и все искренние нацболы (здесь мы не разделяем нацболов на лимоновских и тех, кто от него откололся, ибо искренние есть в обоих лагерях).

P. S. Перлы: "Какое может быть одиночество, когда у человека есть память - она всегда рядом, строга и спокойна" (стр. 33); "Интересно, а если стариков заставить рисовать - их рисунки будут такими же яркими, как у детей?" (стр. 53); "…Телевизионные каналы, каждый из которых напоминал внезапно разорвавшийся целлофановый пакет с мусором - жжик, и посыпалось прямо на тебя что-то обильное, разноцветное и несвежее" (стр. 123); "Грёбаная страна, и в ней надо устроиться куда-то" (стр. 256); "Сыры, ароматные, как самые лучшие и молодые женщины. Такой сыр нельзя есть, к нему нужно прижиматься щекой и плакать" (стр. 270); "Фары ковыряли ночь, как пьяный скальпель" (стр. 330); "Всё, что делаешь один раз в жизни, надо делать красиво" (стр. 347).

Игорь Губкин, Альберт Плюхá
"Красный гримуар. Руководство по конспиративной революционной работе"
Владивосток, СИЗО 25 / 1, 2005, с. 160

Игорь Владимирович Губкин уже много лет претендует на роль "отечественного Баадера". Как он это делает, нравится далеко не всем радикалам даже из левого лагеря (или мы должны были сказать тем более из левого лагеря?), однако, так как другого революционера на роль "нашего Баадера" найти трудно (сидящие по тюрьмам нацболы слишком повязаны коллективом, если и есть среди них харизматические индивидуалисты, каким был Баадер, то даже они растворяются в "раскрученном брэнде" НБП), значит, пожалуй что, можно всё-таки назвать Губкина "Баадером". В конце концов, какое революционное движение, такой и Баадер… Ну, это так - лирическое вступление-отступление.

"Красный гримуар" - шестая книга Губкина и, судя по названиям пяти предыдущих (с их содержанием мы не знакомы), первая, посвящённая непосредственно практике революционной борьбы, а не её теории или просто публицистике. По большому счёту, это одна из немногих книг о практической деятельности в подпольной борьбе, написанных и изданных в нашей стране, при этом демонстрирующих более чем решительный настрой на незаконную деятельность. Впрочем, её название - "Гримуар", так же, как и подназвание - "Руководство", явно завышают оценку её содержания, т. к. она слишком специализирована (рассмотрены только подделка документов и криптография). Для того, чтобы этой книге стать настоящим гримуаром и настоящим руководством, её объём должен быть раз в десять больше. Это, конечно, не умаляет заслуг её авторов, но несколько разочаровывает при общем знакомстве с ней. Гримуар должен быть гримуаром.

Собственно, "общее знакомство" - наиболее вероятная и распространённая форма взаимодействия читателя с этой книгой. Читать её даже "в порядке самообразования" весьма затруднительно - специализация и структура руководства ни на миг не позволяют забыть о его назначении. Если же с "Красным гримуаром" общаться более серьёзно, то только как с текстом, предназначенным для отпетого подпольщика. Итак - общее знакомство или тщательное штудирование - других вариантов чтения этой книги просто не может быть.

"Отпетый подпольщик" должен быть отпетым настолько, насколько это возможно. Во-первых, потому что содержание "Гримуара" явно противозаконно (эту противозаконность так и тянет смаковать), а во-вторых, в нём содержатся не проработанные инструкции, а рекомендации общего плана. Т. е. для того, чтобы революционеру изготовить, к примеру, фальшивый паспорт, ему придётся пройти сложный экспериментаторский путь, переполненный пробами и ошибками, и далеко не одну непригодную подделку придётся с сожалением уничтожить. В этом смысле "Красный гримуар" - издание ещё более эзотерическое, чем та же "Поваренная книга анархиста" (М.: РУССКИЙ РАРИТЕТ, 1995), некоторые рецепты которой, пожалуй, можно применить "от не фиг делать" (хотя большинство рассмотренных в ней вопросов также требуют серьёзных экспериментов). В труде Уильяма Пауэлла, кстати, подделка документов и тайнопись не рассмотрены, так что "Красный гримуар" может послужить прекрасным дополнением к этому мировому бестселлеру.

Хранить у себя эту книгу (глубокомысленная оговорка: то, что законно, тем "обладают", а противозаконное - его "хранят") можно если только из вечного и неунывающего "прикола" или же с перспективой применения непосредственно по назначению. Это как если бы вы приобрели самоучитель по управлению самолётом - либо чтобы "прикалываться", либо чтобы действительно научиться летать. И, кто знает, может быть, научиться летать будет проще, чем научиться изготовлять первоклассные фальшивки. Основной материал по подделке документов (лекции 3-9) написан профессиональным художником-дизайнером, соратником Губкина по "Реввоенсовету", Альбертом Олеговичем Плюхóй, и даже при "общем знакомстве" с его лекциями понятно, что "с нуля", без каких бы то ни было художественных навыков в этой области делать нечего. А если вы всё-таки что-то смыслите в рисовании и т. д., необходимо убедиться, что у вас есть завидные терпение и выдержка. Только при наличии этих черт можно браться за производство фальшивых документов. Остаётся, конечно, и третья важная составляющая нелёгкой работы подпольщика - достойное финансирование, но это, как говорится, дело прикладное.

Больше ничего по этой книге мы сказать не можем. Конечно, какой-нибудь специалист по фальшивопечатанию смог бы сделать более или менее существенные замечания, уточнения или даже исправления рекомендаций Плюхú и Губкина, нам же остаётся лишь указать, что в "Красном гримуаре" следовало бы разместить список полезной для дела литературы или перечень интернет-ссылок. Иллюстрации в книге, конечно, на редкость дебильные, но это дело вкуса.

Да, вот ещё что. "Опыт действий боевых групп в 1997-2002 гг. (Реввоенсовет, НРА, «украинская интербригада») свидетельствует, что провалы и последующие аресты случались по вине внедрённой агентуры или же добровольных информаторов «правоохранительных» органов. <…> Второе, что губит революционные организации, это низкий уровень конспирации" (стр. 148). Короче говоря, нужно не только уметь рисовать, не только обладать терпением и выдержкой, но также и уметь молчать. И вообще никому не верить. А финансирование, ещё раз - потом приложится. /Серж Властьев/ К содержанию

Сергей Беликов
"Бритоголовые. Всё о скинхедах. Эксклюзивные материалы"
М.: 2002, 176 с.

На первый взгляд рецензию на эту книгу можно было бы ограничить лишь её рекомендацией скинам для "весёлого времяпрепровождения": любой, кто знаком со скин-движением не по публикациям центральной прессы, а хотя бы, как и мы, в экзотерическом, так сказать, порядке, если не заработает хроническую усмешку, перелистывая страницы "Бритоголовых", то, по крайней мере, будет систематически недовольно бурчать что-то вроде "вот тут неправильно", "здесь напутано", "а это вообще бред, да что он понимает" и т. д., и т. п. Можно было бы, но есть одно обстоятельство, которое позволит растянуть рецензию на пару-тройку абзацев.

Дело в том, что в своё время (книге-то уже четыре года) практически все труженики пера, вкалывающие на мейнстрим, не поняли благих намерений адвоката Сергея Беликова и вместо заботы о стабильности общества, ради которой книга и была написана, вместо негласного сборника советов и рекомендаций для правозащитных организаций и правоохранительных органов увидели в ней учебное пособие для начинающих скинов: для активистов-правозащитников "Бритоголовые" оказались слишком неполиткорректными, а органам эта книга якобы не понадобится, т. к. у них есть более "эксклюзивные" инструкции - "для внутреннего пользования". В общем, получилось почти как с "Romper Stomper" - хотели "против", получилось "за". Некоторые критики даже угрюмо мечтали, что книга никогда не дойдёт до массового читателя. Наверное, они немного успокоились бы, если бы узнали об ироничном отношении самих скинов к этому труду - хотя, кто их знает (в смысле критиков).

Случившийся казус некоторые либеральные элементы (не будем уточнять, кто именно, просто из-за того, чтобы не осквернять их именами наш текст) объясняли тем, что "слишком пристальное знакомство с идеологией того или иного движения (и уж тем более «включённое наблюдение») почти неизбежно сказывается и на сознании самого аналитика", приводя для подтверждения своего мнения "заявление" Беликова о чеченцах: "Ведь этот народ как во время войны, так и после последующего «мирного сосуществования» ни на миг не забывал демонстрировать открытое пренебрежение, насмешки и угрозы в адрес русского народа и Российской власти" (стр. 39; кстати, пацифист, с возмущением приводивший эту цитату в своём пасквиле, "мирное сосуществование" написал без кавычек). Мы можем только присоединиться к негодующим либералам: "Разве это антифашистская позиция?!". Слава Всевышнему, нет! Другие политкорректные элементы и журналисты запускали пулю о том, что сам автор книги некогда был скином, но потом разочаровался в движении и решил, что ли, поквитаться с ним таким образом.

Разумеется, полноценным скином Беликов никогда не был. В одном из интервью после выхода книги в свет он объяснил принципы своей работы так: "Проблемой скинхедов я занимаюсь уже более пяти лет, действительно, я изучаю скинхедов … , соответственно, мой метод - включённое наблюдение, т. е. я брил голову, носил куртку, водился со скинхедами". В том же интервью Беликов неоднократно позволял себе высказывания, дающие возможность либералам и правозащитникам снова ткнуть ему воздействие среды, в которой он "работал": "Я, честно говоря, связываю проблему скинхедов с миграционными проблемами, с тем, что население живёт просто в нищете. Москва - это не показатель, Москва это, по мнению самих же скинов, яркий прыщ на теле нашей страны, прибежище людей, мягко говоря, небедных, в Москве, в принципе, жить достаточно ещё нормально, а в регионы если отъехать, люди там буквально вымирают. Вымирает население России по миллиону в год, это людей уже просто раздражает". Мы не исключаем, что Беликов действительно попал в классическую ситуацию, когда, стремясь раскритиковать какую-то идеологию, в результате тесного общения с ней становятся её приверженцем, но на наш взгляд здесь больше сказывается горячее желание энтузиаста-исследователя (в энтузиазме автора мы нисколько не сомневаемся) быть объективным. Такие исследователи, как это ни странно, всё ещё встречаются: в стремлении написать "всё как есть" они не останавливаются перед тем, что могут кого-то задеть. И даже очень.

То обстоятельство, что читатель-скин может возмутиться какой-то информацией из этой книги и горячо опротестовать её, вовсе не обязательно указывает на то, что эта информация ложная. Скин-движение - не монолитное, не согласованное и не стабильное, поэтому в нём сплошь и рядом встречается ситуация типа "у нас так, а у них вот эдак", "у нас это означает то-то и то-то, а у них - всё наоборот" и т. д. На это обстоятельство указывает и Дмитрий Нестеров в "Скинах", и многие скин-издания (откуда, кстати, и почерпнуты все иллюстрации в "Бритоголовых"). В принципе, несогласованность - отличительная черта любого неформального движения. И ничего ужасного в этом нет. Хотя, названия музыкальных групп и некоторые термины автору всё же стоило бы уточнить перед тем, как включать в текст книги.

Может быть, именно из-за этой объективности Беликов не нашёл для книги издательство и был вынужден выпускать её самостоятельно, словно это какой-то антиправительственный манифест (дерьмовая полиграфия "Бритоголовых" усиливает сходство с образчиком "подрывной литературы"). Впрочем, с финансовой точки зрения автору, скорее всего, не пришлось напрягаться - в выходных данных значится, что это издание "отпечатано с готового оригинал-макета в Издательском центре Российского государственного гуманитарного университета", - РГГУ, видимо, и профинансировал издание этой книги (тираж - 1000). А так, если бы каждая страница книжки пестрела клеймами "это плохо" и "так нельзя", тогда, должно быть, адвокату-исследователю удалось бы найти какое-нибудь солидное издательство для неё, да и тираж повыше был бы. Получается, что объективность никому не нужна.

В аннотации к "Бритоголовым" указано, что книга "предназначена для студентов высших и средних специальных учебных заведений, а также всех тех, кто интересуется проблемами современной молодёжи". Ну, о том, что студенты получат несколько неточную, скажем так, информацию, можно не волноваться - эти будущие гуманитарии всё равно находятся под прессингом образовательной системы, и стереотип о скинах у них соответствующий. Напичкай их хоть стопроцентно достоверной информацией - это ничего не изменит. "Интересующиеся же проблемами современной молодёжи" как правило специализированы и идеологизированы, потому симпатизируют (как минимум) либо либералам, либо скинам, стало быть, разберутся сами, что к чему.

Книга спорная, но явно не лишняя. Хотя, лично нас в ней больше всего радует то, что она так и не смогла выполнить той функции, для которой предназначалась. Не со зла радует - как пример забав идей в человеческом мире. А скинам-неофитам эту книгу действительно стоит почитать - здесь все прелести скиновской жизни хорошо расписаны, так что, может быть, вы сразу поймёте, что вам лучше заняться чем-нибудь другим. Если же в вашем решении присутствует твёрдость, то тогда внемлите советам автора. И обязательно опробуйте их на практике. /Para Bellum/ К содержанию

Айзек Азимов
"Выбор катастроф. От гибели Вселенной до энергетического кризиса"
СПб.: АМФОРА (серия "Эврика!"), 2002, 510 с.

В "Выборе катастроф" Айзек Азимов выступает в своей гораздо менее известной ипостаси - в ипостаси учёного, точнее, учёного-популяризатора. Поэтому о катастрофах он говорит совершенно серьёзно и ничего не выдумывает. Единственное, что в этой книге можно назвать плодом его воображения (впрочем, нет, не единственное - по ходу монографии систематически всплывает прогнозирование космических поселений и оценка их жизнеспособности, да пару-тройку раз Азимов таки проявляет себя как фантаст, специализирующийся на мегапроектах: "Мы легко можем представить себе, что люди пользуются чёрными дырами как большими топками, забрасывая в них ненужную массу и используя радиацию, вырабатываемую в этом процессе" - стр. 79), это разработанная им классификация катастроф, содержащая пять классов. А именно: катастрофа первого класса - смерть всей Вселенной, второго - необратимые изменения в Солнечной системе, третьего - претерпеваемая Землёй "конвульсия" (стр. 7), не позволяющая продолжаться жизни на планете, четвёртого - уничтожение человечества при сохранении других форм жизни, и, наконец, пятого - "случившееся, разметав успехи технического прогресса, окажется способным уничтожить цивилизацию и на неопределённый период приговорить человечество к примитивной жизни - одинокой, омерзительной, тупой и короткой" (стр. 7). Как видно, Азимов с самого начала выступает технофилом - или, что по сути одно и то же, учёным до мозга костей. Но мы ещё поговорим об этом.

Перечисление и анализ событий, из-за которых в одно прекрасное утро человек (как вид) может не проснуться, производит впечатление - даже мизантропом не надо быть, чтобы зачароваться ужасом бытия. Трудно, конечно, мыслить в космических масштабах, в смысле, ворочать тысячами - да хотя бы десятками - световых лет (когда идёт речь о катастрофах первого и второго классов). Плюс постоянно нужно учитывать относительность любого измерения - расстояния, массы, отрезка времени и т. д. Вот, в частности, очень красноречивый например: "…По некоторым оценкам, за счёт … «микрометеоритов» Земля каждый год приобретает 100000 тонн массы. Это кажется довольно большим количеством, но за последние 4 миллиарда лет подобное наращивание массы, если оно постоянно удерживалось на таком уровне, оценивается менее чем в 1 / 10000000 общей массы Земли" (стр. 185). Ну и всевозможные "случайности", "стечения обстоятельств" и т. д., которыми дышит космос, нельзя забывать: "Тот факт, что сверхновая Бетельгейзе - самое худшее из того, что мы можем ожидать прямо сейчас [имеется в виду лишь угроза взрыва сверхновой], не признак вечной безопасности, это - случайность момента" (стр. 156). Человечество фактически висит на волоске - хотя и на очень прочном.

Некоторые катастрофы, прогнозируемые Азимовым, на взгляд нормального человека (т. е. не учёного) представляются совсем уж изощрёнными и экзотическими. Например, столкновение Земли с маленькой мини-чёрной дырой: она не взорвётся на поверхности планеты как какой-нибудь болид, не прошьёт её насквозь, оставив после себя в теле планеты сквозной тоннель, как большая мини-чёрная дыра, и не поглотит разом, как обычная чёрная дыра. Маленькая мини-чёрная дыра станет заложницей гравитации Земли и начнёт болтаться в её внутренностях, "проедая" вычурную сеть подземных ходов в районе её ядра, пока, наконец, не образует гигантскую полость в теле планеты, а потом и не поглотит её полностью: "Итоговая чёрная дыра с массой Земли продолжит движение по земной орбите вокруг Солнца. Для солнца и других планет такое превращение не составит никакой гравитационной разницы. Даже луна продолжит кружить вокруг крошечного объекта в 2 сантиметра в поперечнике, как если бы это была Земля в полную величину, каковой она в отношении массы и останется. Для нас это был бы конец света - катастрофа третьего класса. И (теоретически) она может произойти хоть завтра" (стр. 177).

Насчёт "хоть завтра" Азимов, конечно, преувеличивает. Вырванное из контекста, это "хоть завтра" способно напугать кого угодно, но вся книга в целом носит довольно спокойный, даже умиротворяющий характер. Учёный-фантаст сначала запугивает читателя всякими мыслимыми и немыслимыми катастрофами, а потом по-отечески похлопывает его по плечу: "Различные катастрофы, которые происходили на Земле, будь то ледниковые периоды или землетрясения, никогда не были достаточно сильными, чтобы стереть с поверхности планеты жизнь" (стр. 287), - такие успокоительные заключения содержатся в конце практически каждой главы. Из-за них в итоге создаётся впечатление, что Азимову, как авторитетному фантасту и учёному, дали задание успокоить население, подкорректировать, так сказать, общественное мнение, показав строгими научными методами, что ничего ужасного человечеству, в общем-то, не грозит. Скорее всего, так оно и есть - в смысле, что Азимову дали задание, а не что род людской не ждёт ничего ужасного.

Некоторые успокоительные пилюли, которыми учёный пичкает своих читателей, вызывают, впрочем, вполне обоснованное недоверие. Взять хотя бы астероиды, метеориты, кометы и т. д. - они, конечно, угрожают Земле (катастрофы третьего класса), но по Азимову эта напасть не является такой уж чудовищной: приведя вычисления, что "средний интервал между градоразрушительными ударами - около 330 миллионов лет", учёный меланхолично заключает, что "это в самом деле не повод, чтобы терять покой и сон" (стр. 196). "Столкновение с Землёй" Остина Аткинсона по сравнению с азимовским анализом на скорую руку выглядит чуть ли не истерично-параноидальным трудом.

С Луной тоже всё в порядке (а это уже немного из другой области). Гёрбигера Азимов не упоминает, но теоретически его выкладки можно расценивать и как антигёрбигерианские ("теоретически" потому, что такой ортодокс от науки, как Азимов, скорее всего не воспринимает немецкого учёного-бунтаря даже заслуживающим критики). О том, что существующая ныне Луна - четвёртый спутник Земли, конечно, и речи нет (стр. 200). Далее, подробно расписывая причины замедления вращения Земли (это факт), Азимов приходит к заключению, что "Луна медленно по спирали движется прочь от Земли. Каждый оборот вокруг Земли увеличивает среднее расстояние между ними приблизительно на 2,5 миллиметра" (стр. 211). Этот процесс - не бесконечный, и в определённый момент Луна (чтобы не загромождать текст, мы опускаем все теоретические выкладки учёного, объясняющие подобные изменения), наоборот, "будет постепенно продвигаться по своему пути к нам [т. е. к Земле], по мучительно медленно и неуклонно уменьшающейся спирали". В итоге спутник нашей планеты "будет просто разорван на части и разломится на куски. Лунные осколки как результат дальнейших столкновений (и последующего разламывания) распространятся по лунной орбите, и Земля окажется опоясанной кольцом, как Сатурн, только намного более ярким и плотным" (стр. 212). "Viva Hörbieger!", - так сказать: "четвёртая" Луна всё-таки рухнет на Землю! Но не тут-то было: "Задолго до того, как случится нечто подобное, Солнце раздуется в красный гигант и равным образом разрушит и Землю, и Луну" (стр. 214).

Азимов, разумеется, терпеть не может всех этих "псевдоучёных" типа Гёрбигера ("псевдо" - с его догматической точки зрения), и при каждом удобном случае обрушивает на них свой гнев. Впрочем, в качестве объекта для систематических нападок он почему-то выбрал малоизвестного психиатра Иммануила Великовского, предложившего уникальный сценарий катастроф в далёком прошлом Солнечной системы (стр. 179, 224, 239). В основном же Азимов работает по крупному: критикуя катастрофизм (направление в естественных науках, предполагающее, что Земля пережила по крайней мере одну глобальную катастрофу, которая вызвала качественные изменения в ходе естественной истории; катастрофизм также называется "теорией катастроф") как квази- и даже антинаучное занятие, он категорически заявляет: "За последние 4 миллиарда лет не было катастроф, охватывающих всю нашу планету, которые были бы достаточно радикальными, чтобы вмешаться в развитие жизни, и возможность в будущем катастрофы, возникающей полностью из механики планеты [т. е. катастрофы третьего класса], в высшей степени невероятна" (стр. 226). То же самое относительно сторонников идеи существования в далёком прошлом континентов, которые впоследствии затонули: "Ни в каком океане нет затонувших континентов, хотя, конечно, приверженцы потерянного континента так или иначе будут продолжать верить в свои глупости" (стр. 240). Достаётся, разумеется, и "любителям" "летающих тарелок" (стр. 361), но всё же поменьше, чем теоретикам-ревизионистам.

В политических терминах ортодоксальность и догматичность Азимова как учёного можно назвать шовинизмом и фундаментализмом. И если его мнение о "псевдоучёных" - "образованные неучёные гораздо легче поддаются псевдонауке, чем другие люди, поскольку простой факт образования, скажем, в области литературы способен возбудить у человека ложное мнение о его способности разобраться в чужой сфере" (стр. 224), - хоть как-то можно понять, ибо всем учёным свойственна большая или меньшая мания величия, то его систематическое обзывание периода древнего времени "донаучным" и плохо скрываемое сомнение к научным познаниям того времени ни в какие ворота не лезет. Кроме тех, разумеется, над которыми сверкает надпись "Наука".

Естественного, у этого "научного шовинизма" много и других проявлений. Первая глава первой части "Выбора катастроф" ("Катастрофы первого класса"), озаглавленная "Страшный суд", посвящена, как это понятно, религиозной теме, и смотрится она в этой научной (научно-популярной) книге, если честно, совершенно нелепо. Этот небольшой текст не собран, как-то обрывочен, даже сумбурен. "Анализируя" Рагнарёк с точки зрения катастроф, Азимов рисует себя чуть ли не первопроходцем в этой теме, на самом же деле он далеко не первый и тем более далеко не лучший её исследователь. Кроме того, какая же это катастрофа первого класса? Апокалиптические религиозные доктрины сулят смерть только человечеству, а не всей Вселенной… Первая глава интересна скорее тем, что наглядно демонстрирует неуклюжесть и даже несостоятельность учёных-материалистов (конкретизируя - физиков) при их обращении к религиозной теме. Физик в религии - что слон в фарфоровой лавке.

Да Азимов и не стесняется этой своей "неуклюжести", даже более того, он нет-нет, да и пытается подколоть христианство: "…Некоторое время спустя после 300 года нашей эры христианство поглотило это празднество [сатурналии] с помощью произвольного объявления 25 декабря днём рождения Иисуса (на что нет абсолютно никаких библейских доказательств)" (стр. 130), - прямо-таки язычник-неофит! Шутка, конечно, это шутка, нет никакого язычества: анализируя дальше библейскую легенду о потопе, Азимов проявляет себя махровым мифоборцем и дарвинистом (стр. 223). Зато другая "подколка" позволила бы религиозным ортодоксам с полным правом обозвать учёного "сатанистом": "Предположим, сверхновая вспыхнет на Рождество, как самая яркая звезда Вифлеема" (стр. 152), - чтобы оценить весь кощунственный юмор этого предположения, нужно прочитать следующее далее описание катастрофических для нашей планеты последствий превращения Альфы Центавра (от нас на расстоянии 4,4 световых года) в сверхновую.

Да что там "какая-то" религия. Для Азимова как учёного-шовиниста характерно хладнокровие - и даже цинизм - по отношению и к человеческим жизням: "К тому времени [когда по расчётам чёрная дыра поглотит всю Галактику - через 21 триллион лет] в любом случае нас погубит либо тепловая смерть, либо (как полагаю я) катастрофа очередного космического яйца" (стр. 92). Ещё в таком же духе: "Если предположить, что человечество всё ещё будет существовать спустя 7 миллиардов лет от нашего времени (отнюдь не плохое предположение)…" (стр. 138). Не очень, впрочем, удачный пример, ибо что есть человек в сравнении с тем, что делается в космосе? Но есть у Азимова и другие циничные высказывания, "помельче", например, о гибели Помпеи: "…в отношении разрушений это были пустяки" (стр. 236). Или о мутагенном эффекте радиации: "Восемь мутировавших генов на индивидуум - почти все вредоносные - это, так сказать, наша плата за кое-какие благоприобретения, от которых зависит будущее" (стр. 303). Постоянно же сравнивая последствия землетрясений и извержений вулканов с последствиями взрыва водородной бомбы (стр. 235, 238, 243), Азимов рисуется чуть ли ни злодеем-учёным из комиксов и снятых по ним фильмов.

Особенно показателен в этом плане разбор учёным-фантастом конкуренции человеческого и искусственного интеллектов. И хотя в итоге он всё-таки заявляет, что "вопрос замены [человека компьютером] никогда не должен возникнуть" (стр. 498), он позволяет себе задаваться такими вопросами: "Если быть ещё более циничным, то стоит ли доказывать, что замена человечества - это отнюдь не зло, а истинное добро?" (стр. 495) Учёный, как ему и положено, руководствуется железнейшей логикой: "Может быть, единственное спасение - в замене видов, которые совершенно никуда не годятся, лучшими. С этой точки зрения следует бояться не того, что человечество будет заменено компьютерами, а того, что человечество не сможет развивать компьютеры достаточно быстро, чтобы подготовить себе наследников, которые бы взяли всё в свои руки ко времени неизбежного крушения цивилизации в течение следующего века" (стр. 495). Если бы у Качинского был "чёрный список", то Азимов, несомненно, был бы в него внесён. Не в первых рядах, но всё же.

Вообще же, по сути весь "Выбор катастроф" сводится к следующей банальной мысли: "Если человеку суждено быть полностью уничтоженным в катастрофе четвёртого класса, то именно человек и способен на это" (стр. 365). Т. е. человеческой цивилизации нужно бояться не каких-то там чёрных дыр, сверхновых, комет и т. д., а самого человека. И в первую очередь его умения и возможности развязать ядерную войну: "Единственная грозящая нам катастрофа четвёртого класса - это всеобщая термоядерная война, достаточно интенсивная и достаточно продолжительная, чтобы уничтожить всякую человеческую жизнь или оставить от неё такую малость и в таком жалком состоянии, что это будет означать окончательное вымирание" (стр. 393). Человек, конечно, может натворить и других бед, но за ядерную войну Азимов боится больше всего: "это катастрофа, с которой мы столкнёмся скорее, чем с любой из рассмотренных ранее" (стр. 430). Но и здесь научный оптимизм не подводит Азимова: "Мне представляется, что … не существует катастрофы, которой невозможно избежать, не существует ничего такого, что грозило бы нам неминуемым уничтожением до такой степени, чтобы с этим невозможно было ничего сделать" (стр. 499).

Это покажется забавным, однако, при разборе катастроф четвёртого класса, кроме само собой разумеющегося гуманистского антивоенного пафоса, больше всего внимания Азимов уделяет крысам - в главе "Конкуренция видов". Даже более того, рассматривая угрозу, представляющую для человека этим грызуном, Азимов позволяет себе пассажи, которые на общем фоне можно назвать даже и поэтическими: "почти каждая крыса убивается в настоящем крестовом походе против животного"; "кое-кому представляется, что крысы злорадно умны" (стр. 326). В соответствии с учёным крыса получается главным врагом человека, и война с ней "находится в тупиковом состоянии, но нет и признаков того, что человечество потерпит сокрушительное поражение" (стр. 333). Впрочем, когда Азимов расписывает опасность перенаселения Земли (стр. 452-463), люди выглядят ничуть не лучше крыс, потому то, что у двуногих главными врагами оказались столь неблагородные создания, является само собой разумеющимся.

По поводу упомянутого гуманизма - пятую часть книги ("Катастрофы пятого класса") и половину (§ 13) четвёртой части ("Катастрофы четвёртого класса") читать откровенно скучно и душно, но если вам нравится человеколюбивое мурлыканье, то почитайте, разумеется. Только всё-таки подумайте, что за гуманизм может исходить от махрового технофила и учёного-шовиниста, запросто распоряжающегося (пускай только на бумаге) судьбами миллионов. Наверное, его гуманизм сродни заботе учёного о крысах, на которых он собирается поставить очередной опыт. Неспроста же Азимов уделяет им столько внимания.

В заключение объективности ради отметим высокий уровень подачи материала в "Выборе катастроф". Азимов - отличный популяризатор, и, чтобы не понять или запутаться в его объяснениях, нужно очень постараться. Действительно, его объяснения просты, порой даже очень - как у того же Стивена Хокинга (он, разумеется, упоминается в книге - стр. 116). Хотя, например, объяснение строения и функционирования ДНК закручено слишком уж лихо (стр. 195) - микромир оказался сложнее и загадочнее макромира.

Азимовым можно просто восхищаться, что он всё так запросто расписывает и объясняет. Физика (другие науки тоже, но в основном физика), которую преподают в учебных заведениях всех уровней, здесь изложена донельзя наглядно, причём от этого она не стала убожеством типа "Физика для самых маленьких". Сходство с учебником "Выбору катастроф" придают и коротенькие справки об учёных, продвинувших науку вперёд. Причём Азимов, сам выходец из России, всегда указывает, когда тот или иной американский (как правило) учёный является русским по происхождению.

Главный же минус книги - это, конечно, её "отсталость от жизни". "Выбор катастроф" был написан в 70-е годы (первое издание "A Choice of Catastrophes" было осуществлено издательством SIMON & SCHUSTER в 1979), т. е. до того, как СПИД был признан серьёзной угрозой для человечества, до того, как ДДТ был распознан как ядовитейшее вещество и запрещён к применению, до того, как жахнул Чернобыль и т. д.; в книге постоянно упоминается Советский Союз, интернет только прогнозируется, наркомания столь маргинальна, что не заслуживает внимания и т. д. Этот недостаток частично компенсируется комментариями переводчиков А. А. и Л. А. Девель, в которых даётся подробная справка о современном положении дел в рассматриваемых Азимовым вопросах. /Dr. Dunkelstein/ К содержанию

Алистер Кроули
"Книга мудрости или глупости"
М.: СТАРКЛАЙТ (серия "Магия нового эона"), 2003, 128 с.

Алистер Кроули написал "Книгу мудрости или глупости" (подназвание - "Liber Aleph vel CXI" - "Книга Алеф" или, что по гематрии то же самое, "Книга 111") в Нью-Йорке в 1916 (впервые опубликована: "The Equinox", volume III, number VI) в качестве кодекса телемитских наставлений, рекомендаций и инструкций для Чарльза Стэнсфелда Джоунса, более известного как Брат Ахад (Frater Achad), которого Великий Зверь 666 тогда истово считал своим метафизическим сыном: "Своему Сыну 777" - значится на титуле. Трагичность или нелепость ситуации заключалась в том, что Джоунс, хоть и был всё-таки способным по части магии (по крайней мере в теории), совершенно не тянул на статус Сына Зверя (суть подназвания книги: 777 = 666 + 111), а в завершении всего через некоторое время после работы на телемитском поприще и вовсе обратился в католицизм. Кроули исключил своего несостоявшегося метафизического сына из O. T. O. в середине 1920-х и после, в силу своего характера, очень долго злословил на него. Хотя саму "Книгу 111" Зверь очень ценил, он часто цитировал и ссылался на неё в других своих произведениях.

Естественно, этого бы не произошло, если бы Кроули писал "Книгу мудрости или глупости" исключительно для своего желанного сына. Но Зверь писал её не только для него - и скорее всего ясно отдавал себе отчёт в этом. Он писал "Книгу 111" для всех - и для прилежных учеников, и для, так сказать, случайных попутчиков на магическом пути, и вообще для всех, кто умеет читать и хочет превзойти "человеческое, слишком человеческое". В известном смысле Сын 777 - это все мы, кто так или иначе признаёт Кроули Учителем. "В этом письме все слова были написаны моей рукой медленно и внимательно (что необычно для меня), все они являются плодом древа размышлений, взращенного под солнцем моего просветления. Я сделал это, минуя многие преграды, в то время как Земля вращалась от сумерек к сумеркам. Ни одна часть меня, кроме рук, не двигалась, из-за этого моё тело становилось холодным и твёрдым подобно трупу" (стр. 122), - так пишут на века, а не для одного только преемника. Пускай он и метафизический сын.

По содержанию "Книга мудрости или глупости" ("The Book of Wisdom or Folly") - это обширный эссеизированный комментарий к "Книге Закона", причём он однозначно не является популяризаторским и экзотерическим по своему тону. При помощи "Книги Алеф" нельзя понять "Книгу Закона", если вы не поняли её саму по себе. "Книга 111" действительно многое раскрывает, но открывает она двери не в тайные комнаты со спрятанными в них ключиками и другими призами, а в длинные и извилистые коридоры, в которых, в свою очередь, тоже много-много дверей. Хоть её автор и говорит, что "здесь дан … простой и прямой путь для каждого человека, дабы он смог дойти до конца" (стр. 6), сам он тем не менее на протяжении своего послания неоднократно указывает на сложность и даже опасность пребывания на пути, а один раз прямо говорит: "Спокойный путь есть не более чем иллюзия невежества" (стр. 18). "Простой и прямой путь" - это, надо полагать, всего лишь указание на Телему, а что дальше всё сложится "просто и прямо" - это навряд ли. Впрочем, может, бывает и такое, хотя про самого Кроули такого определённо сказать нельзя.

Вот то, что, как мы считаем, следовало бы разъяснить в редакторском или переводческом вступлении к этой, без сомнения, выдающейся книге. Его же вообще нет. Комментарии по тексту тоже сами собой напрашиваются - в идеале им, конечно, следовало бы быть пояснениями опытного телемита, ибо стороннему читателю некоторые эпизоды совершенно не понятны: "Никогда не забывай о выполнении ритуала Пентаграммы и принятии формы Хор-па-краата" (стр. 14). В крайнем случае можно было бы ограничиться одними комментариями биографических данных Кроули, которыми он периодически восторженно взрывается на страницах "Книги мудрости или глупости". Но ничего этого, увы, тоже нет. Разумеется, это печальное обстоятельство можно оправдать стремлением к "эзотеризации" и защитой от профанов (мы заговорили об этом, потому что в качестве переводчика книги значится некая "ассоциация T. U. A. T."), но дело в том, что англо-говорящие последователи Кроули довольно свободно могут достать другие работы Учителя для получения разъяснений, и никаких препятствий со стороны процесса "эзотеризации" они испытывать не будут, наши же кроулианцы лишены такой возможности - Кроули издаётся у нас всё же мало, - потому глупо было воздвигать ещё одно препятствие. Защита от профанов - если для чего это и является доводом-поводом, так только для лени. Да что уж там говорить, сам перевод почему-то постоянно производит впечатление корявости. Вроде понятно, вроде логика ясна, а что-то не так в нём. Как будто всё сделано на скорую руку.

Во-первых, на что сразу обращаешь внимание в "Книге Алеф" - это на её пропитанность фрейдистскими идеями. Хотя само это понятие и соответствующие ему термины не называются (кроме одного случая - стр. 72), сомнений в заимствовании Кроули модных для того времени научных идей быть не может: Зигмунд Фрейд с 1895 разрабатывал метод лечения неврозов, основанный на технике свободных ассоциаций и анализе ошибочных действий и сновидений как способе проникновения в бессознательное - то, что и называется психоанализом. Так что Кроули, написавший это послание в 1916, как человек образованный и просвещённый не мог не быть вовлечённым в распространение фрейдистского учения (рост его популярности как раз и начался после Второй Мировой войны). Скорее всего, в психоанализе Кроули увидел теоретический базис для того, что много позже будет названо "сексуальной революцией".

Как бы там ни было, в "Книге Алеф" мы находим указание и на упомянутый анализ ошибочных действий: "Твои наиболее бессознательные поступки являются ключами к сокровищнице твоего собственного Дворца, обители Святого Духа" (стр. 10); и на анализ сновидений: "Если Воля всегда побеждает во сне, как понимать её, если человека мучают кошмары? Подлинное объяснение в том, что в этом случае Воля в опасности, подвержена нападению, задета или искажена сдерживающей её силой. Так сознание Воли направляется на раненое место, боль, и пытается найти поддержку, выражаясь внешне или показывая это противоречие. И поскольку Воля священна, такие сны вызывают экстаз или безумие ужаса, страха или отвращения" (стр. 12). Короче говоря, если вас мучают кошмары - вы живёте зря.

При этом Волю в учении Кроули нельзя напрямую соотнести с либидо, она скорее - преемница Воли Шопенгауэра, только с ярко выраженным религиозным (креационистским) характером: "Будь уверен, о, сын мой, истинная Воля не может ошибаться, ибо это твой путь, обозначенный на Небесах, порядок которых совершенен" (стр. 12). Но проявляется Воля как либидо у Кроули почти постоянно: "Каждый сон или галлюцинация - это знак Воли" (стр. 11); и вообще, сновидения - это "своего рода болезни сна", они "нарушают сон так же, как и мысли нарушают жизнь" (стр. 11). Кстати, с точки зрения традиционализма стремление Кроули (равно как и Фрейда) добраться до бессознательного выдаёт в нём самого настоящего колдуна, чёрного мага.

Некоторые пассажи "Книги мудрости или глупости" наводят на мысль и о присутствии в системе взглядов Кроули элементов учения, которое определяется как социал-дарвинизм. В частности: "…естественное или добровольное ограничение приводит каждого к великой Свободе. Это общий закон биологии, ибо любое развитие является структурированием" (стр. 24). Но это так себе, а вот ничем не прикрытый социал-дарвинизм: "Наш Закон Телемы оправдывается и биологией, и социологией" (стр. 73). Ну, а где социал-дарвинизм, там и Рагнар Редбёрд. Мы не утверждаем, что Кроули "вдохновлялся" и его трудом, скорее всего, он о нём просто не знал (хотя "Сила есть право" была написана в 1896), но как вам этот пассаж: "Бей, грабь, убивай своего соседа, но не помогай ему, пока он не попросит тебя, а если попросит, будь осторожен" (стр. 86). О Ницше и говорить нечего - взять хотя бы то обстоятельство, что Кроули во всю эксплуатирует образ Льва, пришедший, что очевидно, из первых глав "Так говорил Заратустра" (Дракона Кроули тоже оставил, однако, придал ему почти что даже и положительный статус).

Кроме фрейдизма, волюнтаризма и социал-дарвинизма в телемизме постоянно даёт о себе знать и учение о Дао: "совершение всего через неделание ничего" (стр. 20). Можно было бы вздохнуть с облегчением - наконец-то мы сталкиваемся с религиозной концепцией, но в учении о Дао слишком много рациональных идей, чтобы позволить ему называться чистой религией. Кроули часто упоминает и обыгрывает его (стр. 17, 20, 21, 33, 35, 41, 48, 50, 53, 58, 70, 94, 104). В последнем случае он, кстати, приравнивает следующего по Пути Дао Дураку. Это достаточно очевидно: Дао, в соответствии с Лао-Цзы, "находится в навозе" (стр. 70), а в дерьмо только Дураки лезут.

В общем-то, только "Совершенному Дураку" (стр. 124) позволительно называть лучших умов человечества "дядюшками" своего метафизического сына: Рихарда Вагнера (стр. 28, 123), Фридриха Ницше (стр. 29), Уильяма Блейка (стр. 66, 69), Вольфганга фон Гёте (стр. 78). Артур Мейчен стал "кузеном" Сына 777 (стр. 67). Щеголяет Кроули и своими прошлыми воплощениями: сэром Эдвардом Келли (стр. 43, 110) и Элифасом Леви (стр. 46, 59, 88, 102, 116).

Дурак с полным на то правом может позволить себе и большее. "Книга 111" неприкрыто антихристианская - если понимать, что скрывается за такими сочными эпитетами Кроули, как "Идеалы и Нормы Рабских Богов, лживая религия, лживая этика и даже лживая наука" (стр. 21). Эти эпитеты равномерно рассредоточены по всей книге, что, впрочем, не мешает Кроули иногда ссылаться - не без пафоса, разумеется - на Священное Писание, например: "Пойми, о, сын мой, эти слова, в твоей юности они были мудрыми, ныне они безымянные сказания старины: если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное" (стр. 9). Вообще, детям, как истинным исполнителям Воли, Кроули уделяет много внимания, и здесь мы особенно выделим следующее изречение: "Знай, что дети очень быстро устают от всех ложных Путей, какими интересными бы они им не казались вначале, но истинный Путь не утомляет" (стр. 27). Женщинам, надо полагать, внимание уделяется просто колоссальное, главы 133-134 и 168-171 - кульминация кроулианского сексизма и даже своеобразного сексуального расизма: "Женщина никогда не продвигается в Магии, всегда оставаясь одной и той же, верно или неверно направляемой движущей её Силой" (стр. 100). Кое в чём Кроули превосходит самого Ницше: "Сын мой, заклинаю тебя, даже если ты захочешь сделать это, не говори Истину женщинам. Ибо сказано, не мечи свой жемчуг перед свиньями, иначе они повернутся и растопчут тебя" (стр. 77). Нет, разумеется, Зверь женщин не презирает, даже, напротив, "откровенно и радостно" признаёт, что "большей части моего собственного Посвящения и Продвижения в Работе я обязан женщинам" (стр. 100), однако, место в прорыве на Небеса и даже в обыденной жизни он отводит им не ахти какое, совершенно не отвечающее их запросам и гордости.

Есть у Кроули и антиисламский пассаж. Точнее, не совсем "анти", даже совершенно не "анти", но нынче, в разгар всей этой происламской-антиисламской истерии, он непременно стал бы причиной вынесения Зверю смертного приговора. Повествуя о магах древности - Лао-Цзы, Гаутаме, Шри Кришне, Дионисе, Тахути, "египетском маге, которого иудеи называли Моше" (стр. 43) - Кроули добирается и до "арабского мага Мухаммеда" и, разбирая его "истинное Слово" (Зверь анализирует слова всех перечисленных магов), заявляет: "Его истинное слово было LA ALLH, то есть Бога Нет, и LA AL - это Тайна Тайн" (стр. 44). Не ал-Халладж, конечно, но всё же.

Есть, правда, у Кроули и непонятные (на первый взгляд) реверансы в сторону государственного института: "Знай, что высокий уровень достатка нужен для того, чтобы у каждого оставались силы и свободное время. Таким образом, физиологические потребности человека удовлетворяются через выполнение его обязанностей в государстве, а оставшуюся энергию он может направить на удовлетворение других частей своей Воли" (стр. 25), - эдакий телемитский социализм, мало согласующийся с асоциальными заявлениями мага. Всё становится на свои места, когда улавливаешь сходство приведённого отрывка с пунктами из "Доктрины фашизма" Бенито Муссолини, в которых он регламентирует отношения индивидуума и государства (на этот раз и речи нет о влиянии "Доктрины фашизма" - в окончательном виде она была издана в 1932). Действительно, Кроули с симпатией смотрел на зарождающийся фашизма, видя в фашистах людей Воли, однако, с ходом времени его восторги поутихли, а когда 12 февраля 1929 глава правительства, кавалер Бенито Муссолини от имени короля Италии подписал Конкордат, по которому образовалось суверенное государство город Ватикан, он разочаровался в фашизме окончательно. Но пока до этого ещё далеко.

Иногда Кроули откровенно изумляет. В самом начале книги, в четвёртом параграфе ("Сказание о любви") он исподволь проталкивает идею, что истинная любовь (она же настоящая), оказывается, возможна, а тому, что день ото дня мы не наблюдаем её ни в каком виде, есть суровое объяснение: "Неизбежная неудача в Любви, как и в любой другой форме Воли, есть Нечистота. Она не является естественной, это просто внешнее ограничение, и из-за этого приходят все беды" (стр. 7). Зверь даже приводит примеры этой настоящей любви, которая по тем или иным причинам в итоге потерпела крах: отношения Адама и Евы, Ромео и Джульетты, Дездемоны и Отелло. Причём причины, по которым из объяснений Кроули шекспировские герои потерпели трагическое фиаско, непосредственно связаны с обществом. В общем, удививший нас спич Кроули о настоящей любви носит ярко выраженный антисоциальный характер. Тогда, как говорится, другое дело.

В следующей главе Кроули продолжает обсуждать людей, "крайне подавленных и погубленных из-за конфликта между их [любовными] желаниями и окружающим обществом". Однако, вывод, который он делает, несколько странен: "Кто из противостоящих сторон прав - не имеет для нас значения, само наличие борьбы является очевидным признаком действия против природы" (стр. 8). Т. е., получается, что, во-первых, если действия страждущего согласуются с природой, то у него не должно быть препятствий на своём пути, а, во-вторых, общество и его интересы являются своеобразными индикаторами того, согласно ли природе или нет действует человек. Такое направление мысли нас тоже несколько удивило.

Но больше всего удивил нас Кроули, когда он заговорил о наркотических препаратах (Зверь называет их "химическими средствами"). Сделав естественное предупреждение Сыну 777: "будь внимателен и не злоупотребляй ими" (стр. 54), - Кроули сортирует наркотики в соответствии с Четырьмя Элементами. К Огню он относит кокаин, морфий, героин, заодно алкоголь и пищу, "то есть топливо для всего Человека", к Воде - гашиш, мескалин и "частично" морфий; к Воздуху - эфир, и к Земле - снотворные препараты. И ниже, комментируя использование наркотиков в магических целях ("Магия Ядов"), Кроули даёт такое наставление: "ты всегда должен работать для получения определённого результата и никогда ради удовольствия или расслабления, кроме как по своей воле, как в том клянётся добрый Рыцарь", - а, это-то понятно, это мы ради объективности привели, а вот дальше: "Будь Героем и Магом, подвергай себя угрозе злоупотребления только в веществах Огня, но не Земли, Воздуха или Воды, поскольку только они будут действительно работать с тобой в Чистоте, делая тебя тем, кем ты хочешь стать, неутомимой Машиной, чистым, спокойным и концентрированным Разумом и горячим Сердцем" (стр. 55). Героин в качестве магического средства - да у нас пол-России таких "магов"! Обиднее всего, конечно, за отвергнутые гашиш и мескалин (точнее, его местный - питерский - аналог).

Про упомянутый алкоголь Кроули подробнее говорит в другом месте: "Относительно опьянения скажу, что через разные физические состояния ты можешь изменить их воздействие на разум вплоть до противоположного. Вспомни практику Теофраста Парацельса, он соединял употребление вина с физическими упражнениями и таким образом достигал некоторого очищения и возвышенного состояния" (стр. 38). Впрочем, Кроули не был бы самим собой, если бы удержался и не добавил: "Хотя он был бы в семь раз более великим, если бы проделал то же самое с купоросным маслом"…

Подведём итоги. Несмотря на всё вышесказанное, эту работу всё же можно читать тем, кто не особенно силён в магии, алхимии, каббале, телемизме и т. д. "Книга мудрости или глупости" сильна и своей агрессивной экзистенциальной философией (что понятно из наших замечаний об учениях, нашедших себе место в телемизме), и, в принципе, можно пережить, если во время чтения придётся постоянно закрывать глаза на непонятные магические термины и рекомендации по ритуалам. Всё-таки не в них суть книги (хотя разбирающиеся в телемизме больше нашего найдут в ней немало зашифрованных советов и техник). "О, сын мой, если бы каждый человек выполнял свою собственную Волю, нам не о чем было бы говорить!" (стр. 57) - вот постоянный лейтмотив "Книги 111". И, хотите - верьте, хотите - нет, эта книга даёт силу. Если выражаться в телемитских терминах, она - не что иное, как битва Кроули с Хоронзоном. Её отголоски невозможно не уловить, ибо телемитом можно и не быть, но сражаться с Хоронзоном - это обязательное условие любого человека, находящегося в Пути: "Опасность внутренних противоречий - это единственное, что может повредить тебе. Всё прочее Зло - всего лишь развитие этой Основы Хоронзона" (стр. 72). /Dr. Dunkelstein/ К содержанию

Александр Рыбалка
"Путеводитель по миру каббалы"
М. / Иерусалим: МОСТЫ КУЛЬТУРЫ (серия "Бет - каббала и еврейская традиция"), 2006, 448 с.

Слово "каббала" волнующе действует на любого, интересующегося мистикой, что уж говорить об обычном человеке. И если в мистику стремятся люди, которым, скажем так, наскучила обыденность (хотя этого явно недостаточно, чтобы стать настоящим мистиком), то в каббалу устремляются те, кому и в мистике вдруг становится скучно. Однако, как правило, такие "мистики" никогда не добиваются каких-то ощутимых успехов. Сами они объясняют свой провал по-разному, но, скорее всего, всё дело кроется в том, что, как как об этом говорится в редакторском введении к рецензируемому изданию, "изучение каббалы - внутренней, сокровенной части еврейской духовности - в отрыве от сокровищницы традиционных знаний и этических принципов не только малопродуктивно, но и во многом опасно - оно может привести ко многим заблуждениям и ошибкам" (стр. 6).

Действительно, по прочтении этой книги любому мистику, метафизику, оккультисту и т. д. должно стать окончательно понятно, что для того, чтобы ему заняться (по умолчанию - серьёзно заняться) каббалой, ему необходимо стать евреем. Не больше, не меньше. Все "нееврейские" занятия каббалой есть либо просто увлечение, которое ни к чему не приведёт, либо, в лучшем случае, довольно-таки серьёзная гимнастика для метафизического ума. В каббале можно найти (или попытаться сформулировать самому) метафизическое обоснование практически любого, даже самого пустякового действия из обыденной жизни еврея, и занятия (нееврея) одной только теоретической каббалой без соблюдения норм и правил поведения порядочного иудея будут сродни исследованиям современного учёного, который по тем или иным причинам не удосужился провести ни одного эксперимента.

Сам автор "Путеводителя", Александр Рыбалка, знаток не только каббалы, но и других мистических и метафизических (в том числе и современных) течений, конкретизирует требования к неофиту-каббалисту: "Изучение каббалы невозможно без выполнения определённых условий. Прежде всего, это владение ивритом, может быть не совершенное, но достаточное для чтения и понимания. Нужны основы арамейского языка - базисная терминология каббалы строится на Зогаре, а он написан на арамейском языке, который был разговорным в Земле Израиля в период Второго Храма. … И разумеется, изучение каббалы невозможно без основательного знания Танаха - Пятикнижия, пророков и Писаний" (стр. 97). В общем, мало не покажется.

И далее по тексту Рыбалка снова неоднократно предупреждает (можно прямо так и сказать - стращает) читателя о том, во что тот вознамерился ввязаться. Например: "Для того, чтобы глубоко понять суть каббалы, необходимо хотя бы раз испробовать какие-нибудь медитационные практики на себе" (стр. 127). Вот именно, в каббале довольно развита и техника медитации. Вообще (мы чуть-чуть отклонимся от темы), читая эту книгу, понимаешь, почему еврейские традиционалисты (в частности, Авигдор Эскин) утверждают, что они могли бы запросто договориться с исламскими традиционалистами в обход всех политических перипетий. Главы о практической каббале (восьмое и девятое путешествия) выявляют довольно очевидное сходство между каббалистскими и суфийскими техниками. Вот только суфизм более понятен и тем более приемлем для человека, чьё мышление можно охарактеризовать как западное. Каббала - гораздо более специфическое мистическое направление, нежели суфизм.

Содержимое книги строго отвечает её названию "Путеводитель по миру каббалы". Это не учебник, не пособие, а скорее некая обширная вводная лекция: "Мои краткие замечания предназначены лишь для того, чтобы обрисовать … предмет изучения" (стр. 224). (Однако, это вовсе не означает, что к чтению "Путеводителя" не стоит относиться серьёзно: "Я бы посоветовал после каждого прочитанного абзаца останавливаться и всесторонне его обдумывать. Каббала станет для вас понятной только в том случае, если вы будете о ней размышлять, если вы часто будете думать об именах Бога, сфирот, духовных мирах", - стр. 81.) Всё это замечательно, несмотря на лишь ознакомительную сущность работы, однако, лично нас сразу насторожило замечание, сделанное автором в начале "Путеводителя": "То, что описано в этой книге, рассказ не о той каббале, какой она была две тысячи, или тысячу, или хотя бы двести лет назад. Это та традиция, какой она дошла до наших дней, какой её понимают современные люди вроде меня и вас" (стр. 13).

Мы бы, если честно, и не заметили, что обозревая в книге каббала не "та самая", а лишь "какой она дошла до наших дней", если бы не манера изложения материала. Для такой серьёзной темы - Традиция - автор слишком часто задаёт фривольный тон и слишком часто выставляет на передний план свою личность. Кому-то может показаться, что мы излишне придираемся, но если имя Рене Генона для вас что-то значит (при этом сами мы вовсе не считаем себя традиционалистом), то вы нас поймёте.

Юмор пошиба "жёлтой прессы", который частенько позволяет себе Рыбалка, если не задевает, то уж точно вызывает неприязненное недоумение: "гагат [камень - цитируется путешествие двадцать второе "«Камни милости». Драгоценные камни в каббале"] предохраняет от выпадения зубов (правда, если вы встретитесь с Майком Тайсоном, от выпадения зубов вас не спасёт никакой камень, кроме булыжника" (стр. 318). "Современным каббалистам тоже известна тайна этой таблички [при помощи которой один рабби разогнал свой корабль до страшной скорости] , и я мог бы привести её текст, но опасаюсь, что читатели станут использовать её в своих личных автомобилях" (стр. 28), - увы, практически все предупреждения Рыбалки о том, что каббалой нельзя пользоваться "просто так", тем более людям неподготовленным, ибо "практическая каббала - это всегда выход за пределы природы" (стр. 211), похожи скорее на бравирование тем, что он, маститый каббалист, знает какие-то секретные техники, но читателю, вроде как из принципа "от греха подальше", он ничего не скажет (например, стр. 134, 288). В главе, посвящённой сну (десятое путешествие), Рыбалка совсем уж распоясывается, стремясь продемонстрировать свою причастность к эзотерическому знанию.

Можно, конечно, списать все эти остроты и хвастанья на т. н. издержки популяризации (ведь с людьми нужно быть проще), но популяризацией можно было бы заниматься и с более солидным видом. Если уж ей вообще заниматься. Юмор, опять же, нигде не помешает, но нужно всё-таки знать меру - и в разговоре о Традиции тем более. Рыбалка, частенько указывающий на то, что то или иное высказывание какого-нибудь именитого рабби не стоит воспринимать буквально, похоже, сам буквально воспринял хасидскую мудрость: "Будь всегда радостным, и связь с Богом придёт сама собой. Нет большего греха, чем уныние" (стр. 118). Радость радостью, но, мы повторимся, нужно всё-таки знать меру - и в разговоре о Традиции тем более. Радость радости рознь - радуйтесь, никто мешать не будет, но зачем "по-жёлтому"?

У Рыбалки есть и другие "издержки популяризации", к которым лично мы так и не смогли определить своё отношение. Вот небольшая подборка таких "спорных элементов": "Сфирот, говоря языком информатики, есть средства описания информационного потока, исходящего от Всевышнего" (стр. 36); "Попробуем смоделировать мир Ацилут. Возьмём аквариум, доверху наполним его водой. Пускай там ничего не будет - ни рыбок, ни водорослей. Мы видим, что внутри аквариума никакой структуры нет - вода изотропна, то есть её свойства одинаковы по всем направлениям. Если мы добавим туда ещё несколько капель воды, то они тут же перемешаются с основной массой. Таков и мир Ацилут" (стр. 47); " [Душа в соответствии с каббалой - ] Сложное устройство! Не душа, а кассетная боеголовка какая-то" (стр. 56); "Основная задача Тиферет - это обслуживание сфиры Малхут (как министр тяжёлой промышленности обслуживает тяжёлую промышленность, но никак не наоборот)" (стр. 80); "А сейчас давайте попробуем представить себе … систему сфирот не в виде дерева, а в виде системы труб, по которым течёт вода" (стр. 181); "Десять заповедей, написанных на скрижалях, являются своего рода «зип-файлом», в котором сконцентрировано и запаковано всё - описание существования всевышнего, 613 заповедей, возложенных на коллективное мистическое тело еврейского народа, и вообще вся Тора" (стр. 240).

Мы не можем отрицать, что без таких техногенных сравнений (но больше всего, если честно, наше воображение поразило телевизионное разъяснение способности души праведника одновременно пребывать в нескольких местах - стр. 65) очень многое было бы совершенно непонятно, и что автор всего-навсего говорит на языке, понятном современным людям, что эта и есть та каббала, "какой она дошла до наших дней". Проблема состоит в том, в праве ли мы, современные люди, так вольно обходиться с Традицией, фактически подстраивая и подгоняя её под сегодняшний день, под наше нетрадиционалисткое и техногенное сознание? Останется ли Традиция Традицией, если к ней подойти не с угольником (хоть бы и масонским), а с лазерным дальномером? Скорее всего - нет.

К нашему великому огорчению, и эта слишком развязная для такой тематики манера общения с читателем ("сфирот - штука довольно абстрактная", - стр. 137 - "штука" !!! а?), и эти постоянные техногенные поправки на "нормальную" жизнь существенно портят атмосферу книги. Можно ли воспринимать серьёзной претензию на Традицию, если, к примеру, рассказывая о древних медицинских рецептах, автор вдруг как бы спохватывается: "Ни одного из этих советов я приводить здесь не буду - в наше время на это есть врачи" (стр. 218). Зачем тогда вообще все эти разговоры об астрологии, амулетах и рецептах? Каббала - это Традиция. Но с Традицией так: по ней либо живут, либо не живут, а когда оказываешься между этими двумя крайностями, то тогда, разумеется, тоже оказываешься вне Традиции. "В наше время на это есть врачи", - а душу в наше время, между прочим, так и вовсе телевизором "лечат", так что?

С другой стороны, очень может быть, что непонятые нами грубые материалистические сравнения, равно как остроты и хвастанья, являются следствием традиционного еврейского менталитета и характера, и потому попрекать ими автора просто-напросто глупо. Рыбалка достаточно часто приводит примеры, так сказать, материалистической мелочности именитых каббалистов (например, история про любавичского ребе на стр. 105). А после такой фразы: "Наш стол [для трапезы] - это своего рода вентиль, точка соединения, через которую благословение из миров духовных нисходит в мир материальный. А поэтому очень важно, чтобы этому перетеканию ничего не мешало" (стр. 203), - ничему, наверное, удивляться не стоит (естественно, Рыбалка детально разъясняет метафизическое содержание процесса связи стола с духовным миром). Наверное, неевреям всего этого никогда не понять.

Через всю книгу проходит тема Храма - как в исторической, так и в грядущей перспективе: "Да будет он отстроен вскорости, в наши дни" (стр. 42), или: "…такие события, как приход Машиаха и постройка Третьего Храма, нам придётся смотреть наяву" (стр. 157). И хотя уже само по себе пожелание восстановить Храм в силу известных обстоятельств можно расценивать как призыв к войне, скорее даже к мировой, в целом политкорректность в "Путеводителе" соблюдена. Хотя пару раз политика таки пробивается в этой книге (стр. 224, 267, 352).

В общем, подытоживая, последняя работа Рыбалки - это именно путеводитель, но это достойный путеводитель. Нам очень нравится его содержание, только форма подачи материала не нравится. Если кто-то решит разузнать поподробнее (без далеко идущих замыслов), что же такое каббала, то мы бы порекомендовали ему именно эту книгу. А если кто-то по каким-то причинам решит серьёзно заняться каббалой, то мы снова рекомендуем начать с "Путеводителя по миру каббалы". /Дмитрий Попов/ К содержанию

Н. Маширо
"Чёрная медицина: Тёмное искусство смерти, или как выжить в мире насилия"
Екатеринбург: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА, 2005, 432 с.

Можно, наверное, простить доктору философии М. Маширо столь вульгарное определение чёрной магии, из которого он выводит определение такой же по цвету медицины: "Термин «чёрная медицина» возник по аналогии с термином «чёрная магия». Так же, как существует белая магия, занимающаяся добром, и чёрная, ориентированная на зло, есть белая, исцеляющая, медицина и чёрная - медицинские и анатомические познания, которые используются, чтобы калечить и убивать" (стр. 7). Эта высшая учёная степень - доктор философии - присваивается после нескольких лет научной работы и защиты диссертации перед состоящей из профессоров комиссией магистрам как гуманитарных, так и естественных наук, так что не факт, что Маширо работает в области этой самой философии, или культуры, или истории, или литературы, чтобы иметь верное суждение о подобных вещах. Хотя пишет он действительно здорово - не поспоришь. Ну да чёрт с этой чёрной магией (нечастый случай, когда связь с чёртом поминается не в переносном смысле), в конце концов, что такое чёрная медицина, из этого определения более или менее понятно. Добавим, впрочем, ещё одну цитату каратиста-интеллектуала (судя по фамилии, "дальневосточного происхождения"), чтобы стало совсем уж ясно: "Чёрная медицина - это смертельное искусство, изучение которого может вызвать тошноту" (стр. 57). Впрочем, от "белой" медицины тоже частенько поташнивает.

Книга состоит из четырёх частей, каждая из которых в своё время была издана отдельной брошюрой в серии "Чёрная медицина" - это "Жизненно важные точки человеческого тела в ближнем бою" - собственно, первая книга в оригинале и называлась "Тёмное искусство смерти" (1978), далее "Подручное оружие" (1979), "Подлые удары" (1981) и "Уравнители" (1994). Очень богато проиллюстрированное издание. Иначе, впрочем, и быть не может.

Разумеется, опасность темы, которой Маширо посвятил свой труд, постоянно оговаривается. Причём, если во вступлении к первой части он делает упор на специфичность аудитории, на которую ориентирована "Чёрная медицина": "Данное руководство предназначено прежде всего для изучающих карате или приёмы самозащиты, полицейских и служащих боевых воинских подразделений, людей, которым знание анатомии однажды может спасти жизнь" (стр. 7); то в четвёртой книге он уже подразумевает, что прочитать-то её может любой: "Я исхожу из того, что вы ответственный человек и не передадите знания, почерпнутые вами из этой книги, людям не подготовленным" (стр. 203).

"Плохие парни", против которых, собственно, и направлена эта книга, тоже упоминаются: "Конечно, найдутся люди, которые решат, что довольно мрачный материал этой книги не должен быть доступен широким массам, поскольку его могут использовать и преступники. На это я могу сказать, что п р е с т у п н и к и и т а к о б э т о м з н а ю т … по своему жестокому и отвратительному опыту" (стр. 8). Понятное дело, что далеко не все преступники действительно обладают содержащимися в этой книге сведениями и познаниями, и даже более того - лишь немногие из них, т. н. "матёрые", могут похвастаться каким-то "интеллектуальным" багажом искусства убийства. Понятно и то, что после этой книги число "преступных элементов", подкованных по теории убийства, всё-таки возрастёт, потому что среди представителей означенной категории лиц встречаются такие, которые читают книги, несмотря на то, что автор утешает себя тем, что "человек, который калечит людей ради смеха (или выгоды), слишком занят шатанием по улицам и у него нет времени читать книги" (стр. 203). Наверное, титул автора - доктор философии - больше всего проявляется именно в этом высказывании, столь характерном для "оторванного от народа" интеллигента. Ладно, затронутая проблема - это, как говорится, "палка о двух концах", и обсуждать её мы не намерены, так как вообще не видим смысла в каких-то гуманистических оправданиях издания т. н. "опасной литературы".

Так для кого же предназначена эта книга? Для приличных девушек, обожающих шляться по ночам в тёмных переулках? Для сухопарых интеллигентов и пенсионеров, боящихся зайти в собственную парадную? Ну, не будем дальше перечислять - в общем, для обычных, рядовых, нормальных людей, которые тоже запросто могут попасть во "внештатную ситуацию" - время-то нынче тревожное. Вроде бы - да, для нормальных людей. Для нормальных? Прежде чем категорически ответить на этот вопрос, процитируем автора-специалиста: "Главная разница между искусными бойцами и «нормальными» людьми в том, что искусные бойцы преодолели столь широко распространённое побуждение спрятать голову в песок" (стр. 50).

Как раз таки "нормальным" людям "Чёрная медицина" и не нужна. Автор сам откровенно проговаривается об этом (неоткровенно он проговорился ещё в первой книге, обозначив контингент читателей) во вступлении к третьей части (которая, между прочим, совершенно бесполезна без практических занятий, - если остальные части при желании можно прочитать и запомнить, то здесь придётся попотеть в прямом смысле слова, а "нормальные" люди, как известно, потеть не любят): "Восторг, с которым приняли эти книги в сообществе б о й ц о в [выделено нами - С. В.], стал для меня источником великой радости и гордости" (стр. 115). Понятно? Далее Маширо делает следующее замечание: "Я по опыту знаю, что человек, который уже научился драться голыми руками, легко научится и обращению с оружием" (стр. 118), - это тоже сказано не про "нормальных" людей.

Впрочем, разбросанные по всей книге шутки предназначены именно для этого "нормального" человека - ему так легче материал усваивать (это хорошо известный приём педагогов), хотя, бойцы тоже не обязательно суровые сухари. Приведём парочку таких шуток: "Была у них [Джона Т. Томпсона и Луиса А. Ла Гарда - исследователи воздействия разных моделей пистолетов и пуль на человеческое тело] такая замечательная мысль, что, когда вражеский солдат замахивается на тебя мачете, будет неплохо, если твой выстрел убьёт его наповал, а не поцарапает" (стр. 41).

(Кстати, согласно упомянутым исследователям, "жизненно важные зоны для стрельбы из пистолета - это мозг, спинной мозг и трубчатые кости ног. Это единственные части тела, выстрел по которым мгновенно свалит противника с ног. Выстрелы в сердце или по основным кровеносным сосудам тоже, скорее всего, будут фатальными, но коллапс может произойти не сразу, что создаст опасность для жизни стреляющего" (стр. 42). В общем, враньё показывают в фильмах. И то, что от пули в грудь человек может улететь за, например, стойку бара, тоже враньё - Маширо всё подробно расписывает. Но у Тарантино такого, хвала Всевышнему, нет.)

Далее: "Наши доисторические предки предпочитали [речь идёт об использовании костей в качестве оружия] плечевую кость антилопы, но тому, кого вы будете бить, это, скорее всего, будет не важно" (стр. 86); "Я бы очень хотел сказать вам, что если ударить кого-нибудь по голове рулоном туалетной бумаги, то вы сможете его убить, но, к сожалению, скорее всего, из этого ничего не выйдет" (стр. 110); "Итак, вы сжимаете в руках пистолет преступника. Злодей бросается на вас, и вы нажимаете спусковой крючок. Ничего не происходит. Что же вам делать? Если вы бросите в него пистолет, я найду вас и задушу собственными руками. Такой кретин недостоин жизни" (стр. 263).

Ну, кстати, последняя шутка ориентирована как раз таки на "нормального" человека, оказавшегося (или вздумавшего поучаствовать) в экстремальной ситуации. А некоторые рекомендации Маширо, нацеленные именно на "нормального" человека, вообще такого рода, что и не понятно, серьёзно он это пишет, или нет. Может быть, это он так жёстко стебётся (пардон) над "нормальным" человеком: "Кстати, только идиот будет тренироваться с настоящим ножом. Если у вас нет резинового ножа, используйте деревянную ложку. Или линейку. Или свёрнутый в трубочку журнал. Если будете использовать настоящий нож во время тренировки, то вам придётся объясниться с врачом и, возможно, со служителями закона, так что вы будете выглядеть как полный кретин. Здравый смысл поможет вам избежать подобной ситуации" (стр. 235). С другой стороны, вспоминается случай, давно описанный в газетах: один американец занимался бегом с тяжестями, и однажды в качестве таковой он использовал стиральную машину (!), но, то ли сил не рассчитал, то ли машина оказалась тяжелее, чем он думал, в общем, этот "экстремал" повредил позвоночник. И что же? Он подал в суд на фирму стиральных машин, обвинив их в том, что в инструкции по эксплуатации не говорилось, что бегать со стиральными машинами запрещено! Смешно? Но процесс этот парень-не-промах выиграл! Так что мы были не всегда уверены, что Маширо шутит, когда натыкались на… странные, скажем так, места.

Часто тщательность, даже дотошность автора в объяснении того, как при самообороне следует использовать тот или иной предмет, может быть оправдана только тупостью предполагаемого читателя (т. е., вообще говоря, "нормального" человека), которому всё разжуй, да в рот положи. В конечном итоге обширный каталог способных быть использованными в качестве оружия предметов (их более 180) может сыграть злую шутку с неподготовленным, лишённым фантазии читателем (т. е., опять же, с "нормальным" человеком): в момент опасности он будет искать те предметы, о которых прочитал, и вспоминать, как именно ими рекомендуется пользоваться. В то время как суть книги сводится к тому, что в экстремальной ситуации следует хватать всё, что попадается на глаза, и… использовать не по прямому назначению: "Во многих случаях реальная функция «оружия» - убедить себя в том, что вы бьёте противника не голой рукой. Если вы верите, что бьёте каким-то предметом (не имеет значения, насколько он мал), то вас покидает страх повредить руку. В результате вы бьёте намного сильнее" (стр. 100). Маширо объясняет это, кстати, в пункте про… спичечный коробок.

Впрочем, выделим, пожалуй, из рассмотренных автором аспектов боя такой его необычный элемент, как крик: "Все видели искусных бойцов, которые орут как сумасшедшие, когда атакуют. Это более наглядный пример психологического запугивания. Но одного крика недостаточно. Крик должен обладать эмоциональным содержанием, чтобы подействовать надлежащим образом. Так звучит крик ярости или ненависти…" (стр. 62). Позже Маширо, повторив эти рекомендации, даёт ещё один совет: "Кричите по возможности громко. Лучше всего - что-нибудь непристойное" (стр. 277). Мы это к чему рассказываем: в фильме Сергея Бодрова "Кавказский пленник" (1996) есть один эпизод, который долгое время не давал нам покоя в силу своей чуть ли не тупости: когда чеченцы, прикалываясь, затевают бои с пленными русскими, прапорщик Саша (Олег Меньшиков) советует струхнувшему рядовому Жилину (Сергей Бодров-младший) погромче орать - и это сработало. У этого приёма, оказывается, есть теоретическая база.

Фрэнк Миллер
"Город Грехов"
СПб.: АМФОРА (серия "Графический роман"), 2005, 212 с.

Это просто праздник: "Город Грехов" в переводе Дмитрия Пучкова (a. k. a. Гоблин). Мы не говорим о всех комиксах - хотя, как уверяет аннотация, "Город Грехов" - это не комикс, а "графический роман", от этого, конечно, становится немного легче, но комикс всё равно остаётся комиксом, хоть ты как его назови, - так вот, мы не говорим о всех комиксах, к которым относимся в лучшем случае иронично, а чаще с презрением, но у этого есть по крайней мере одно несомненное достоинство: когда взгрустнётся и захочется пересмотреть неподражаемый "Город Грехов" или хотя бы сцены из него, можно просто полистать страницы этого… да, графического романа. Правда, это достоинство делает сам комикс вторичным по отношению к созданному по его мотивам фильму, но на то он и комикс. Мы так во всяком случае считаем.

В этом объёмном томе (больше двухсот страниц B5 формата) содержится только одна часть сказочного фильма Роберта Родригеза - про Марва, мстящего за убийство своей нежданной-негаданной любви Голди. За вычетом отдельных эпизодов (например, в книге перед тем, как наведаться в клоачный бар для начала своего кровавого следствия, Марв приходит за своим пистолетом - "милой Глэдис" - к своей слепой старушке-матери, - у Родригеза этой сцены почему-то вообще нет, хотя она очень забавна и в то же время трогательна) фильм снят один к одному по комиксу. Соблюдены даже некоторые эпизодические детали (например, когда в самом начале Марв, спасаясь от полиции, прыгает из окна и падает на кучу мусора, мы видим на картинке какую-то полусидящую-полулежащую в отрубе проститутку-алкоголичку - в кино она тоже восседает рядом с этой кучей мусора, раскинув ноги). Мало того - даже актёры у Родригеза необычайно похожи на изображённых на картинках персонажей. Впрочем, тоже за вычетом отдельных эпизодов (например, кардинал Патрик Генри Роарк в графическом оригинале - толстый низенький человечек, так что остаётся только теряться в догадках, как Рутгер Хауэр был назначен на его роль).

А вот реплики героев, и особенно мысли Марва, конечно, в фильме сокращены. Не то, что это снижает ценность постановки, но в некоторых эпизодах для реалистичности не помешало бы следовать оригиналу. В частности, в книге подробно объясняется происхождения названия "Sin City", переводимого по тексту (гм, "тексту" - в кавычках) как "Порочный Город", вот только первоначальное название "Бэйсин Сити" почему-то не дублируется на английском (стр. 139), так что читатель должен обладать хотя бы задатками смекалки и познания английского языка.

О разрешении проблемы перевода графического романа можно сказать только то, что наши издатели проделали это весьма разумно: на картинках переводятся лишь реплики и фразы в "пузырях", а всякие "Skrekk!" ("Тресь!"), "Kok!" ("Бац!"), "Kudd!" ("Ндыщь!"), "Poom!" ("Бум!") и т. д. и т. п., которые являются элементами рисунков, аккуратно переводятся внизу страницы. Так что по идее никаких вопросов возникать не должно (а есть такие люди, которым и в комиксах будет что-то непонятно). Кроме того, в конце романа приведён словарик используемых в комиксах "терминов" (ха!) с небольшой лекцией Гоблина о текстовой составляющей комиксов. Там, оказывается, не всё так просто.

Фразы фильма. То есть, графического романа. "Ты не знаешь, что такое ад. Никто из вас не знает. Ад - это не побои, не раны, не когда тебя выставляют перед педрилами-присяжными. Ад - это просыпаться каждое утро и не знать, за каким чёртом ты живёшь. Почему ты всё ещё дышишь" (стр. 39), - Марв своему надзирающему офицеру Люсиль; "Я не чувствую тела, и меня это устраивает. Затем начинают ныть сломанные кости. Мелкие осколки пляшут, как лепреконы, собираются в кружок, смеются надо мной, давая понять, что я ещё больший неудачник, чем думал" (стр. 96), - Марв говорит сам с собой, после того, как его избил Кевин (Марв, кстати, называет его не иначе, как "прирождённым убийцей"); "Доставит ли это тебе удовольствие, сын мой? Убийство беспомощного старика? - Убийство? Какое от него удовольствие. Нет. А вот всё, что до убийства, - вот это будет здоровски", - диалог Роарка и Марва. /Ник Фоменков/ К содержанию

П. А. Грязневич
"В поисках затерянных городов. Йеменские репортажи"
М.: НАУКА, 1982, 364 с.

Так сказать, постмодерн чистейшей воды - смесь дневников Че Гевары и рассказов Лавкрафта. Нет, это-то мы, конечно, загнули, про Гевару и Лавкрафта собственными персонами (хотя Гевара один раз таки упоминается - стр. 149), но на страницах этой книги действительно перемешаны национально-какая-то-там-освободительная война и поиски древних цивилизаций. Так что с постмодерном никакого перегиба нет.

Постмодерн - это когда возможность изучить останки древних цивилизаций срывается из-за сегодняшних (т. е., при сопоставлении с многовековым возрастом этих останков, фактически сиюминутных) осложнений в политической жизни страны (война республиканцев и монархистов, вражда между племенными союзами и т. д.). Бегающие с современными "калашниковыми" (у Грязневича, конечно, это обстоятельство из-за советской цензуры не оговаривается, но оно достаточно ясно - да и на некоторых фотографиях "калаш" распознать можно) моджахеды - то есть, простите, аскеры (хотя это одно и то же - "воины") - не дают подобраться к многотысячной истории своей земли. Плохо ли это, или хорошо - понятия не имеем. Но это постмодерн. Упомянутые фотографии шейхов с современным огнестрельным оружием на фоне стен многовековых крепостей нельзя назвать ни историческими, ни экзотическими, ни археологическими, ни хроникальными (каждый раз будет мешать какой-нибудь элемент) - их можно определить только постмодернистскими.

Иногда описания Петра Афанасьевича своих исследований йеменских развалин практически вторят описаниям Лавкрафта раскопок австралийской экспедиции Натаниэля Уингейта Пизли в рассказе "За гранью времён". "Внутри город - как полная чаша. Здесь нет городской стены - земля лежит вровень с краями высоких башен и куртин. И город похож на большой пустырь с торчащими остовами домов. Это просто невероятно. Мне кажется, что я иду по земляному навесу, что вот-вот я провалюсь и упаду вниз на улицу погребённого города" (стр. 231). "Провалюсь и упаду вниз на улицу погребённого города" - как это по-лавкрафтовски.

Собственно, Грязневич и есть такой учёный-энтузиаст, одержимый с романтической жилкой, о которых писал Лавкрафт. Таких ещё поискать надо. Кругом стреляют - а он досадует, что из древней надписи на стене пропало какое-то слово, поэтому её общий смысл не понять. Фанатик науки, у которого всё на этом и строится - и отношения с людьми, и личная жизнь, и воспоминания. Особенно трогательны воспоминания Петра Афанасьевича об Игнатии Юлиановиче Крачковском (стр. 171-173). Сейчас так уже не пишут. Даже не думают. Из этой же области и несколько сентиментальный рассказ Грязневича об одном из своих предшественников по исследованию Йемена - Жозефе Галеви (стр. 217-222). Автор любит рассказывать о своих соратниках-предшественниках.

В книге вообще много положительных эмоций - другой признак созидательного энтузиазма. Большей частью они относятся, разумеется, не к людям: "Амран, конечно, удивительный город. Это не просто древний город. Это город подлинной древности, где не одни стены или ворота стоят на том же месте, что и три тысячи лет назад. Здесь многие дома простояли тысячелетия на том же месте и в том же виде. Здесь даже земля на улицах имеет такой вид, что её хочется насыпать в мешочек и показывать как реликвию истории, как святыню всего человечества" (стр. 167). Хотя, в другом месте автор, наоборот, жалуется, что по прошествии времени записи, сделанные им при осмотре останков древних цивилизаций, кажутся ему "и бедными, и бесстрастными, хотя писал я тогда, не ища слов, как в лихорадке, весь захваченный азартом и ошеломлённый грандиозностью увиденного" (стр. 215). Потом он примирительно замечает, что "в них мало сказано только по сравнению с тем, что я там в действительности испытал и что видел" (стр. 216). Грубо говоря: попробуйте изложить оргазм на бумаге - у вас тоже ничего не получится.

Кроме этих развалин, большая часть которых, кстати, является останками доисламских храмов божеств Луны и Венеры, составляющая "Лавкрафт" в книге Грязневича зиждется и на описаниях ландшафтов, через которые ему доводилось путешествовать. Вы только послушайте: "Местность делается всё более мрачной и безлюдной" (стр. 84); "Склоны и подножие горного хребта вдоль всей южной стороны долины Эль-Баун от Джебель-Санейн сплошь покрыты лавой. С предгорья можно было разглядеть всю долину. Это - хаотическое нагромождение вздыбленных чёрных торосов. Среди них возвышается несколько конусов небольших вулканов. Зрелище довольно мрачное - чёрная Арктика!" (стр. 120); "Вот, значит, и Зурб - «адский пламень Йемена», как его называют в легендах, самый большой вулкан Аравии!" (стр. 126); "Потянулись лавовые поля. Чёрные, пустынные. Жутко видеть огромные обугленные валуны, застывшие среди поля, как сгоревшие танки" (стр. 167); "На некоторых [потухших вулканах] лава дошла только до середины конуса, и издали кажется, что на серую гору надели чёрный колпак. Кое-где по ущельям чернеют потоки лавы, излившиеся из невидимых отсюда, из долины, кратеров" (стр. 189); "Чёрное, пустынное ущелье сплошь покрыто кусками лавы, обломками вулканических глыб и базальтовым щебнем. Несколько тамарисков [небольшие деревья или кустарники, растущие в степях и пустынях], таких же чёрных, как и земля вокруг, кажутся экзотическими растениями. И равнина на выходе из ущелья тоже выглядит, как старое пепелище, страшное и безжизненное. По ней с гор на юг прошла лава, и с тех пор здесь вечная пустыня" (стр. 275); "…В селении Бану-Зитар, на запад от дороги, массивные приземистые дома и круглые башни, вставшие вокруг вершины круглого холма, сложены из чёрного камня. Сам холм тоже чёрный: наверное, это конус древнего вулкана. И потому так ярко белеют широкие обводы вокруг окон. Среди серо-жёлтого камня этот чёрный холм с тяжёлыми чёрными домами-башнями мрачно живописен" (стр. 344). Почти что мир Н-кай из "Кургана".

Встречаются на страницах книги Петра Афанасьевича и самые натуральные инфернальные персонажи, которые, впрочем, таковыми не могут быть в силу причастности к исламу. Тем не менее: "На камне, молча протянув руку, стоит старик нищий в грязных лохмотьях, словно онемевший пророк. Местный Иов. На лице и на буром дряблом теле видны страшные язвы" (стр. 92); "Возле входа в харчевню, привалившись спиной к стене, сидит нищий в истлевшей солдатской куртке, надетой на голое тело. Воспалённые гноящиеся глаза его - словно две раны, волосы на голове слиплись в кудельки. Он не протягивает руки, только смотрит в упор на проходящих своими страшными немигающими глазами. Иногда у него начинает хрипеть в горле: может быть, он говорит что-то, но мне не разобрать. Нет-нет да подойдёт кто-нибудь из проходящих, бросит на разостланную тряпку монетки, бормоча молитву. Но он как будто даже не понимает, только немного поднимет на подошедшего голову. И мне видно, как по гноищу у уголков его глаз и возле рта ползают мухи" (стр. 169); "У её [мечети] стены на земле, растопырив ноги, сидит старик в каких-то немыслимых тряпках. Слипшиеся космы топорщатся на голове, страшные, немигающие глаза уставлены на нас. Он трясёт головой и что-то быстро говорит, выкрикивая вдруг одно слово и взмахивая рукой" (стр. 346).

В этой книге есть даже Ирем, Город Столпов! Развалины храма бога Луны Альмакаха, главного святилища царицы Сабы, на фотографии выглядят именно так (стр. 287). Впрочем, это мы снова загнули, позволили себе вольную лирическую метафору: настоящий Ирем располагался в пустыне Руб-Эль-Хали, а Мариб, в котором некогда возвышался храм Альмакаха, был воздвигнут южнее этой величайшей пустыни мира. Но, как говорится, нужную атмосферу создаёт…

Другой постмодернистской составляющей своей книги - современным солдатам - Грязневич по вполне понятным причинам уделяет гораздо меньше внимания. Во вступлении он упоминает о своих контактах с партизанами из отрядов Национального фронта освобождения, воевавших в Южном Йемене "против англичан и султанов" (стр. 7), но в самом повествовании сплошняком идут шейхи и аскеры (рядовые воины племенных формирований). Такие же, впрочем, как и партизаны: "они пахнут партизанами - потной одеждой, кожей патронташей и дымом" (стр. 195). Должно быть, это примерно та же самая ситуация, как если бы (мы уже говорили об универсальности книги) приехавший в Афганистан советский исследователь вместо новоявленных демократов имел бы дело исключительно с моджахедами, с той лишь разницей - и разницей гигантской - что в Йемене антисоветских настроений практически не было.

Из милитари-эпизодов приведём только два, зато такие, которые смогли бы украсить мемуары любого партизана: "Мы подсаживаемся к подносу с мисками. Те, кто оказался в «первом ряду», враз суют руки в миску, чавкают и облизывают пальцы, запачканные в соусе. Другие тянутся к мискам из-за спин сидящих. Один из аскеров, которому не хватило места сесть, резко нагибается, чтобы обмакнуть в соус лепёшку, из-за его пояса с громким стуком падает ребристая «лимонка» и катится к подносу. Оцепенев, все смотрят на чёрный шарик. Секунда-другая - и йеменец быстро хватает «лимонку» и суёт её за пазуху. Общий смех. Растяпу отталкивают, он оправдывается" (стр. 142); "Пока я обходил развалины, шейхи вдруг затеяли состязание в стрельбе. Мишенью выбрали крохотное оконце в стене полуразрушенного дома за караван-сараем. После первых же выстрелов из-за стены выбежали три женщины и, крича и размахивая руками, побежали прочь. Безлюдье, как будто бы царившее вокруг, оказалось обманчивым: из-за валунов на гребне возвышенности и со стороны селения вдруг появились вооружённые люди. Несколько мужчин направились к нам, другие с оружием наперевес стояли в отдалении. Если бы стрелявшие попали в женщин, нам бы несдобровать. Кое-как объяснившись с подошедшими, мы поспешно уехали" (стр. 188).

Не знаем, как сегодняшний, но нарисованный в репортажах Петра Афанасьевича Йемен - ещё не ставший туристическим центром - притягивает и заманивает. Разумеется, в этом огромная заслуга автора. Тот, кто когда-нибудь вёл путевые заметки, поймёт, каких усилий стоило Грязневичу делать их - в самых настоящих экстремальных условиях. И это при том, что для него характерны подробные, даже дотошные описания людей, пейзажей и ситуаций.

Франсуа Жибо
"Не всё так безоблачно"
Тверь, KOLONNA PUBLICATIONS / МИТИН ЖУРНАЛ, 2005, 240 с.

В этом издании КОЛОННЫ содержатся два романа адвоката Бокассы и биографа Селина: уже издававшийся в 1998 ЕВРАЗИЕЙ (серия "Ultima Thule") мизерным тиражом "Китайцам и собакам вход воспрещён" и относительно свежий "Не всё так безоблачно" (в интервью с Жибо в конце сборника название этого романа переводится как "За облаком облако"). "Китайцам и собакам вход воспрещён" - из тех произведений, структура и назначение которых постоянно ускользают от читателя: здесь - так, а вот здесь - эдак. Поэтому мы вынуждены прибегнуть к самому удобному способу, посредством которого можно раскусить такие "скользкие" произведения, а именно - к компаративистскому анализу.

Первые главы "Китайцам и собакам вход воспрещён" напоминают "Песни Мальдорора" - в несколько смягчённом и гораздо менее агрессивном варианте. Вот, например: "Я прекрасно себя чувствовал в болоте среди гусей и в канаве со свиньями. Я вполне мог питаться с ними из одной лоханки и ничем от них не отличаться. Без особенного труда я мог бы заставить себя сосать земляных червей и подносить к своим губам сырые половые тряпки, всё равно этого бы никто не заметил" (стр. 23), - сравните этот пассаж с началом четвёртой строфы четвёртой песни Мальдорора. И таких параллелей можно накопать предостаточно.

Потом, когда в жизнь главного героя входит война, рассказ практически полностью утрачивает свою притягательную абсурдность, от неё (абсурдности) остаётся если только что-то смутно кафкианское: словно Кафка пытается шутить, и у него это - надо же - получается. Патриотизм Жибо, проявляющийся в теме войны, если не убивает окончательно самобытную абсурдность текста, то изрядно калечит её. Читать становится даже и скучно. Вот-вот - из-за патриотизма. Впрочем, и патриотизм у Жибо не без издевки. Ехидный такой патриотизм.

Ещё больше этот патриотизм извиняет то, что его кульминацией оказывается самоубийство тёти главного героя после объявления капитуляции Франции: "Комната тёти Урсулы была в жутком состоянии, сама она лежала у кровати без головы в луже крови. Мне действительно показалось, что у неё не было головы, а осталось только что-то бесформенное с прилипшими волосами. Осколки её головы были повсюду, - на стенах, на потолке. На потолке они были видны хорошо, а на стенах среди цветочков на обоях их было разглядеть сложнее. Все окна были распахнуты, стёкла выбиты, а на слегка колыхавшихся в потоках жаркого воздуха занавесках виднелись пятна крови. Ружьё валялось рядом с телом: тётя упала навзничь сразу после выстрела. Ещё я запомнил её ботинки, они до сих пор стоят у меня перед глазами: один - справа, а другой - слева, как будто она специально расставила ноги, чтобы упасть всем телом вперёд. Тётя Урсула, лёжа на полу, казалась больше, чем она была в обычной жизни, выше ростом, и это отчётливо запечатлелось в моём мозгу на всю жизнь, я до сих пор помню её слипшиеся волосы и глядящие в разные стороны носки ботинок" (стр. 72).

После войны цельность текста снова теряется. Какое-то время Жибо тщательно расписывает свои мысли по "вопросу воспитания детей", стараясь оформить их в связное повествование, чем немного напоминает раздражённого, но обретшего чувство юмора Шопенгауэра. Потом и эта тема сходит на нет - остаток романа выглядит торопливым и несколько сумбурным изложением мыслей о "наболевшем". Здесь искать аналог среди писателей - одновременно бесполезное и плёвое дело. Мало ли кто наспех потрошит свою записную книжку.

"Китайцам и собакам вход воспрещён" можно использовать в качестве сборника инструкций по общению с внешним миром. Серьёзно. Но при этом нужно помнить, что Жибо издал её в шестьдесят пять лет, добившись "кое-чего" в этой жизни, потому он может позволить себе известную манию величия, равно как и почти полное презрение к окружающим. Впрочем, Изидор Дюкас, с которым мы сравнили Жибо в самом начале, написал свой панегирик мизантропии в двадцать два. Так он и умер в двадцать четыре. Написав перед смертью свои менее известные "Стихотворения", которые фактически ознаменовали отказ от "Песней" - а как бы он посмотрел на них в шестьдесят пять? (Справедливости ради упомянем литературную гипотезу, согласно которой "отступничество" Дюкаса - всего лишь хитрая маскировка.) Вообще, это сложный вопрос - во сколько лет легче стать мизантропом: в двадцать два или в шестьдесят пять? - но несомненно, что пронести мизантропию через все шестьдесят пять - это почти подвиг. Нравственный, духовный или какой там ещё.

Основное наставление Жибо очень простое. Даже банальное. Он постоянно подчёркивает, что "главным для нас [семьи] было во всём отличаться от других". Это, конечно, заслуга его отца (по правде говоря, "Китайцам и собакам вход воспрещён" - это вовсе не автобиография, точнее, "закос" под неё, это не что иное, как гимн своему отцу… или тому человеку, каким Жибо хотел бы видеть своего отца), который в свою очередь перенял эту идею у профессора не от мира сего Карамелоса: "главным для него было, чтобы его мысли отличались от того, что думают остальные, ибо он был убеждён, что ближе всех к истине находится тот, кто мыслит не так, как все" (стр. 45). Так вот, "во всё отличаться от других" - тоже опасное занятие. Для того, чтобы отличаться от других, нужно таким и быть, тогда тебе простительно (но только не "другими") такое поведение. А если ты на самом деле такой же, как все, то тогда стремление отличаться от других сделает из тебя клоуна. Для того же, чтобы доказать, что ты действительно отличаешься от других, иногда нужно дожить до шестидесяти пяти.

Советы Франсуа Жибо (точнее, его книжного отца) по воспитанию, образованию и физической подготовке детей, которыми напичкан роман, тоже можно взять на вооружение, даже не к детям (своим или чужим), а к самому себе, сколько бы вам лет ни было. Действительно гениальная мысль: "Живот и мозг были для него [книжного отца Жибо] чем-то вроде сообщающихся сосудов: наполненность одного сразу же вызывала опустошение другого" (стр. 96). Это, конечно, не значит, что сытый не способен "родить" ничего толкового, но, право, когда видишь на фотографии треснувшую харю того или иного "деятеля искусства", как-то не тянет узнать, что он пишет, рисует или снимает, и что у него вообще делается в голове.

При всей своей брутальности роман довольно целомудренен. Здесь нет никаких пошлостей, а те редкие обстоятельства, которые можно охарактеризовать как "пикантные", сводятся в итоге к "юмористическим", и вообще, сам по себе секс упоминается только один раз: "Что касается секса, то в этом отношении нам никто никаких препон не чинил. Впрочем, мы всё равно целыми днями пребывали в возбуждении. Если пить одну воду, то жира не появляется, зато член постоянно стоит. Избыток питания отрицательно влияет на потенцию" (стр. 100). Дальше, впрочем, старика Жибо тоже интересно послушать: "Позже я обнаружил, что многие вещи, которыми мне в детстве забивали голову, соответствовали истине. Бедняки плохо питаются, а размножаются, как тараканы. Проблему перенаселения можно решить, только начав кормить бедняков, пичкая их всевозможными деликатесами и принуждая есть сверх меры, дабы заставить их побольше времени проводить за столом и поменьше в кровати" (там же). Почти что законченная социально-экологическая программа.

Вообще, неполиткорректность нет-нет да и вырывается из-под пера писателя: "…Подобных уродцев следовало бы уничтожать прямо при рождении, дабы потом не мучиться и не ломать голову, как от них избавиться" (стр. 36), - узнали? Правильно, эвтаназия. Прекрасный повод обозвать Жибо фашистом. Да он вряд ли обидится (хотя сам считает себя либералом - стр. 226): "Любое высокоорганизованное общество, особенно демократическое - это джунгли. Ибо в джунглях царит порядок, не допускающий ни малейшей анархии. Хозяином там является самый сильный, тот, кто слабее, пожирает ещё более слабых, чем он сам, ну а полным идиотам остаётся есть траву" (стр. 50) - тоже, наверное, узнали. Социал-дарвинизм собственной персоной, столь популярный среди ультраправых. А пассаж Жибо про мёртвых победителей и мёртвых проигравших вообще напоминает манифест Редбёрда: "Что ж, побеждённые, вам следует пенять только на себя, надо было побеждать, тогда вы были бы на небесах, а другие - в сортире" (стр. 113).

Да что там "какие-то" фашизм и социал-дарвинизм. Цитируя книжного отца, Жибо покушается и на институт, гораздо более мощный и развитой, чем институт демократии: "…Бесспорно, пытаясь разделить Добро и Зло, то есть то, что разрешено и то, что запрещено, Он [Бог] культивирует нетерпимость" (стр. 106). Жибо - либерал в том смысле, что не чужд настоящей свободы (liberty), а вовсе не в привычном социально-политическом смысле этого понятия.

Фразы романа мы разделили на две категории. В первую входят цитаты, служащие штрихами к автопортрету, который Жибо, скрывая за наглостью стеснительность, набросал на страницах книги: "Короче говоря, сердце у меня каменное, но оно всё равно кровоточит, и объяснить этого я не могу" (стр. 15); "Вот эта тщетность человеческих усилий меня, в конце концов, и убьёт. Но подобный предательский выстрел в спину принёс бы мне только облегчение. Ибо тогда я мог бы хоть о чём-нибудь поплакать" (стр. 24); "Уже в детстве мне было легче общаться с Богом и мертвецами, чем с живыми" (стр. 28); "Я же так до сих пор и не понял, что мне делать с тем, что заложено в мой череп, и мысль об этом не даёт мне покоя, порой я начинаю сомневаться в необходимости своего появления на свет" (стр. 111); "Оборачиваясь назад, я вижу дорогу, по обе стороны которой расположены могилы близких мне людей. Собственных же следов на ней я не вижу, хотя ещё вчера шёл по ней. Вдали я замечаю какого-то мальчишку, который бежит, задыхаясь в пыли. Вид у него вполне довольный. Вероятно, это я" (стр. 74). Когда человек в шестьдесят пять лет говорит о себе такое, ему можно только позавидовать. По-доброму позавидовать.

Вторая категория - всё-таки советы. Пара-тройка экзистенциальных наставлений от преуспевшего в жизни - благодаря и вопреки своей (гламурной?) асоциальности - не помешает: "С крысами сойтись гораздо труднее, чем с людьми, но если тебе удалось завоевать расположение первых, то для разнообразия можно пообщаться и с последними" (стр. 30); "Тому, кто тяжелее, чем воздух, нелегко взлететь, а тому, кто находится в дерьме, не так просто ощутить аромат розы" (стр. 73); "Только заставив окружающих поверить в то, что ты полный идиот, можно найти себе место под солнцем; главное, чтобы они не догадывались, что в глубине души ты бы хотел положить бомбу под каждое из их кресел" (стр. 92); "…Дышать толком теперь уже никто не умеет. Точно так же, как и плавать. Все предпочитают копаться в дерьме, подобно петухам и свиньям" (стр. 103).

Второй роман Франсуа Жибо "Не всё так безоблачно" по сравнению с "Китайцам и собакам вход воспрещён" представляется чуть ли не вымученным и, однозначно, второстепенным. За небольшими стилистическими и сюжетными исключениями "Не всё так безоблачно" практически вторит "Китайцам и собакам вход воспрещён", особенно в начале и в конце, когда описываются соответственно детство Жерминаля и детство его сына Одилона.

Но только то, что раньше было свободной импровизацией, местами зашкаливающей до "автоматического письма", теперь стало целенаправленным выполнением строгой задачи. Живой юмор здесь перевоплотился в раздражённую критику, мальчишеское издевательство над человеческими глупостями стало бухгалтерским сортированием куч грязного белья, а неприятности жизни превратилось в потоки блевотины. Лотреамоновской непринуждённости, которой сквозит "Китайцам и собакам вход воспрещён", здесь почти и не осталось. От "Прометея из жёлтого дома" здесь только постоянные намёки, реминисценции или просто обыгрывания названий произведений других авторов. А, ну и сами главы романа названы по именитым литературным произведениям. Вежливый плагиат - вот и весь Лотреамон.

О, да, разумеется, социальная критика в этом романе отменна - она всё так же метка и точна. Но, во-первых, мало ли в литературе критических романов, а во-вторых, всё это было бы замечательно, если бы перед этим, опять же, не было "Китайцам и собакам вход воспрещён". В аннотации Жибо назван в том числе "наконец, просто представителем парижского света" - для светских людей изрыгаемая Жибо критика, может, на что-то и открывает глаза, а так-то это всё известно очень давно.

Несмотря на то, что действия во втором романе Жибо больше, чем в первом, он скучнее. А сюжет, в общем-то, бредовый. Да и то, это не абсурд, а какое-то юродство. Причём не без пошлости. Пожалуй, пошлости здесь чересчур. Воззвав в очередной раз к компаративистскому анализу, заметим, что "Не всё так безоблачно" - это как если бы Берроуз вдруг захотел стать левым интеллектуалом, но у него это получилось бы с ужасным либеральным увлечением.

В общем, из этого романа мы выделим только три момента, показавшиеся нам действительно оригинальными. Это эпизод с изгнанием свиньи (стр. 204) - злая пародия в духе всё того же Лотреамона на психоаналитические сеансы. Второй момент - выражение "сумерки недочеловека" (стр. 214). И третий - фраза, обращённая к Жерминалю его врагом, командиром Идриссом: "С тобой я согласен заключить мир, но куда же я дену свою ненависть?" (стр. 183). Впрочем, знакомо всё звучит - хоть тресни.

Последнее наше замечание об издании касается примечаний к нему. Роман "Не всё так безоблачно" - как, кстати, и произведения Селина - требует массу комментариев и пояснений, а Маруся Климова объясняет лишь некоторые имена и понятия, запутывая тем самым дело ещё больше. Читателей, равных Климовой по багажу познаний в области французской литературы и истории, найдётся не так уж и много, и напрасно она считает, что "всякий культурный человек обязан это знать" (это не цитата, это наше строгое предположение), твёрдо решая не делать комментарий к тому или иному имени или событию. К Жибо, равно как и к Селину, тянутся не только "культурные люди" и не только специалисты по французской литературе. А чтобы понять все "приколы" Жибо, нужно вообще быть отъявленным французом - начитанным отъявленным французом. Поэтому в России нужно комментировать всё. Или ничего, чтобы мозги не пудрить. Вот именно, последнее лучше. /Дмитрий Попов/ К содержанию

О добром и вечном

2006

WWW.NORK.RU