Скальпелем по литере, 2007

Баян Ширянов
"Низший пилотаж"
М.: AD MARGINEM, 2001, 240 с.

По структуре "Низший Пилотаж" - собрание коротеньких рассказов, связанных лишь героями и, разумеется, винтом. Это не изложение отдельной истории отдельного наркомана "от и до", хотя в некоторых эпизодах рассказывается и о "начале славного пути", и о "бесславном конце". Рассказы повествуют о разных наркоманах из одной тусы, и периодически материал излагается от первого лица, причём от имени разных наркоманов. Получается, с одной стороны, что "Низший пилотаж" - книга о многих, но на самом деле - и в том числе благодаря этому перебегающему "я", лишь об одном абстрактном наркомане, которым по сути и являются все наркоманы - личности-то у них уже, считай, нет.

По своему социальному противодействию эта книга с определённой долей условности сопоставима со "Скинами" Нестерова: и в том, и в другом случае автор не мог не быть участником той маргинальной прослойки, о которой рассказывается в книге, потому что всё описано в тонкостях и со знанием дела, с подробнейшими инструкциями и рецептами по предмету повествования, причём грамотно и не без таланта, а его герои, несмотря на свою антисоциальную (в случае наркоманов - квазиантисоциальную, о чём ниже) и криминальную, а говоря в общем и несколько возвышенно - танатофильскую сущность, вызывают симпатии и заставляют сопереживать себе. Очень может быть, что в случае скинов и наркоманов эта симпатия (если не к Дьяволу, то к его жертвам-агентам, но это тоже несколько возвышенно) и существует как чувство благодаря Танатосу. Потому что человек - существо Танатоса и Эроса, и его всегда притягивают события, явления и вещи, в которых Танатос и Эрос хотя бы чуть-чуть приоткрывают свой лик, а если они обнажены до безобразия - это вообще блеск.

Только ёблей эта книга, с позволения сказать, сегодня и актуальна. Ибо: кому сейчас интересны заморочки торчков конца 80-х - начала 90-х, да ещё и с таким экзотическим препаратом? XXI набирает обороты, и герыч вытесняет напрочь все остальные наркотики. Винтовая субкультура - невинная забава по сравнению с героиновым беспределом. Винт не актуален, он интересен только тем, кто прошёл через него, да эстетам и исследователям неодекаданса. Ну, врачам и ментам, может быть. А ёбля - она всегда ёбля. Правда, здесь она тупая (собственно, ёбля только и может быть тупой: это секс бывает изощрённым, а "занятие любовью" - изобретательным), как у де Сада, несмотря на многочисленные намёки на невообразимость наркомановских сексуальных ухищрений и на их безумные глюки. Дрочилова здесь всё-таки больше. Если только глючный эпизод с выпиливанием пизды у наркоманки (стр. 180-185) действительно достоин внимания - что-то в духе Стюарта Хоума.

Кстати, об урках. Т. е., наоборот. Поражает практически полное отсутствие ментов в романе - за исключением одной забавной и легонькой истории "В ментах" (стр. 83-88), да пары-тройки упоминаний стрёмных ситуаций. Менты в жизни наркомана по "Низшему пилотажу" получаются эдаким абстрактным метафизическим злом, которое по теории существует - существует "где-то там", но в реальности мало чем отличается от глюка. Автор, несомненно, романтизирует винтовую жизнь - это грешок любого автора, пишущего о милой его сердцу среде. Но Ширянов слишком уж увлекается процессом романтизации жизни на винте. И ментовский фактор - одно из слабых мест в реалистичности этой книги.

Вот именно, в "Низшем пилотаже" не чувствуется трагедии наркомана. Может, конечно, кто-то и ужасается, читая это роман. Но такой читатель, наверное, имеет представление о наркотиках и наркомании лишь по теленовостям. Те же ломки описаны (т. е. не описаны) так, словно человек просто не выспался и у него плохое настроение. Боли нет. У Кроули в "Дневнике наркомана" всё куда более брутально. Т. е. реально. Даже полуфантастическое "Помутнение" Филипа Дика потрясает, если честно, больше. Может быть, конечно, Ширянов не захотел выносить на публику свою боль - а тема-то, действительно, более чем интимная, - но тогда о наркоманах вообще не стоило писать. Здесь надо так: нате, жрите.

Самая трагичная и пронзительная фраза в романе на мой взгляд следующая: "«Пора». - От этой фразы Блим Кололей готов пуститься в пляс, забыв про абсцессы на руках и ногах, забыв про измождение и несколько лет не стоявший хуй, забыв про утомительные походы за тёрками [найденные на помойках у поликлиник и т. д. рецепты, переделанные на необходимые препараты] и по дибливым каличным [аптеки, в которых наркоманов просекают и не обслуживают], забыв про голод, жажду, похоть, трудность дышать, желание пописать и страх обосраться" (стр. 98). Констатация без эмоций. Человек подыхает, но: "пора" - и он оживает. Для смерти оживает. Улыбка умирающего животного - что может быть пронзительнее и трагичнее?

Глава "Великий джефой путь" (стр. 138-143) тоже лишь немного исправляет положение: "Великий Джефой Путь не оставляет места для других путей. Он един, как истина, и всепоглощающ, как йога преданного служения. … И если ты ещё к чему-то привязан в этом мире, Великий Джефой Путь убьёт эти привязанности. Они будут лежать в тебе дохлыми и разлагаться, пока ты не выблюешь их вместе с другими огрызками недопереваренных чувств" (стр. 142). Но в целом, к сожалению, глава меркнет на фоне общей наркотовской сентиментальности и романтики, которыми пропитана книга. Жести не хватает "Низшему пилотажу". Жести.

Весь этот псевдобунтарский наркотовский антисоветизм (даже дедушку Ленина зачем-то "лысым ублюдком" обзывают - стр. 139), впрочем, меркнет по сравнению с богохульством, которое нет-нет, да проскользнёт на страницах "Низшего пилотажа": "Блядский Бог, Где Ты? Нету Тебя, бля!.." (стр. 8); "Блядский Христос, нет Тебя, Господи! Ебал я Тебя! Ну помоги же Ты мне, ёбаный Твой рот!" (стр. 11). Но это только на первый взгляд. На самом деле не стоит серьёзно воспринимать богопротивные проклятия наркоманов - это всё та же десадовщина, как и ёбля. Не садизм, а десадовщина, самым отягчающим обстоятельством которой является разнузданная безнравственность, в своём отрицании этики становящаяся новой эстетикой. Лучше всего несерьёзность всех наркотовских проклятий можно понять в том эпизоде, где хохлы обзываются "блядями" (стр. 32). На полном серьёзе так обозвать хохлов может только фанатичный великорусский шовинист, да и то, если он страдает паранойей. Нормальному человеку до хохлов нет никакого дела, или они просто забавляют его.

Павел Крусанов
"Действующая модель ада. Очерки о терроризме и террористах"
М. / СПб.: АСТ / АСТРЕЛЬ-СПБ, 2004, 223 с.

Материал этой книги - точнее, способ его подачи и интонация повествования - напрямую зависит от условий её появления на свет. Поэтому обговорим эти условия. Итак, в своё время (осенью 2002) Павел Крусанов "получил предложение написать десяток-другой очерков, которые могли бы стать основой литературного сценария для документального телесериала о террористах и терроризме" (стр. 3), а телесериал этот по замыслу должен был режиссировать Василий Пичул (художественные фильмы: "Хочу тебе сказать", "Маленькая Вера", "В городе Сочи тёмные ночи", "Мечты идиота", "Небо в алмазах", "Женское счастье", "Кинофестиваль, или Портвейн Эйзенштейна"; документальные: "Дорогой Леонид Ильич!", "А. Н. Яковлев. Монолог", "Ласковый май. Как сотворить кумира", "Владимир Ленин. Анатомия легенды", "Сталин. Некоторые страницы из личной жизни"). Телепроекту в итоге не суждено было реализоваться - так и появилась "Действующая модель ада". И хотя некоторые рассуждения автора, предлагаемые читателю, слишком сложны для основной массы телеаудитории (например, теория о творческой элите (стр. 24-28), из которой, кстати, если принять, что творчество - это не только прикладное искусство, можно вывести, что в террор идут одарённые люди - но об этом чуть позже), тем не менее, суть этой публицистической работы Крусанова, как и любой "идеологизированной" телепрограммы, сводится к тому, чтобы успокоить рядового телезрителя (т. е. живущего по алгоритму "семья-работа-телевизор" обывателя) и сформировать у него угодный "заказчику" (без комментариев) образ мышления. С той лишь поправкой, что Крусанов на то и Крусанов, чтобы не проделать это тупо и бездарно, как это обычно делают телевизионщики.

Чтобы окончательно разделаться непосредственно с материалом книги, отметим, что Крусанов не зря предупреждает читателя в самом начале: "На языке персонажей этой книги мои действия в иных сюжетах можно назвать экспроприацией интеллектуальной собственности" (стр. 5) - компиляторская суть "Действующей модели ада" очевидна, впрочем, всё же больше для тех, кто хотя бы в общих чертах (но не посредством телевизора и "жёлтой" прессы) знаком с вопросом и историей политического терроризма. "Действующая модель ада", как это уже должно быть понятно, - из тех изданий, в которых следует обращать внимание не сколько на материал, сколько на способ его подачи и на взгляд автора.

От первой главы "Марат и Шарлотта Корде: убить дракона" из-за её вводной сути и избитости темы (практически все исследователи начинают писать о терроризме толкованием событий Великой Французской революции) ничего не ждёшь, однако, именно в ней Крусанов высказывает мысль, которой не мешало бы пройти красной нитью через весь сборник, но которая вместо этого как река в пустыне неожиданно уходит под землю, чтобы показаться в будущем лишь пару раз эдакими интеллектуальными оазисами. Крусанов обрушивается с критикой на гуманизм - с христианских позиций, но гуманизму от этого не легче (стр. 16-17). Автор прямо не высказывает этой мысли, но из его рассуждений следует (терроризм, оказывается, в умелых руках может послужить прекрасным поводом для построения философских силлогизмов, о чём тоже ниже), что от идеологических взрывов и убийств не избавиться, пока господствующей идеологией общества будет гуманизм.

Можно было бы возрадоваться, что у нас (в России) тоже у кого-то хватило мужества посмотреть в корень проблемы терроризма, но эта тема, как мы отметили, не получила заслуживаемого ей развития. Медленно, но верно Крусанов подправляет курс в соответствии с политкорректным направлением. Лишь в финале четвёртой главы ("Александр Соловьёв: «Государь - мой!..»") он чётко формулирует основную мысль, которая предлагается читателю (зрителю) для вооружения: террорист достоин сочувствия (стр. 57). Не того сочувствия, от которого происходит идеологический термин "сочувствующий", а того, которое испытывает, например, легкораненый по отношению к тяжелораненому.

Вот именно - жалость, причём разряда "жалко убогих": "Люди, ослеплённые грёзой, пусть будет она самой благородной и справедливой, производят впечатление какой-то ущербности, неполноценности, - возможно, потому, что за шторкой идеала, задернувшей им глаза, не видят красоты действительного" (стр. 56). "Красоты"? "действительного"? Можно было бы отбить все пальцы о клавиатуру, анализируя это замечание, но, право, не стоит. Просто если бы она была, эта "красота действительного", то по улицам по будням не ходили бы и не ездили бы толпы серых, хмурых, озабоченных людей.

Ведь если человек раздражён или хотя бы тосклив, то, как пить дать, ничего прекрасного он вокруг себя не ощущает. "Красота действительного" у нас появляется по выходным и на праздниках, когда все ходят весёлые и беззаботные. Красота, которую можно заметить и оценить только выпивши - действительно, почему бы от неё не отгородиться стеной? Хотя бы небольшой ширмочкой? Тем более, если, как говорит автор, кругом "глухая ночь обыденности" (стр. 70), а террористы ведь, как опять же говорит автор, обладают "повышенной чувствительностью" (стр. 46). Как, кстати, и люди искусства. Можете, конечно, попытаться доказать нам, что эта "красота действительного" на самом деле существует, а эти толпы серых, хмурых, озабоченных людей просто не видят её, не хотят ли, боятся или что-то другое. Но учтите, что единственное доказательство "красоты действительного", которое мы примем - это ваш просветлённый лик от этой самой "красоты действительного". (У Майринка в "Вальпургиевой ночи" манджу устами Цркадло поёт гимн Радости, к которой с определённой натяжкой можно приравнять "красоту действительного", - вот ответ, так ответ, всем ответам ответ, да не любит Крусанов Майринка.)

Террориста и человека искусства, как известно, объединяет не только "повышенная чувствительность". Крусанов это прекрасно понимает, и он не может не обговорить это обстоятельство: "Чем, в сущности, занимается художник? Сюжетной и стилистической организацией воображаемого пространства в меру отпущенного ему таланта. Тем же занимается и экстремист, с той разницей, что он последовательно стремится преобразовать пространство, до которого физически способен дотянуться. То есть его усилия направлены на создание вокруг себя угодной ему реальности. А не является ли искусством высшего порядка попытка дерзостью поступка, широтой жеста и величием порыва стремительно преобразить вокруг себя саму действительность?" (стр. 24) Симпатия к террористу, однако, в этой цитате лишь кажущаяся. Здесь скорее ирония. И вообще, Крусанов, похоже, не очень серьёзно относится к этой своей мысли. Он забывает о ней практически сразу же. Зря - по уму можно было бы затеять полемику с гипотетическим художником-террористом и как-нибудь со своих позиций "просто художника" доказать существование пресловутой "красоты действительного".

Мы упомянули сходство террористов и художников ещё и в другой связи. Каждая творческая личность, каждый художник есть лекарь (будь он террорист или мастер прикладного искусства). Хочет творец этого, или не хочет, осознаёт он это, или не осознаёт: его творчество как-то воздействует на окружающих, влияет на них и, так или иначе, излечивает их от чего-то. Крусанов в "Действующей модели ада" и предстаёт как лекарь общества. Во всяком случае, он старается поставить ему диагноз и выписать рецепт. Но то, что от его опаснейшей болезни - террориста - он отмахивается какой-то мифической "красотой действительного", которую, повторимся, можно увидеть только навеселе (непьющие и ничем не долбящиеся малолетки уж не с этой ли "красоты действительного" с многоэтажек бросаются?), наводит на мысль, что на самом деле Крусанов не видит счастливого исхода в этой социальной болезни. (А пишет так, хочется добавить, лишь чувствуя над собой того самого "заказчика".) Действительно, увидеть благополучное выздоровление можно, если только обожраться до рвоты гуманистическими идеалами. Любая традиция - в том числе и христианство - скажет вам, что дальше будет всё хуже и хуже, пока не наступит конец.

Суть аксиомы (которая, однако, преподносится в виде доказанной теоремы) "террорист достоин сочувствия" разъясняется в шестой главе ("Михаил Новорусский: план огорода"). Здесь констатируется "полная невозможность [для террориста] прожить нормальную человеческую жизнь, стремление растратить себя в разовом радикальном действии, избыть себя в ярком самоотверженном жесте и сгореть мгновенно" (стр. 77). "Действующая модель ада", таким образом, не только развлекает читателя-обывателя, но и тешит его мыслью, что он выше террориста. Мы не оспариваем психологическое исследование террориста Крусановым - большей частью он всё же объективен, хотя и не приятен, - но все его клеймения террориста ничего не стоят. Потому что если то, что можно прочитать на лицах людей, куда-то спешащих в час-пик, если то, чем светятся глаза людей, направляющихся на праздничную вечеринку, и есть "нормальная человеческая жизнь", то стоит ли она хоть чего-нибудь? Вы можете снова попытаться объяснить нам, что есть "нормальная человеческая жизнь", которую наверняка все эти несчастные люди по каким-то причинам не ведут, но доказательство нам требуется всё то же самое - ваш просветлённый лик от этой самой "нормальной человеческой жизни".

О, да, может быть, нам просто не попадался на глаза нормальный человек, т. е. обыватель, довольный своим жребием. Может быть, он где-нибудь есть. Но он явно не перевесит весь общественный транспорт, битком набитый этой "нормальной человеческой жизнью". Получается, что Крусанов, мягко выражаясь, вводит читателя-обывателя в заблуждение: он-то - писатель, творческая личность, а значит, его жизнь не является "глухой ночью обыденности" (во всяком случае, по теории так должно быть), так чего же он остальных призывает к "нормальной человеческой жизни"? Будем реалистами: "нормальная человеческая жизнь" не является "глухой ночью обыденности" только для того, кто находится в состоянии изменённого сознания (СИС). Неважно, каким образом он его достиг - маленькой семейной радостью, очередной победой в карьере или дозой героина.

При такой расстановке сил (террористу - жалость, нормальной человеческой жизни - памятник) отношение к героям книги соответствующее. Однако, стебёт - называя вещи своими именами - Крусанов террористскую братию - надо отдать ему должное - красиво, можно даже сказать, поэтично. При этом упор он делает не на что-нибудь, а на романтизм. Взять хотя бы рассеянные по книге метафорические определения "террорной работы": "цинично-романтическая смесь высоких чувств и низких дел" (стр. 3); "сполохи романтической жертвенности, то и дело мертвенно озаряющие размытый контур призрака" (стр. 18); "придонная тьма природы терроризма" (стр. 28); "воистину зыбка грань между тьмой и светом" (стр. 52); "здесь задаётся совсем иной параметр бытия, насквозь пропитанный (хоть отжимай) бодрящей революционной романтикой" (стр. 70); "политический преступник … характеризуется не только отсутствием «преступного типа», но обладает, как правило, внешней красотой" (стр. 182). И т. д. Норовит он, конечно, уколоть террористов побольнее. Но всё по мелочи: они у него и "тонкокожие" (стр. 46), у них и "странное сезонное обострение" (стр. 54 - замечание о тенденции русских террористов совершать цареубийства весной), и вообще, "в истории цивилизации бессчётное число раз готовность умереть всплывает в качестве последнего оправдательного мотива" (стр. 62). "Где надо", отказывает Крусанову и объективность. Например, всем известно, что убийство Франца Фердинанда было лишь поводом к войне, но никак не причиной. Крусанов же почему-то возлагает ответственность за жизнь 20 миллионов человек, павших в Первой мировой войне, именно на Гаврило Принципа (стр. 113). Но это всё мелочи, само собой разумеющиеся для той цели, которая преследуется на страницах "Действующей модели ада".

Упражнения Крусанова в пренебрежительном остроумии насчёт террористов ещё можно понять (как понимают принципы поведения определённой социальной особи), но закамуфлированные нападки (здесь и ехидные замечания, и уничижительные комментарии, и мягкое перевирание биографических данных) на Че Гевару нам, хоть тресни, не понять. Уж и так, и эдак изгаляется Крусанов - в итоге Эрнесто у него получается эдаким недоделанным мачо-поэтом, чёрт знает почему оказавшимся причастным к делу революции. Статья выдержана в каком-то злорадно обывательском стиле - так люди среднего пошиба завидуют личностям действительно великим.

За Гевару тем более обидно, что если остальным героям книги можно предъявить какие-то гуманистические претензии (несмотря на свою критику гуманизма, сам Крусанов не в силах полностью избавиться от него, что уж там говорить об "антигуманизме" именно в том смысле, в котором это понятие применимо к учению Генона), то Че можно "обвинить" только в том, что ему не сиделось дома, и что он был неравнодушным человеком. Мы бы ещё поняли, если бы вся эта неприязнь была обрушена на Ильича Рамиреса Санчеса - вот уж действительно пафосный экземпляр. Нет же, глава "Карлос Шакал: магия имени" вроде даже и ничего - на общем фоне интонации этой книги. И странно даже, что Крусанов не написал о Савинкове, а лишь мимоходом упомянул о нём (стр. 29). Уж как на "Театральном" можно было бы разойтись на радость телезрителям - что там Гевара и даже сам Рамирес Санчес.

То, что Крусанов всё же писатель, а не публицист, достаточно явно. Представившуюся ему возможность написать (на "заказ") реферат по терроризму он использовал для высвобождения своих выводов и мыслей как философа, коим, вообще-то, в большей или меньшей степени является каждый писатель: "кто отец вдохновения - верх или низ?" (стр. 19). Ведь, как правило, аналитические силлогизмы по политической ситуации в мире в уста какого-нибудь своего литературного героя не особенно вложишь. Хотя бы потому, что такого персонажа надо специально "выдумывать" для исполнения этой функции.

Можно уверенно сказать, что в большинстве глав из предложенного материала интересны не столько террористы, потому что про них мало и опять же большей частью сведения все известные, сколько рассуждения автора на их счёт, равно как и анализ рисуемого им положения дел в политике и истории. Например, "русский вопрос" в главе "Дмитрий Каракозов: национальный вопрос?" фактически вытесняет самого Каракозова. А глава "Ольстер: террор как элемент местного колорита" вообще полностью посвящена непродуманному ведению политики, террор здесь задействован лишь как следствие этой политики. То же самое, даже в ещё большем объёме, касается и двух последних глав - "Ислам и христианство: столкновение с реальностью?" и "Чечня: с улыбкой и непреклонностью". Первая из названных - "как бы" о бин Ладене, да не о нём, а вторая - "как бы" о Шамиле Басаеве, да тоже не о нём.

В качестве вывода. То, что "Действующая модель ада" выгодно отличается от многочисленных изданий аналогичной тематики, составленных не специалистами, не подлежит сомнению. Но это, пожалуй, и всё, что можно отметить положительного. Действительно, Крусанов делает попытку понять террориста не с политической или психиатрической позиции, а с позиции художника. Но дальше проведения аналогии автор и не идёт. Ладно бы ещё критиковал террористов с позиции художника, творческой личности. Нет же - против террористов выступает, получается, обыватель, а не писатель. Это тем более странно, что в пропорции "обыватель / творческая личность" обыватель у Крусанова вовсе не лидирует: в частности, в истории с Верой Засулич (глава "Вера Засулич: история одного оправдания") Крусанова раздражает не само оправдание преступницы, а тупой либерализм общественного мнения, ослепшего и оглохшего от взахлёб принятых новомодных принципов, благодаря которым и произошло оправдание (то же самое, в принципе, можно сказать и о главе про РАФ). Вот бы эту тему развить. Нет же. Ну, хоть "Комитет солдатских матерей" пинает постоянно. "Бунт" Крусанова против гуманизма тоже оставляет желать лучшего. Как минимум, это очень осторожный "бунт" - оно и понятно, народ у нас в основной массе своей прочно сидит на наживке гуманизма, пускай ему хоть сто раз не нравятся "американские ценности". А вообще, всё дело, скорее всего, в "заказчике". Увы.

Идрис Шах
"Мудрость идиотов"
М., ФАИР-ПРЕСС, 2002, 432 с.

Итак, в рецензируемой книге этого весьма плодовитого суфийского деятеля содержатся три подборки притч, историй и просто нравоучений: собственно "Мудрость идиотов", "Волшебный монастырь" и "Размышления". У нас имеется вполне даже обоснованное подозрение, что первая часть не является - по крайней мере всецело - детищем самого Идриса Шаха. Это что-то вроде вольного пересказа притч других авторов или вообще их адаптированный перевод. Слишком разителен контраст между "Мудростью идиотов" и "Волшебным монастырём". Первый блок читается непринуждённо и с интересом, тогда как при чтении второго постоянно спотыкаешься (нередко для того, чтобы зевнуть), систематически возникает желание бросить чтение, и вообще, над большей частью текстов "Волшебного монастыря" надо не думать, а ломать голову. Самый красноречивый пример - миниатюра "Фантазия" (стр. 190).

Говоря в общем о "Мудрости идиотов", подавляющее большинство притч и историй Идриса Шаха не столько объясняют суть и назначение суфизма, сколько обличают пустых, бестолковых и просто плохих людей. Надо ли говорить, что у настоящих суфиев так не принято: ведь не быть бестолковым человеком не означает быть суфием. Путь суфия - это учёба длинною всю жизнь. Но Идриса Шаха, похоже, больше волнует клеймение неугодных, нежели обучение желающих - поэтому тон большинства его притч откровенно раздражённый. И вообще, какая-то сдавленная мания величия гудит в его сказках.

Т. о., деятельность по распространению суфийского учения у Идриса Шаха заключается не в помощи желающим поднять свой духовный уровень, но скорее в установлении жёстких рамок для тех, кто, как они полагают, хотят обрести просветление. Образно выражаясь, Идрис Шах больше занимается отделением зёрен от плевел, нежели возделыванием благотворных всходов. Может быть, в царствующую эпоху практически полной деградации духовности в этом действительно есть смысл, но, как мы полагаем, Идрис Шах избрал не самую лучшую интонацию для этого: "плéвелы", озлясь на критику в свой адрес (это если до них дойдёт), будут ещё больше стараться проникнуть в суфизм, а вот "зёрна", может, и задумаются над тем, стоит ли им прилагать какие-то усилия по отношению к суфийскому учению. Какое-то оно … оголтелое, что ли. Не толерантное. Вот-вот, иногда при чтении "Мудрости идиотов" вообще кажется, что читаешь какую-то сектантскую брошюру.

Разумеется, не всё содержимое книги является вызовом толерантности. Однако, некоторые действительно полезные, дельные, а то и мудрые советы Идриса Шаха правильнее классифицировать как "афоризмы житейской мудрости", а не как суфийские истины. Суфизм действительно уделяет много внимания обучению своих адептов пребыванию в быту, среди людей, но он, естественно, не сосредотачивается на этом занятии. Если данная книга Идриса Шаха и поможет страждущему встать на путь Истины (для чего ему сначала нужно, как мы уже отмечали, преодолеть развязанную "ксенофобию"), то лишь на его первую ступень. Без указания следующей. Мы не знаем, может, в современных условиях именно так и нужно вести себя суфийскому учителю, но…

В творчестве Идриса Шаха присутствуют постоянные нападки на учёных, и "Мудрость идиотов" - не исключение. Т. е., конечно, наоборот - это они, учёные, согласно рассказываемым историям и притчам нападают на суфиев, но уж больно часто они делают это - вот и получается, будто Идрис Шах нападает на учёных, а не они на него. Поэтому строчки из его вводного слова к "Волшебному монастырю": "Я глубоко благодарен группе ориенталистов и иных учёных, выразивших мне признательность в связи с моими предшествующими публикациями" (стр. 148), - кажутся несколько странными, скажем так. В лучшем случае это жёсткая ирония, ведь ориенталисты не любят или как минимум недолюбливают Идриса Шаха.

"Волшебный монастырь" и "Размышления" отличаются от "Мудрости идиотов" ещё и попыткой осовременить жанр суфийской притчи: какие-то истории и случаи из сегодняшнего дня пересказываются в суфийской манере. Или, правильнее сказать, в псевдосуфийской манере - настолько в них много современности и мало собственно суфизма. Самый удручающий эксперимент по части модернизации суфийского рассказа - это история "Радио" (стр. 240). И даже если закрыть глаза на литературный дар Идриса Шаха (точнее, вопреки его утверждениям, на его отсутствие), поговорить будет о чём. Модернизированная и даже техногенная популяризация традиционного учения - приём, всё чаще используемый сегодняшними эзотериками. Но он правомочен только тогда, когда подаётся, как это ни парадоксально, с юмором. Не будем подробно останавливаться на этом вопросе, лишь сошлёмся на "Философию политики" Александра Дугина, главу "О роли «шута» в структуре Политического. Эволюция жреческих функций. Метафизика смеха", где эта тема рассмотрена весьма подробно. И хотя это крайне спорный вопрос, некоторые из популяризаторских экспериментов технического толка можно признать действительно удачными. В то время как юмор Идриса Шаха, мягко выражаясь, оставляет желать лучшего.

Дальше - больше. Некоторые осовремененные истории Идриса Шаха смотрятся совсем уж странно, даже если учитывать поправку на модернизацию и техногенную популяризацию: это "История Овсяндии" (стр. 194), "Лук" (стр. 208), "Коза" (стр. 212), "Мышепоклонничество" (стр. 217), "Выживание в три желудка" (стр. 224), "Магическая книга" (стр. 242) и тем более "Немедленно остановите Ога" (стр. 246). Словно отчаявшись в поисках сюжетов, ситуаций и просто предметов для сочинения какого-то нравоучительного литературного эпизода, Идрис Шах принялся выдумывать совсем уж абсурдные ситуации и байки, претендующие быть антиутопиями. Юмор из этих историй - а, судя по всему, они замышлялись именно как сатирические - пробивается с трудом, очень часто он полностью рассеивается ещё до того, как достигает читателя.

Несмотря на всё вышесказанное, попадаются у Идриса Шаха и откровенно эзотерические истории - порой даже весьма глубокие. Например, "Смирение" (стр. 340). Таких притч необычайно мало и они буквально топятся остальными посредственными, а то и откровенно бредовыми россказнями. Конечно, можно было бы предположить, что так было сделано сознательно, дабы защитить истину от профанов или что-нибудь в таком же духе. Но если вся книга была создана исключительно как "обёртка", "оболочка", "маскировка" для этих самых зёрен Мудрости, то тогда её нужно отнести к области конспирологии, а не учения об Истине. Сюда же: несмотря на низкую мистическую и литературную ценность раздела "Размышления", некоторые из его фрагментов представляют собой не что иное, как изложение опыта определённых мистических и - как же без этого в современном эзотеризме - психических экспериментов. Но, опять же, их так мало, что говорить практически не о чем.

Артамонов И. И.
"Терроризм: способы предотвращения, методика расследования"
М.: ИЗДАТЕЛЬ ШУМИЛОВА И. И. (серия "Библиотека оперативника (открытый фонд)"), 2002, 331 с.

То, что учебное пособие для (будущих) специалистов по борьбе с терроризмом можно использовать и с прямо противоположными целями, даже не следует оговаривать. Естественно, в этой книге полно если не прямых инструкций по проведению террористических акций (как минимум их определённых этапов), то, по крайней мере, довольно детальных рекомендаций. Учебник состоит из двух частей: первая - "Правовое, информационное и техническое обеспечение предотвращения и расследования терроризма" (стр. 11-109), и вторая - "Структурно-функциональное обеспечение деятельности по расследованию террористических акций" (стр. 110-331). Причём вторая часть и по объёму больше первой, и по материалу гораздо специфичнее - так, что читать её порой даже и зуболомно, - однако, с оговоренных позиций уступает первой. Но и здесь есть что почерпнуть. Можете не сомневаться, такого в газетах уже не печатают: "Известия", например, раньше публиковали в "репортажах с мест событий" такие подробности терактов, что хоть второй том "Поваренной книги анархиста" издавай, да потом их, видать, попросили…

Рецензируемый документ интересен ещё и тем, что как официальная памятка для специалистов демонстрирует их отношение к своему "объекту" (а сами следователи, оперработники, прокуроры и т. д. по схеме связей участников процесса расследования преступлений террористического характера являются "субъектом" - стр. 123). Мы не говорим о всей системе подготовки специалистов по борьбе с терроризмом, но данный учебник не так уж и отвечает требованию обучения профессионалов, призванных действовать против профессионалов же. Схватки профессионалов здесь не наблюдается: в общем и целом Артамонов оперирует с терроризмом с гуманистических и даже социально-этических позиций. Наверное, именно поэтому суть террористической деятельности и, стало быть, основа методики борьбы с ней остаются для него (и для обучающихся по его учебникам) какой-то непостижимой потусторонней абстракцией. Вроде как Ивану-Дураку говорят: иди-ка ты сразись со Змеем-Горынычем, а что это такое - и не говорят. Всё равно, мол, победит - деваться-то некуда. Хотя, может, работников правоохранительных органов так и надо воспитывать. Почему бы и нет?

Расценивание террористов как обычных "плохих парней", а не как идейных профессионалов (справедливости ради, не все ими и являются) видно уже в самом начале книги. "Главная цель террора", - говорит Артамонов во "Введении" - "уничтожение невиновных и запугивание тех, кто ещё не уничтожен. Поэтому задача террористов типа Усамы бен Ладена - запугать мир настолько, чтобы подчинить его; если это невозможно - уничтожить мир" (стр. 5). Право, даже серийники не похожи на тех монстров, которыми в представлении Артамонова являются террористы. За пролитой ими кровью автор не видит никакой идеи - она ему и не нужна. А предлагаемые им несколько позже "типичные свойства личности террориста" (стр. 32) словно предназначены для брошюры оголтелой пропаганды против любого инакомыслия. Опять же, может, ментам материал так и надо подавать: сторожевых псов дрессируют чучелами в устрашающих ватниках.

В качестве же практического материала Артамонов в основном оперирует данными довольно известных событий, если только - этого отрицать нельзя - они более детальны. Однако, не настолько, чтобы создавать впечатление чего-то из ряда вон выходящего (оно и не удивительно - книга из открытого фонда). Кроме того, у авторов данной тематики, видимо, существует какой-то лимит на оглашение данных по борьбе с терроризмом: в качестве примеров используются одни и те же случаи, только обозреваются они с разных позиций, благодаря чему и создаётся иллюзия богатого практического материала. При этом некоторые рассматриваемые случаи действий органов в ситуациях, связанных с террористической деятельностью, скорее напоминают отчёты вышестоящим организациям, нежели какой-то действительно жизненный пример. Впрочем, опять же, может, для работников органов это самое то. Менталитет такой - постоянно отчитываться нужно.

Следует также заметить, что в предлагаемых примерах из практики борьбы с террором нельзя увидеть никакой системы - в основном они выделяются отдельными абзацами курсивным шрифтом, но частенько приводятся в сносках, а иногда даже и в самом тексте. Это, конечно же, пустяки, кто спорит, но порой в примечаниях (т. е. в материале, так сказать, "вдогонку") приводятся действительно важные указания, в то время как выделенные по основному тексту примеры могут быть совершенно пустыми - непонятно даже, зачем их надо было приводить. Самое же бессмысленное на наш взгляд примечание следующее: "В известной степени способом маскировки террористов являются их клички, например - Карл Маркс - уничтоженный Абу Умар, Патлатый - Хаттаб, Одноногий - Басаев, Ушастый - Масхадов, Паломник - Гелаев" (стр. 82). Простите, такие описательные клички не маскируют, а наоборот, с головой выдают своих носителей.

Да, основной практический материал учебника представлен, как это понятно, по чеченцам. Точнее, по исламским террористам. Даже история ассасинов зачем-то пересказывается (стр. 33). Террористы других идеологий, разумеется, тоже упоминаются, но их взгляды никак не обосабливаются - на них вообще не акцентируется внимание. Причём, если леваки пару раз всё-таки оговариваются, то об ультраправых речи нет совсем. Но ведь у этих категорий террористов образ мышления отличается от мышления чеченских боевиков. Стало быть, и действия их будут иными. Или такие тонкости изучают в других дисциплинах?

Но главным недостатком данного учебного пособия на наш взгляд является то обстоятельство, что сам по себе криминал и терроризм в нём не разделены. В частности, "заказные" убийства как-то автоматически приравниваются террористическим актам. Порой вообще возникает ощущение, что не терроризмом по Артамонову являются только бытовые убийства. От такого подхода к делу больше всего страдают опять же примеры из области практики. Например, при рассказе об использовании террористами холодного оружия, Артамонов выдаёт: "Священнику Александру Меню было нанесено смертельное ранение в голову топором" (стр. 72), - какой же это терроризм? Ах, да, по этому примеру видно, что под терроризм бытовуху (в разряд которой и попадает убийство Меня) всё-таки можно записать.

Смыслов О. С.
"«Пятая колонна» Гитлера. От Кутепова до Власова"
М.: ВЕЧЕ (серия "Военные тайны XX века), 2004, 512 с.

При чтении книги Олега Сергеевича Смыслова не оставляет ощущение, что к главному герою своего исследования - Андрею Андреевичу Власову - он относится весьма предвзято. Смыслов нападает на Власова при каждом удобном случае, и это при том, что он претендует - не более, не менее - на то, что излагает "подлинную биографию" скандально известного генерала (стр. 5). Уж не знаем, сложилась ли антипатия автора к своему герою ещё до начала работы, или же она сформировалась в её процессе - а при известном складе характера, да при постоянной подпитке весьма неприятными свидетельствами современников Власова и данными архивов (с которыми Смыслов, надо отдать ему должное, поработал на славу), это вполне возможно, - но в итоге вся книга к тому и сводится, что Власов был "просто предатель, изменник и трус", вдобавок, это был "случайно взлетевший по головам своих товарищей во второй половине 1930-х гг. карьерист, посредственный командир и генерал, не имевший боевого опыта, но умевший много и неплохо говорить «от имени народа»" (стр. 6).

Что касается самого предательства, то здесь Смыслов гранитно непоколебим, кто бы не был повинен в нём - хоть генерал, хоть рядовой. Он отказывается принимать даже чисто человеческие причины измены (невыносимые условия существования в плену и т. д. - это в отношении рядового состава). Более того, Смыслов даже оправдывает англо-американских союзников, выдавших советскому правительству русских, сотрудничавших с немцами (стр. 495). В итоге автор даёт повод заподозрить себя в чём угодно - на выбор: в сталинизме, махровом коммунизме или оголтелом патриотизме, перемешанном с болезненным морализмом. О, да, скорее всего Смыслов не принадлежит ни к какой из перечисленных идеологий. Но мнение о нём складывается именно такое.

С этого надо было, конечно, начинать, но это ведь и так понятно: несмотря на обобщающее название книги - "«Пятая колонна» Гитлера" - по сути она об одном Власове. Все остальные русские союзники Гитлера упоминаются в работе лишь в качестве справочного материала - де, были такие. Вынесенного в заглавие книги Кутепова раз, два - и обчёлся (стр. 16-18). Оно и понятно, при работе с "пятой колонной" ничего другого и не остаётся, кроме как сделать Власова главным героем и до отвращения копаться в его жизни. Те же белоэмигранты, несмотря на звучность своих имён и неутомимые попытки вернуть себе Родину (такой, какой она должна быть по их убеждениям), серьёзного отношения к себе не заслуживают: поставьте рядом Гитлера и Краснова - уже смешно будет. Что уж говорить о советских перебежчиках в любых званиях. Хорошо, хоть Власов был.

Мы уже упоминали о документальном достоинстве "Пятой колонны". В частности, драму окружения 2-ой ударной армии, равно как и боевые действия обеих сторон в начале войны Смыслов расписывает чуть ли не по часам. Также он детально анализирует действия командования и войск во всех упоминаемых военных операциях. С этой позиции "Пятая колонна", очевидно, очень даже пригодится курсантам военных училищ. Однако, слишком часто текст представляет собой сплошное нагромождение документов, стенограмм и хроник (особенно во второй части - "Досье на генерала"). Читать их тяжело (хотя и интересно), поэтому время от времени страницы просто перелистываешь, лишь пробегая их глазами. Возможно, для военных историков приводимые данные весьма ценны, но рядовому читателю, желающему просто разобраться, кто же такой этот Власов, они совершенно не нужны. Такой материал нужно в приложение помещать (хочешь - читай, не хочешь - не читай), а в самом тексте излагать его конспективно.

В этом смысле Смыслов вне всяких сомнений перебарщивает. Но как исследователя его понять можно: он, видимо, поставил себе целью поставить жирную точку в деле Власова. Поэтому-то и предшествовавших ему историков и исследователей он подвергает беспощадной критике, досконально разбирая и оспаривая их утверждения, гипотезы и, чего уж там, вымыслы: "Это только фантазия писателя и не более того" (стр. 227). Больше всего (во всяком случае, чаще всего) достаётся Николаю Коняеву и его книге "Два лица генерала Власова" (стр. 212, 217, 226, 236, 254, 262, 266, 268, 359). А капитана Штрик-Штрикфельдта, "надежду и опору" практически всех "власовцев"-исследователей, Смыслов, похоже, вообще не воспринимает всерьёз. Нельзя не заметить, что, рьяно набрасываясь на других авторов (или хотя бы укоряя их), Смыслов несколько портит впечатление от своей работы. Что бы там ни говорили, но когда претендующий на объективность исследователь постоянно талдычит "такой-то не прав", "на самом деле всё было так", то это заставляет подозревать уже упомянутую нами предвзятость.

Единственные авторы, которым не достаётся по первое число от Смыслова, - это участники событий с той стороны (наших мемуаристов он тоже охотно подправляет или хотя бы уточняет). Привлечение свидетелей с вражеской стороны - ход, несомненно, удачный, позволяющий на многое взглянуть по-новому. Например, о том, что происходило весной 1942 под Волховом, лучше всего характеризует приведённый отрывок из воспоминаний немецкого офицера Пауля Карелла: "Это название [просека «Эрика»] до боли знакомо каждому участнику боёв под Волховом. Оно означает унылую и упорно обороняемую лесную ледянку. У начала бревенчатого настила, которым уложена проезжая дорога, идущая по этой просеке и по которой прежде осуществлялся подвоз, какой-то незадачливый пехотинец укрепил табличку с надписью: «Здесь берёт своё начало задница мира»" (стр. 223). Не одним нам было там тяжело. Немцы - они ведь тоже люди. А никакой человек не хочет оказаться в заднице.

Интересны и документы, позволяющие увидеть отношение немцев к русским. Поистине неизгладимое впечатление производят "12 заповедей поведения немцев на Востоке и их обращение с русскими": "Не разговаривайте, а действуйте. Русского вам никогда не переговорить и не убедить словами. Говорить он умеет лучше, чем вы, ибо он прирождённый диалектик и унаследовал «склонность к философствованию». Меньше слов и дебатов. Главное - действовать. Русскому импонирует только действие, ибо он по своей натуре женственен и сентиментален. <…> Русские всегда хотят быть массой, которой управляют. <…> Не будьте мягки и сентиментальны. Если вы вместе с русским поплачете, он будет счастлив, ибо после этого он сможет презирать вас. Будучи по натуре женственными, русские хотят также и в мужественном отыскать порок, чтобы иметь возможность презирать мужественное… <…> Держитесь подальше от русских, они не немцы, а славяне. Не устраивайте никаких попоек с русскими. Не вступайте ни в какие связи с женщинами и девушками подчинённых вам предприятий. Если вы опуститесь до их уровня, то потеряете свой авторитет в глазах русских. Исходя из своего многовекового опыта, русский видит в немце высшее существо, заботьтесь о том, чтобы сохранить этот авторитет немца. <…> Остерегайтесь русской интеллигенции, как эмигрантской, так и новой, советской. Эта интеллигенция обманывает, она ни на что не способна, однако обладает особым обаянием и искусством влиять на характер немца. Этим свойством обладает и русский мужчина, и ещё в большей степени женщина" (стр. 60-61). Вы по-прежнему не любите немцев? Напрасно, могли бы поучиться у них.

Однако, больше всего - мы возвращаемся от частного к общему и именно в связи с только что процитированным мнением о русских - в книге поражает не измена генералов, а хроническое предательство простых людей, из страха или из чего-то другого выдававших немцам всех подряд - что сына Сталина, что Власова. Вот именно, Смыслов почему-то не акцентирует на этом внимания, изводя все свои силы на клеймение Власова, но ведь его самого немцам сдали простые русские люди. И через несколько лет, уже советским властям, его сдал рядовой состав - снова простые русские люди. Быть может - вот мысль-то какая ужасная! - Власов стал предателем именно потому, что сам был из простых? Смыслов, повторимся, избегает обсуждать этот вопрос. Его хватило лишь на туманное замечание, что "истинные масштабы сотрудничества граждан Советского Союза с оккупантами и сегодня являются тайной" (стр. 6, также 116). Получается, Власов - он что-то вроде козла отпущения. Продавались тысячи, а все оплеухи - ему. Сам, впрочем, виноват.

Но, что самое интересное, в итоге смысл деятельности любого рода "пятой колонны" Смыслов аннулирует не какими-то высшими моральными принципами, но словами Гитлера, которыми тот аргументировал Розенбергу, а потом и Кейтелю бессмысленность использования осевших в Германии русских в борьбе против большевистской России: "Умнее всех, как ни странно, оказался Гитлер: «Люди, совершающие революцию, должны находиться внутри государства. В противном случае это было бы равносильно тому, что я находился бы в Швейцарии и сказал бы: 'Я организую из Швейцарии революцию в Германии'. Это звучит слишком по-детски»" (стр. 499, оригинал - стр. 169). /С. Властьев/ К содержанию

"Агентурная работа политической полиции Российской империи. Сборник документов. 1980-1917"
Составитель Е. И. Щербакова
М. / СПб.: АИРО-XXI (серия "Первая публикация") / ДМИТРИЙ БУЛАНИН, 2006, 384 с.

Сразу к делу. Из "Инструкции по организации наружного (филёрского) наблюдения" за 1907 (документ № 30): "Вновь поступившему филёру должно быть разъяснено: о том, что такое Государственное преступление; что такое революционер; как и какими средствами революционные деятели достигают своих целей; несостоятельность учений революционных партий; задачи филёрского наблюдения и связь его с внутренней агентурой; серьёзность принятых филёром на себя обязанностей <…>; вред от утайки, преувеличения и вообще ложных показаний <…>" (стр. 121). Легко заметить, что наставления новичкам, касающиеся непосредственно работы (слежка, добыча информации и т. п.), идут на втором месте - после инструкций политического характера (вообще же эта инструкция, наряду с документом № 104 - "Инструкция по организации и ведению внутренней агентуры" за 1914 - является самым детальным по части оперативной работы документом из представленных в сборнике). Такое положение дел говорит о, так сказать, узкой специализации спецслужбы России того времени: Департамент Полиции являлся скорее контрреволюционной организацией, нежели настоящей спецслужбой. Появись в то время откуда ни возьмись те же исламские террористы, политическая полиция пребывала бы в растерянности, потому что не знала бы, с какого фланга подходить к новым свалившимся с неба врагам. По крайней мере первое время.

Пункт необходимости объяснения агенту-неофиту "несостоятельности учений революционных партий" может быть также интересен прогнозом касательно своей реализации. Да реализация, надо полагать, поверхностная. Взять хотя бы многочисленные свидетельства нацболов о допросах работниками органов (мы не думаем, что именно с точки зрения рассматриваемого вопроса в деятельности спецслужб политического характера что-то изменилось): допросы если и получают идеологическое направление, то на интеллектуальные дискуссии они не похожи в любом случае, попытки же политполицейских раскритиковать отстаиваемые арестованными убеждения не глубоки и носят характер обывательской критики или, чаще всего, простого отстаивания интересов той силы, которая им платит. Спецслужбы по своему правы: зачем усложнять дело какими-то умственными операциями?

На иных страницах "Агентурной работы политической полиции" создаётся такой образ тайного агента, что просто диву даёшься и хочется снять шляпу в знак глубокой почтительности к профессионалам, настолько это расходится с тем обликом мерзкого шпика, который нам навязывала советская пропаганда. "Инструкция по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения" за 1907 (документ № 23) в четвёртом параграфе прямо говорит: "Лица, ведающие розыском, должны твёрдо помнить, что «сотрудничество» от «провокаторства» отделяется весьма тонкой чертой, которую очень легко перейти. Они должны знать, что в умении не переходить эту черту и состоит искусство ведения успешного политического розыска. Достигается это только безусловно честным отношением к делу и пониманием целей розыска, а не погоней за отличиями, открытием и арестом отдельных средств пропаганды (типографии, склады оружия, взрывчатые вещества и проч.)" (стр. 97). Понятно, что в реальности всё было далеко не так, но всё равно ведь - каков замысел! Фактически этот портрет идеального спецагента Департамента Полиции есть не что иное, как преддверие героического образа советского чекиста - честного, отважного и т. д. и т. п. В который, впрочем, верили только упёртые "советские граждане". С точки зрения своей безопасности они поступали мудро, но с точки зрения объективности - более чем наивно. Тайному агенту спецслужбы вообще почти невозможно быть "хорошим". Кроме разве что Штирлица.

Происходили в работе политполицейских и такие казусы, что их нельзя объяснить даже тогдашней неопытностью полицейских - но исключительно глупостью таковых. Вот, например, начало "Циркулярного письма Департамента полиции жандармским офицерам на пограничных пунктах в связи с неправомерным использованием секретной информации" от 3 августа 1912 (документ № 86): "В минувшем июле месяце на одном из пограничных пунктов при обыске по телеграмме лица, следовавшего в Россию из заграницы, жандармский офицер в разговоре с этим лицом сообщил подробно агентурные сведения, послужившие основанием для обыска, и о том, что за этим лицом учреждено было заграницей наблюдение, давшее возможность своевременно установить его при проезде в Россию. Содержание полученных от офицера сведений упомянутое лицо сообщило затем своим единомышленникам" (стр. 259). Болтун - находка не только для шпиона, но и для революционера. Несколько ранее можно найти и классический пример пакостничества уволенного из спеслужбы с целью отмщения - "Циркулярное письмо Департамента Полиции начальникам губернских жандармских управлений и охранных отделений в связи с имевшим место грубым нарушением конспирации" за 1912 (документ № 83): "В Департаменте Полиции получены сведения о том, что один из Начальников Губернских Жандармских Управлений вместе с подчинёнными ему унтер-офицерами и филёрами снялся на одной фотографической карточке; группа эта была раздана затем всем изображённым на ней лицам, причём одно из этих лиц, будучи уволено в 1911 году от службы в виду возбуждения против него уголовного преследования, передало имевшуюся у него группу в распоряжение революционной организации, с целью разоблачения состава наблюдательных агентов Управления" (стр. 250). Идейных перебежчиков вообще бывает очень мало. Практически все предательства (с любой стороны революционного фронта) никак не связаны со служением идее, а имеют своим двигателем классическое "человеческое, слишком человеческое".

"Агентурная работа политической полиции Российской империи", как и всякая солидная монография по революционной ситуации в России конца XIX и начала XX века, содержит много материала по т. н. "еврейскому вопросу". Вот, в частности, выдержка из уже упоминавшейся "Инструкции по организации наружного (филёрского) наблюдения", первый же пункт третьего параграфа (всего 75 параграфов): "Филёрами не могут быть лица польской и еврейской национальности" (стр. 121). Но агентами или, как называют в некоторых документах, сотрудниками Департамента Полиции (сейчас это называется "полицейский под прикрытием"), евреи могли быть, и ещё как, что видно на примере того же Азефа. Причём еврейское происхождение своих агентов полицейскими обязательно подчёркивалось: в "Докладе чиновника особых поручений М. Е. Броецкого директору Департамента Пполиции С. П. Белецкому о состоянии заграничной агентуры" за 1913 (документ № 98) в конце хвалебного рассказа о "весьма серьёзном, опытном, развитом сотруднике" (стр. 310) по прозвищу Жермен значится: "По происхождению Жермен - еврей" (стр. 312). Вроде как резюме получилось. Всем хорош, потому что - еврей.

Но евреи, как это всем хорошо известно, бились не только на стороне государства. В любопытном документе № 9 ("Из краткого обзора деятельности заграничной агентуры 1902-1905") отмечается, что денежные средства, предназначенные для поддержания деятельности в России Хаима Левита ("один из наиболее серьёзных террористов революционеров, проживающий в Швейцарии"), "были вполне обеспечены в весьма крупном размере, так как в дело были пущены капиталы богатых московских еврейских семейств Гоцов, Фундаминских и Зензиновых" (стр. 48). В этом же документе через несколько страниц приводится другой факт: "В декабре 1904 года были получены указания, что в Россию отправился с террористическими целями сын купца Генох Эфрос. Означенные сведения подтвердились, и Эфрос был задержан с подложным паспортом в г. Екатеринославе" (стр. 53). Понятное дело, что если при этом ещё и акцентировать внимание на революционерах еврейского происхождения, то получается весьма радостная картина для сторонников "жидо-масонского заговора". Так что этот сборник можно порекомендовать не только подпольщикам любой идеологии и историкам, но и конспирологам. Правда, узкой специализации.

Если же у кого-то возникнет желание назвать представленные в сборнике документы "документами эпохи" (а они, заметим, крайне разнообразны как по своему содержанию и назначению, так и по эмоциональному восприятию), то он ошибётся - это документы спецслужбы и не более. Говорить об "эпохе" не захочется после изучения именного указателя издания: тот же Савинков упоминается всего 7 (семь) раз. А Ленин так и вовсе 2 (два) раза - вот и думай, как это он ухитрился провернуть революцию. Можно было бы посмотреть, как обстоят дела с фамилией Ульянов, но в указателе имён вообще нет буквы "У". В противоположность этому еврейский фактор в революции при пользовании именным указателем виден очень хорошо. /С. Властьев/ К содержанию

Алистер Кроули
"Святые Книги Телемы"
Тверь: KOLONNA PUBLICATIONS, 2006, 250 с.

"Святые Книги Телемы" - не просто сборник "избранных" работ Алистера Кроули. Хотя, если честно, применить такую характеристику мешает простое нежелание употреблять банальные термины для описания того, что имеет отношение если не к Сверхчеловеческому, то, по крайней мере, к Нечеловеческому. Как говорится американскими издателями в предисловии, "эти тексты написаны лишь посредством Кроули, поэтому их не следует путать с теми магическими работами, которые он создал при помощи своего интеллекта" (стр. IX). А так, по факту, "Святые Книги Телемы" - тот самый сборник с сухим названием "Избранное", который можно составить из работ любого более или менее выдающегося творца. Но желание хоть в одном отдельно взятом томике вырваться из объятий "человеческого, слишком человеческого", повторимся, отвергает столь обыденный подход к делу.

Сам Кроули, грешный этим желанием больше, чем кто бы то ни было, в своих "Исповедях" (цитируемых в предисловии) пытался объяснить происхождение своих "особенных" работ так: "Дух сошёл на меня, и я написал множество книг способом, который мне нелегко объяснить. Они не были продиктованы, как Книга Закона, но и не были моим собственным сочинением. Я не могу даже назвать это автоматическим письмом. Могу только сказать, что я не находился в полном сознании в тот момент, когда писал, и чувствовал, что не имею никакого права «изменить» даже написание букв. Книги были написаны максимально быстро, я ни разу не останавливался для обдумывания и не осмеливался исправлять что-либо. Возможно, «безграничное вдохновение» - единственная адекватная фраза, способная что-то объяснить, но это понятие настолько дискредитировано, что люди не склонны признавать его возможность" (стр. XI). Короче говоря, никак Кроули и не объяснил. Даже вдохновение отверг.

Не обошлось в издательских пояснениях, конечно, и без гуманистических реверансов - уж не знаем, искренних или конспираторских. В частности, касательно скандально известной строчки из "Liber Oz", приведённой в данном сборнике в приложении: "Человек имеет право убивать тех, кто будет препятствовать осуществлению этих прав" (стр. 245). В соответствии с автором предисловия (Frater Superior) "в этом пункте сформулировано фундаментальное право человека при необходимости сражаться, дабы свергнуть репрессивные и тоталитарные правительства" (стр. XXII). И вообще "Liber Oz" предвосхитила формулировки Всеобщей декларации прав человека ООН (там же). Это объяснение-толкование навевает глухую тоску и мысли плана "неужто всё так плохо?" И это при том, что на предыдущей странице не обошлось без бравирования крылатой фразой "обсуждающих содержание сей Книги [Книги Закона] все будут сторониться, как разносчиков чумы" (стр. XXI, также стр. 165). Хотя, можно понять желание отечественных телемитов популяризовать идею без ущерба для себя.

Впрочем, ехидство на предмет их методов действия пропадает, когда Книга за Книгой добираешься до конца и в небольшой работе "Долг", также располагающейся в приложении, к своему изумлению обнаруживаешь, что Кроули был не таким уж и социопатом, как об этом могло сложиться мнение по многим его высказываниям и вообще по поведению. Пункты "Ваш долг по отношению к человечеству" (стр. 240) и "Ваш долг по отношению ко всем прочим существам и вещам" (стр. 242) рисуют картину основанного на законе Телемы общества, по своей утопичности вполне конкурентоспособного с Райским Садом. На притворство, затеянное для отвода глаз, это похоже мало: "Поскольку преступление является непосредственным духовным нарушением Закона Телемы, нельзя допускать его в обществе. Те, кому присущ инстинкт [к преступлению], должны быть изолированы в отдельное поселение и создавать там собственное государство, дабы усвоить для себя необходимость утверждать и поддерживать законы справедливости" (стр. 241). Недоумение перерастает в мистическую досаду на учение Телемы: значит, оно всё-таки тоже ставит себе целью переобустройство всего мира, как и другие религиозные течения и секты. Переделать всё общество после торжества христианской идеологии не удавалось ещё не одному религиозно-мистическому учению, потому претензии Телемы и вызывают раздражение. Одно хорошо, судя по всему, сегодня это учение понимается и самими телемитами лишь как путь индивидуального духовного совершенства без нацеливания на всё общество. Хреновый Карл Маркс получился из Алистера Кроули, лучше уж и не надо было пытаться. Но, что поделаешь, Избранному от этого трудно удержаться: если спасать - то весь мир.

Если по своему содержанию собранные Книги можно, в принципе, назвать равноценными (Телема, Телема и ещё раз Телема), то по способу её (Телемы) подачи они явно неравнозначны, разве только элемент поэзии в той или иной степени присутствует во всех из них, но ведь без него Кроули не был бы Кроули. Например, если Книга Мага (Liber B Vel Magi) - это практически чистое оккультное наставление, немного поэтизированное, то следующая за ней Книга Свободного (Liber Liberi Vel Lapidis Lazuli) - наоборот, почти полностью лирическое произведение любовного характера, "чистого" оккультизма в котором - пара вкраплений (то, что эту поэму можно понимать как хорошо закамуфлированное мистическое наставление - другой вопрос). Далее: Книга Врат Света (Liber Porta Lucis) - своеобразный аналог знаменитого Манифеста Розенкрейцеров (1623), только ещё более помпезный; Книга Триграмматон (Liber Trigrammaton) - зашифрованный гностический манускрипт с сигильными элементами китайской "Книги Перемен" (во всяком случае, не обошлось без её влияния); Книга Сердца, Обвитого Змеем (Liber Cordis Cincti Serpente) - произведение, в котором проникновенная любовная поэзия сосуществует почти в равной пропорции с оккультным гнозисом, базирующемся на египетской мифологии; Книга Рубиновой Звезды (Liber Stellae Rubeae) - поэтизированное изложение телемитского ритуала; Книга Герметического Рыболовного Крючка (Liber Tzaddi Vel Hamus Hermeticus) - несмотря на провокационное название, это не что иное, как Послание телемитского Мессии к своим последователям, в котором выражена суть Телемы, это настолько сильное и монолитное "произведение", что нет смысла цитировать его строфы - его нужно цитировать целиком; Книга Елового Забора (Liber Cheth Vel Vallum Abiegni) - тоже, в принципе, обращение к неофиту, но гораздо более жёсткое, что-то среднее между сектантским прессингом и герметическим указанием, что всё гораздо серьёзнее, чем кажется; Книга Закона (Liber AL Vel Legis) - Библия Телемы, т. е. свод "религиозных" наставлений и указаний, поданных в поэтической форме с оккультной (в т. ч. нумерологической) прожилкой; Книга Тайного (Liber Arcanorum) - небольшой гностический трактат апокалиптической направленности; Книга Духовного Козерога (Liber A'ash Vel Capricorni Pneumatici) - радикальное наставление телемиту (в т. ч. о проведении ритуала), как всегда не без поэзии; Книга Тау (Liber Tau Vel Kabbalae Trium Literarum) - каббалистическая виньетка-таблица, понятная только специалисту; Книга Арарита (Liber vel Ararita) - поэтизированный гимн (с элементами молитвы) Богу (Адонаю), больше напоминающий, впрочем, речь любовника, пытающегося выяснить отношения с предметом своей страсти.

"Святые Книги Телемы" - без преувеличения, собрание монументальное, и, естественно, его подача отечественному читателю требует тщательной подготовки. Суть вопроса в том, что такие Книги нужно делать либо для "частного пользования", т. е. распространять исключительно в телемитской среде, либо, если уж "нести в массы", как-то адоптировать для "широкого читателя". Это, конечно, дело издателей, комментаторов и переводчиков, но на наш взгляд такие тонкости, как, например, то, что в Книге Мага слова "Свет, Любовь, Жизнь" (стр. 5) в оригинале начинаются с одной буквы ("Light, Love, Life"), всё-таки нужно пояснять, тем более, что далее идёт фраза "три по три". В других-то местах переводчик поясняет игру слов (например, стр. 41, 66, 69), а здесь - мимо. Хорошо, предположим, что настоящему телемиту это объяснять не надо - он продвинут по тому вопросу, что Кроули придавал большое значение трём "L" (иногда доводя их до четырёх: плюс "Liberty"). Неофиты? Ну, разберутся как-нибудь. Господь, т. е. Телема с ними. Предположим далее, что этому самому продвинутому телемиту не надо объяснять смысл слова "Vitriol", которое Кроули употребляет в Книге Свободного (стр. 20). Термин, действительно, среди оккультистов более чем известный. Но тогда зачем, объясните нам, комментировать, что "красный алхимический порошок" (стр. 26) есть "Порошок, бросаемый на расплавленный метал в тигле"? На редкость дебильное примечание для тех, кто знает, что такое "V.I.T.R.I.O.L.", не так ли?

Ещё пример. Книга Сердца, Обвитого Змеем - это необычайно лиричный и в то же время глубоко мистический диалог Адоная и таинственного персонажа V. V. V. V. V., под которым обычно принято понимать самого Алистера Кроули, хотя в действительности всё намного сложнее, о чём читатель извещается в предисловии (стр. X). Но не в этом дело. Переводчик добросовестно поясняет, что Адонай - "«Мой Господь» (ивр.) - Имя Бога, традиционно заменяющее в произношении Тетраграмматон, YHVH или Яхве" (стр. 40). Согласны, рано или поздно любой читатель допрёт, что в данном случае Адонай - нарицательное имя, а никакой вовсе не иудейский Яхве, и объяснять этого не надо. Но это, что, повод не толковать имена других божеств, в большом количестве встречающихся в этой Книге (главным образом это божества из древнеегипетского эпоса, но не только)?

Что касается самого перевода… Ну, сколько можно это обсуждать… Издали - и ладно. Хотя… хотя… хотя… Если в оригинале написано: "Ye are against the people, O my chosen!" (Liber AL Vel Legis II : 25), то причём здесь "Вы противостоите людям, о избранные мои!" (стр. 88)? "Against" - какое такое "противостоите"? "THE people" - какие ж "люди", когда "народ"? А. А. Чернов и С. С. Фёдоров, переводчики Книги Закона в этом издании, слишком уж умничают. Проще надо быть. Не тот это случай, где нужно изгаляться. Перевёл же Георгий Осипов в "Конце Света", не мудрствуя лукаво, эту строчку дословно: "Вы против народа, о избранные мои!" (стр. 379). Если уж литературности захотелось, то здесь в качестве примера можно сослаться на своеобразный (это не комплимент) перевод Евгения Колесова (Het Monster) в публикации издательства ОСТРОЖЬЕ: "Вы чужды народу, о избранные мои!" (стр. 50). Это ещё куда ни шло, но "противостоите людям" Чернова - да здесь ведь снят весь радикализм Кроули! Точнее того, кто за ним стоял! Сексуальные меньшинства тоже "противостоят людям"! (Хм, не очень удачный довод, если вы имеете дело с книгами KOLONNA PUBLICATIONS.) Вот это-то "шедевр" точно из области "желания отечественных телемитов популяризовать идею без ущерба для себя", как мы отметили выше. Разумеется, у Андрея Чернова тоже можно найти удачные пассажи, но в целом мы придерживаемся той точки зрения, что на первом месте среди переводчиков Книги Закона стоит не особенно заморачивающийся Георгий Осипов, на втором - пытающийся быть оригинальным Андрей Чернов, и на последнем - воодушевлённый неизвестно чем Евгений Колесов. Полагаем, наша позиция ясна, так же как и то, что она не основана лишь на одном толковании одной единственной и первой попавшейся фразы из всемирно известной работы.

По поводу уже упоминавшейся работы "Долг" нам хотелось бы сделать ещё одно замечание. На наш взгляд весь вопрос взаимодействия телемита с обществом вполне можно было бы ограничить двумя максимами, приведёнными в этой с позволения сказать работе: "Влиять на другого означает оставлять свою твердыню без охраны; и обычно подобная попытка заканчивается утратой собственной независимости" (стр. 239); "Нарушающий какое-либо правило магически заявляет о его несуществовании; следовательно, это право для него перестаёт существовать" (стр. 241). А уж дальше, как говорится, телемит пускай сам решает, как ему обращаться с обществом - он предупреждён, закон ему дан, дело за маленьким. Науськивать неофита на телемитскую толератность по отношению к обществу - это мало чем отличается от навязывания ему "наиболее глупого правила, когда либо данного" (стр. 217), т. е. "Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой", которое Кроули громит в "Комментарии Д".

Также славно, что в России наконец-то выполнено наставление Айвасса по включению в издание Книги Закона факсимиле оригинальной рукописи ("рисунок чернил на бумаге, запечатлённый навеки", - III : 39), но если ты не телемит, а всего лишь ценишь Алистера Кроули как самобытного и оригинального философа, то для тебя это будет всего лишь экзотикой. Колесов в свое время снабдил перевод параллельным английским текстом, именно так интерпретировав наставление Айвасса: "Книгу сию надлежит перевести на все языки, но всегда с подлинником в записи Зверя" (III : 47), - и это, может быть, гораздо полезнее для русского читателя, хотя приведённая цитата скорее всего тоже указывает на необходимость публикации перевода вместе с факсимиле. /Dr. Dunkelstein/ К содержанию

Фернан Мейссонье
"Речи палача: сенсационные откровения французского экзекутора"
СПб.: ПИТЕР, 2004, 224 с.

Определение "сенсационные", содержащееся в заголовке рецензируемой книги - это, понятное дело, всего лишь коммерческий ход. Может быть, в книге и есть что-то такое, что могло бы привести в исступление или даже шокировать французского обывателя, но в целом в этих любительских литературных зарисовках "сенсационно" лишь то, что они принадлежат палачу. Также сенсацией для некоторых может оказаться и то, что оператор гильотины - такой же человек, как и все мы. Всего-навсего ещё один человек. Обыкновенный человек, который иногда выполняет странную работу. И ничего сверхъестественного.

Эта "человечность" видна сразу: в "Речах палача" очень много если не ненужных, то, по крайней мере, неправильно поданных подробностей семейной жизни потомственного экзекутора Фернана Мейссонье, а также его родственников и предков: так сверхтерпеливому попутчику в купе поезда рассказывают о своей жизни, а не мемуары пишут. Сходные по детализации и многочисленности описания устройства и принципа работы гильотины могли бы показаться привлекательными, но они воспринимаются как эти же ненужные семейные подробности. Большей частью потому, что поданы в расчёте на людей, которые не только видели настоящую гильотину, но и имеют далеко не поверхностное представление о её устройстве. Человеку же со стороны профессиональные тонкости Мейссонье малопонятны, а порой и совершенно недоступны. Впрочем, по ходу книги устройство гильотины всё же объясняется, очень подробно и даже наглядно (приведена серия фотографий процесса сборки этого орудия казни), но слишком поздно для того количества эпизодов, в которых читателю следовало бы знать её устройство (стр. 65-75). В послесловии книги говорится, что работа над книгой заняла более десяти лет - с 1991 по 2002 (стр. 215), - за такой срок можно было бы продумать и более подходящую структуру.

Мейссонье часто повторяется, пересказывает одни и те же истории по несколько раз, а его "стиль" - разговорный, простецкий, с бесконечными "а" и "вот" - порой он становится просто невыносим. Иногда манера повествования бывшего экзекутора напоминает Джона Хейга, Лондонского Вампира, но это только иллюзия, порождённая близостью условий работы обоих авторов: Хейг писал перед казнью, а Мейссонье - о казни. Да и первый всё-таки из джентльменов был, а второй имеет крестьянское происхождение (стр. 17). Другое дело, что иногда Мейссонье откровенно косит под Селина, если он, конечно, знает, кто это такой (в чём лично мы сомневаемся). Моментов, отвечающих характеристике "à la Céline", в "Речах палача" предостаточно: стр. 15 (рассказ о крёстном отце), стр. 28-29 (описание первой казни, на которой Мейссонье присутствовал), стр. 31 (история о том, как отец Фернана начал карьеру экзекутора), стр. 89 (отношение к алкоголю) и т. д. Излишняя дотошность, кстати, у Мейссонье тоже селиновская.

Чтобы продолжить дальнейшее сравнение с Селином, нужно сделать одно существенное уточнение. Дело в том, что Мейссонье родился, вырос и работал не в самой Франции, но в Алжире, когда тот ещё именовался "французским". Так что, строго говоря, Фернан Мейссонье вовсе не "французский экзекутор", как говорится в заголовке книги. Алжирские французы, как это видно из работ того же Альбера Камю (да простит он нам упоминание своего имени по соседству с Селином) - это совершенно другое дело, нежели просто французы. Мейссонье, как и многие жители французского происхождения, был вынужден покинуть Алжир в июле 1961, а до этого, когда развязалась т. н. освободительная борьба арабского населения, или, как её определяет сам автор, "алжирские «события»", ему пришлось испытать немало трудностей и преодолеть немало опасностей. Кстати, из всех замечаний автора о тогдашних взаимоотношениях французов и алжирцев самым интересным нам показалось следующее: "По правде говоря, редко случалось, чтобы француженка соглашалась танцевать с арабом. А уж жениться - об этом и думать было невозможно" (стр. 45). Таково положение дел было в 1958. Как мы видим, ситуация несколько, скажем так, изменилась. Может быть, срок в 50 лет для означенного расово-сексуального "прогресса" и достаточен, тем не менее…

О злоключениях автора, когда он остался без работы, а потом и вовсе был вынужден бежать из Алжира, читать, конечно, интересно, но… это никак не связано с его профессией, потому при чтении никак не избавиться от того ощущения, что тебя, читателя, опять надули. Мало ли алжирских французов были вынуждены начинать всё с нуля! Мейссонье - типичный деловой человек, в меру целеустремлённый, упорный, наглый и пронырливый, и дела у него в конце концов пошли хорошо, но они никак не были связаны с его бывшей профессией. Кстати, неизвестно, была бы человеческая цивилизация осчастливлена гением Селина, если бы у него присутствовала такая же коммерческая жилка, как у бывшего палача. Навряд ли.

Как любой мемуарист, не чужд Мейссонье философствований. В основном это, правда, эдакие глубокомысленные рассуждения на социальные темы: "Сам я никогда не играл и не буду играть в азартные игры. В них слишком эксплуатируется надежда этих несчастных [рабочих]. Выигрывают только некоторые классы, а особенно государство. Это мафия и государство эксплуатируют человеческую дурость" (стр. 20). Вот, впрочем, пример получше, не социальный: "На мой взгляд, «Фауст» - особенно с точки зрения сюжета - лучшая опера: кто бы не отдал все деньги, а то и душу, чтобы прожить вторую жизнь, когда уже приближается смерть? Всё можно купить, кроме жизни. Я бы, если бы было можно, отдал всё, чтобы снова стать двадцатилетним. Каждому было двадцать лет. Пожалуй, это единственная справедливость на земле" (стр. 24). Мысли о том, что нынче люди стали более чувствительными, что экзекутору видно особенно хорошо (стр. 83), тоже заслуживают (снисходительного) внимания. Ну а рассуждения палача о жизни после смерти (стр. 89-91) - это вообще хит всех сезонов.

В целом же, несмотря на профессию автора и определённые "возвышенные" вставки в тексте, книга не содержит ничего по-настоящему философского (чего вправе ожидать от человека, имеющего самое непосредственное отношение к смерти) и уж тем более кровожадного или садистского. Её смысл предельно прост: нет позорной профессии, есть позорные люди, нет неприбыльной работы, есть никудышные работники. Хочешь жить - умей вертеться. Вот и вся философия. А остальное - так. Накипь. Это книга дельца, а не палача и тем более философа. По большому счёту Фернана Мейссонье можно сравнить с первыми бизнесменами постсоветской эпохи - даже махинации с цветным металлом те же самые.

Чего уж там, если сам Мейссонье честно признаётся: "Нет, экзекутором я стал не ради собственно казней. Что меня интересовало, так это привилегии. Ношение оружия, P38, военного. Защита полиции. Командировки… <…> Именно из-за это экзекуторами становятся от отца к сыну. И не стоит пытаться найти другие причины" (стр. 36). Впрочем, бытовые прелести жизни скромного экзекутора (а уж Мейссонье старается вовсю, описывая их) нельзя называть правилом жизни экзекуторов - к палачам в Алжире относились совершенно иначе, нежели в самой Франции, о чём говорит и сам автор (стр. 43-44). Во Франции профессия палача была настолько клановой, что "семьи экзекуторов женили своих детей между собой" (стр. 47). Фактически французские палачи - люди вне социума, и определяя характер Мейссонье из его разглагольствований, понимаешь, что живи он во Франции, а не в Алжире, палачом бы он не стал никогда.

Быть может, именно с этим "человеческим, слишком человеческим" подходом к жизни и связана сентиментальность представителей династии палачей (стр. 18-21). Любопытно, что с этой позиции один эпизод (стр. 20) из жизни отца Фернана Мейссонье (Морис Мейссонье - он тоже был экзекутором) в точности повторяет историю, рассказываемую об Андрее Чикатило: оба, будучи опытными убийцами (по разным причинам, понятное дело), оказались неспособными зарубить топором петуха (Чикатило - курицу) для приготовления в пищу! Ну, сентиментальность палачей понятна, в конце концов, Гитлер тоже был очень сентиментальным человеком, но их развязность нам совершенно непонятна - своих друзей они водили на казни так, как музыканты водят своих друзей и подруг на свои выступления: хочешь посмотреть? - нет проблем! (стр. 79 и проч.)

Но чего не отнять у Фернана Мейссонье, так это того, что всё-таки он был профессионалом, стремящимся сделать всё самым лучшим образом (приглашение же дружков на казнь - это, надо полагать, профессиональная блажь), чтобы и правосудие было удовлетворено, и казнённый не чувствовал бы себя скотиной на убой. С этой точки зрения Мейссонье любит подчёркивать превосходство французской экзекуционной системы над американской (стр. 76). Суть своей работы автор "Речей палача" описывает очень кратко: "Если бы мне нужно было в двух строчках определить роль экзекутора, я бы сказал: 1) он должен выполнять приказы, не задавая себе вопросов; 2) он должен быть быстрым, но не резким, быть человечным, если можно так сказать в такой момент" (стр. 101). И не стоит забывать, что "Экзекутор - это не профессия, это должность" (стр. 104). О том, что палач может быть призванием, Мейссонье даже не заводит речь. Несмотря на свою должность, он - прирождённый гуманист. То, что в итоге он "воспринял точку зрения сторонников отмены смертной казни" (стр. 214) - лишнее тому свидетельство.

Другим источником, согласно Мейссонье придающим силы осуждённому во время казни, служат его убеждения. Огромное количество подтверждений этому автор получил во время т. н. "алжирских «событий»". "…Можно сказать, что во время войны в Алжире двадцать процентов осуждённых, которых мы казнили, были скорее уголовниками, чем политическими. Это были кражи, изнасилования, убийства. Они были бандитами с большой дороги, и это было очевидно: они почти всегда умирали трусливо. Напротив, настоящие члены ФНАО [непонятный момент в книге: в Алжире против французов действовал ФНО - Фронт национального освобождения (Front de Libération Nationale; ранее в книге и использовалась аббревиатура FLN); ошибка, видимо, происходит из-за неправильного толкования переводчиком объяснений Мейссонье: ФНО имел свою военную организацию - АНО (Армия национального освобождения)], которые подкладывали бомбы, которые не совершали покушений с целью ограбления, которые были взяты с оружием в руках, - их было видно, потому что зачастую они обладали смелостью и лихостью. Идеалы придают смелости. Члены ФНАО, встретившие смерть смело, обладали чистым духом. Они любили свою страну. Они с достоинством стояли перед лицом смерти, и, хоть я не принимаю их политических взглядов, я уважаю этих людей, отдавших жизнь за идеал" (стр. 146).

Эрнесто Че Гевара
"Эпизоды революционной войны"
М.: АСТ (серия "Азбука революционера"), 2005, 571 [5] с.

Сборник работ Команданте открывают "Эпизоды революционной войны", по которым и была озаглавлена книга. Революционная война - это событие, которое в своё время обозначалось как кубинская антиимпериалистическая народно-освободительная война, переросшая в социалистическую революцию. Сегодня, должно быть, для этой войны найдётся какое-то другое определение, причём совершенно нелестное, но нас по большому счёту это событие и не интересует, а интересует нас Че-ловек, рассказавший о нём. Он и его мысли. Не перестаёшь восторгаться стилем Гевары - честного революционера и свободного писателя. "Эпизоды" читаются легко, словно это роман. Но романом они быть не могут, потому что революционная пропаганда здесь не смолкает ни на минуту. В свою очередь пропагандистским произведением "Эпизоды" тоже не могут быть, потому что… потому что читаются легко. Словно это роман. И так до бесконечности.

Астма систематически поминается на страницах мемуаров, однако, свою болезнь Команданте ухитряется подавать как какую-то пускай и нервирующую, но всё же мелочь - так люди ссылаются на гроздь в ботинке, а не на опасную болезнь. Упоминания своего недуга Геварой настолько деликатны, что даже как-то и забываешь, что это не гвоздь в ботинке, что мужественным его можно назвать уже из-за одного только того, что он с этой болезнью бегает с оружием по поросшим лесами горам. Будь на то воля Че, он бы и не писал о своей астме, так ведь нельзя - во-первых, все и так о ней знают, а во-вторых, тогда не будет той точности, которой он так хотел добиться в своей летописи. "Такие повседневные мелочи составляют часть личной трагедии" (стр. 60), - а что Геваре до "личной трагедии", даже если это его "личная трагедия"?

Можно сказать, что своими страданиями он вообще не заморачивается. И это, разумеется, не означает, что их не было - как физических, так и душевных. Представьте, каково человеку, о прямо-таки детской чувствительности которого свидетельствует обожание щенков (стр. 239), настаивать на расстреле провинившихся бойцов, которых при иных обстоятельствах не то, что пощадили бы, но и вряд ли наказывали бы (стр. 138). А каково было ему из боевой необходимости убить щенка, а потом ещё и подробно описать эту печальную всемирно известную историю (стр. 140-143)? Гевара - подлинный идеалист, ради своих идеалов переступающий через эмоции. Гуманисты называют таких фанатиками, не видя и не ощущая той боли, которую испытывают такие идеалисты при подавлении своих чувств. Прочитайте, о человеколюбцы, ещё раз эту небольшую главку "Убитый щенок" и подумайте, действительно ли Гевара был "фанатиком".

Вообще, нельзя не восхищаться кубинскими партизанами, как бы вы ни относились к их идеям и методам: в конце 1956 года на Кубе с грехом пополам, через пень колоду высадилась горстка не совсем здоровых подпольщиков, а уже в начале 1958 они могли похвастаться фактически своим государством (пускай и очень маленьким) со своими армией, типографией, радиостанцией, школой, фабриками и т. д. и т. п. Это очень поучительно - какой бы идеологии не придерживался читатель (мы ещё затронем эту тему ниже). Скучно читать только о всех этих "межведомственных разборках", от которых не избавиться никакому революционному движению. Этот материал больше годен для историков, специализирующихся на Латинской Америке, нежели для будущих революционеров. У них свои разборки будут.

Кстати, касательно "будущих революционеров". Читаешь "Эпизоды" и, извините, охреневаешь: предатели, предатели, предатели - почти на каждой странице изменники, дезертиры и доносчики. И это в среде, в которой изнеженные люди обитать просто не могут: суровая природа, тяжёлый труд, антинародный режим… Надо думать, что современная революция, тем более городская, повлечёт за собой куда большую волну предательства (вспомним RAF - практически их всех сдали "свои"), ибо город с его комфортом и удобствами изнеживает человека, делает его зависимым от пустяковых и в общем-то совершенно ненужных мелочей. (Т. н. "оранжевые революции" были сочинены именно для таких урбанизированных неженок-"революционеров": вроде как среду обитания и условия жизни менять не надо - сиди себе в своём ЖЖ, - но при этом революционная романтика по полной программе.) Т. о. современные революционеры, если они хотят быть настоящими революционерами и при этом не загреметь из-за банального стукачества, должны, во-первых, уйти в глухое подполье, а во-вторых, ввести суровый внутренний ценз. Но это, надеемся, и так понятно.

По этой теме в "Эпизодах" можно найти и рекомендации по организации партизанской борьбы, а также как партизану выживать в тяжёлых условиях без специального снаряжения и запаса продуктов. Однако, на общем фоне таких инструкций ничтожно мало - в "Эпизодах" Гевару больше волнует человеческий фактор революции, нежели практический - этому вопросу посвящена следующая работа Команданте. А самая главная рекомендация, содержащаяся в "Эпизодах", скорее всего, следующая: "постоянно находиться с людьми в движении, постоянно всё подвергать сомнению, постоянно быть начеку" (стр. 243).

Итак, вторая работа тоже носит незатейливое и прямолинейное название - "Партизанская война". Фактически она рассказывает о том же самом, что и "Эпизоды революционной войны", только если "Эпизоды" - документалистика, т. е. своеобразный отчёт о практике, то "Партизанская война" - это теория. Теория, прямо скажем, идеалистическая. Потому что даже у самого Че, судя по "Эпизодам", не получилось оформить её в практику без погрешностей и изъянов, что особенно хорошо видно по немного даже пафосному пункту "Начало, развитие и окончание партизанской войны" (стр. 325) второй главы. Впрочем, в тех же "Эпизодах" можно найти объяснение этому: "Развитие революции с её радикальными и быстрыми преобразованиями почти никогда нельзя точно предсказать во всех деталях. Будучи продуктом определённых условий, страстей и действий людей в их борьбе за социальное освобождение, революция никогда не является совершенной" (стр. 232). Вот именно, всё тот же ЧФ (человеческий фактор). (Полагаем, ни у кого не вызовет удивления тот факт, что через несколько лет этот же вывод был повторен человеком, по своим убеждениям способным быть расцененным только как враг Гевары и дела его жизни - Эндрю Макдоналд в "Дневнике Тёрнера" формулирует эту истину так: "История Организации доказывает, что нельзя составить детальный план революции и точно следовать ему", - кстати, уж кто-кто, а Макдоналд "Эпизоды" и "Партизанскую войну" явно проштудировал.) "Партизанская война" и "Эпизоды революционной войны" Гевары соотносятся друг с другом примерно так же, как "Конь Бледный" и "Воспоминания террориста" Савинкова, если первое упомянутое произведение - литературное по своему жанру - расценивать всё-таки как теорию, благо, предпосылки для этого есть.

Общий и размытый характер инструкций - не главный минус руководства Команданте для современного радикала, неспособного мириться с существующим положением вещей в обществе. Обучающая программа Гевары рассчитана на действия исключительно в сельской местности или на дикой природе (преимущественно в горах). Всё, что Че говорит о ведении партизанской борьбы в условиях города - это небольшой пункт "Действия партизан в пригородах" (стр. 288). Т. е. даже не в городе, а в пригороде. И хотя советы Гевары можно назвать действительно ценными (как всегда, они хорошо обоснованы), но, во-первых, их мало, во-вторых, в них констатируется больше ограничений, нежели достоинств. Стихия Аргентинца - борьба за крестьян (пожалуй, им уделяется даже слишком много внимания), остальное - так, заодно. И, кроме того, по акцентированию внимания на определённых природных, климатических и жизнеподдерживающих факторах пособие Гевары применимо в основном в Латинской Америке.

От города рукой подать и до террора. Здесь Че непримирим: "Большое значение имеют акты саботажа. Нужно чётко разделять саботаж как революционную, высокоэффективную форму борьбы и террор - довольно неэффективный способ вообще, порочный по своим последствиям, поскольку он во многих случаях приводит к гибели ни в чём не повинных людей, а наряду с этим и к гибели многих патриотов, принимающих участие в революционном движении. Террор является ценным фактором тогда, когда его используют для расправы с каким-либо высокопоставленным главарём угнетателей, известным своей жестокостью, особыми «заслугами» в проведении репрессий и другими подобными качествами. Ликвидация такого главаря приносит только пользу. Однако прибегать к террору для устранения рядовых людей из лагеря противника ни в коем случае не следует. Это приводит только к новым репрессиям и жертвам" (стр. 274). Почти слово в слово Гевара повторяет свою позицию по отношению к террору и дальше (стр. 339, 347). Очень может быть, что он имеет в виду опыт советских партизанских отрядов, своими действиями против немецких солдат лишь вызывавших ужесточение репрессий против мирного населения - до этого он ссылается на действия (почему-то) "украинских партизанских отрядов в Советском союзе" (стр. 264). Как бы там ни было, неясно, как Че отнёсся бы к боготворившим его бойцам RAF, которые направили свой террор на рядовых полицейских и американских солдат. С одной стороны, репрессии против мирного населения эти акции не вызывали, да и партизанская война в городе при тоталитарном либерализме - это совершенно иное, нежели война в лесах при каком-то диктаторском антинародном режиме. С другой стороны чувствуется, что Гевара не принимал террор не только из-за ответной реакции на него, но скорее он отрицал его в силу своего характера как действо, может быть, даже не совсем честное, ибо хорошие дела втихаря не совершают…

Та же рука (или другая - неважно), что начертала на обложке слова самого Че: "Моё поражение не будет означать, что нельзя победить", - словно Гевара таки потерпел поражение, - вывела на её задней стороне проникновенные слова: "Молите бога, чтобы эта серия [Азбука революционера] не стала настольной". Господа из АСТ, видимо, взялись за ум, и больше не позволяют себе таких гимнопений радикалам, которые можно встретить, например, в изданных ими "Воспоминаниях террориста" Бориса Савинкова. Теперь погоню за наживой они не камуфлируют, и даже более того - опасливо подстраховываются: кабы чего не вышло. Можете не ссаться, господа издатели - по крайней мере эта книга настольной не станет, ибо даже самый недалёкий радикал-революционер поймёт, что Че Гевара - недостижимый идеал. Футболку с его ликом можно напялить, но стать таким, как он - это из области фантастики. Что бы там ни говорили: Че - самая настоящая икона. У него можно учиться, но чтобы действительно перевернуть весь мир (или хотя бы одну страну) в революционном экстазе, нужно быть таким, как Че. А вот с этим-то очень туго. Прочитайте пункт "Партизан как боец" (стр. 293) главы "Партизанский отряд" - в этом несколько пафосном тексте создан образ некоего идеального партизана-революционера. Если сравнить эти требования к партизану как личности с откровениями Гевары из "Эпизодов", то можно легко заметить, что сам он не был этим самым идеалистическим образцом партизана, он всего лишь прилагал все свои усилия, чтобы стать им. А так и ему не были чужды страх, усталость, растерянность… Так если сам Гевара лишь приблизился к теоретизированному им идеалу, но никак не стал им, то чего можно ожидать от урбанизированных неженок-"революционеров"? Так что, господа из АСТ, спите спокойно.

Наверное, самое идеалистическое требование, содержащееся в инструкциях будущим партизанам, касается медицинского обслуживания в отряде. Вот три фразы из посвящённого этому вопросу пункта: "…Если средства, которыми он [врач] располагает, оказываются недостаточными, он морально поддерживает пациента своим присутствием, старается по возможности облегчить его страдания" (стр. 342); "Бойцы нередко видят в нём [враче] истинного святого отца, несущего им утешение. На человека, который страдает, простая таблетка аспирина, поданная рукой друга, понимающего и разделяющего его страдания, оказывает тем большее действие. Врач … должен быть человеком, верным революционным идеалам, ибо его «проповедь» легко усваивается партизанами" (стр. 343); "…На переднем крае необходим врач-боец, всеобщий любимец, непосредственно принимающий участие в боях" (стр. 344). По простоте своей душевной Гевара переносит личный опыт и на других врачей, участвующих в партизанской борьбе - отсюда и "святой отец", и "всеобщий любимец". Но таких людей, как Гевара - раз, два, и обчёлся, что уж там говорить о врачах, которые нынче могут быть какими угодно людьми, но только не "святыми" и "всеобщими любимцами".

В "Партизанской войне" Че, которого иногда даже обзывают "мачо", а то и "смазливым", действительно уделяет женщинам повышенное внимание - им посвящён аж целый пункт (стр. 340-342) третьей главы. Сначала, теоретически, женщины приравниваются в партизанской борьбе мужчинам. Однако, когда Гевара начинает конкретизировать что да как, становится понятно, что им отводится лишь вспомогательная функция, соответствующая их полу. В лучшем случае им светит почётная и ответственная роль курьера, переносящем "в специальных поясах, подвязываемых под юбкой" (стр. 341) донесения. А то и патроны. Если должности курьеров разобраны, то выбор перед женщиной-партизанкой невелик: приготовление еды, обучение неграмотных, шитьё и т. д. О женщине-воине Гевара ничего не говорит - наверное, не видел таких (хотя это не означает, что он их не уважает). В другом пункте - "Разведка и информация" - Че снова уделяет внимание женщинам, но если до этого он не оскорбил феминисток, то теперь-то точно проделал это: "Партизанская разведка ведётся непосредственно в зоне противника. Туда должны проникать мужчины и особенно женщины, завязывать знакомство с солдатами и постепенно выведывать всевозможные сведения" (стр. 354). Третье упоминание женщин тоже связано с разведкой и информацией, но на этот раз с вражеской стороны, и наказ здесь, понятное дело, противоположный. И очень суровый: "…необходимо вообще запретить связи с женщинами. В условиях подполья, когда революционер готовится к войне, он должен стать аскетом" (стр. 364).

"Боливийский дневник" - самое тяжелое произведение. С психологической точки зрения. Со стилем-то здесь всё в порядке - Че оказывается верным самому себе даже в невыносимых условиях партизанской борьбы в Боливии. Это говорилось уже тысячи раз: Гевара стал Фернандо (его боливийский псевдоним, также он пользовался и другим именем - Рамон) для того, чтобы стать самим собой. В самом начале действий, 12 ноября 1966, он пишет о себе: "Волосы у меня отрастают, хотя они ещё и очень редкие, седина становится всё более светлой и начинает исчезать; появляется бородка. Через пару месяцев опять стану похож на себя" (стр. 389).

"Никаких новостей" - лейтмотив первых дневниковых записей. Для этого "никаких новостей" нужны железные нервы. Любая борьба и революция в том числе - это изматывающее "никаких новостей". Чтобы пережить это, тоже нужны силы, и немалые. А потом пойдёт ещё хуже: дожди и деморализация бойцов. Дожди-то ладно, а вот бойцы… Это гораздо серьёзнее: "Моральный дух у людей низок, а физическое состояние их ухудшается со дня на день" (стр. 430); "Вот уже четыре месяца, как мы здесь. Люди всё более падают духом, видя, что припасы подходят к концу, а пути конца не видно" (стр. 431); "Здесь царит совершенно пораженческая атмосфера" (стр. 437); "Кажется, главной побудительной причиной действий наших людей стали недисциплинированность и безответственность" (стр. 459).

Первая запись "день боевых действий" (стр. 440) появилась только 23 марта 1967, тогда как дневник был начат 7 ноября 1966. Почти пять месяцев относительного безделья - что может быть хуже. Ведь хорошо известно, что когда серьёзные и решительные люди сидят без настоящего дела, у них едет крыша. Фактически боливийский дневник показывает, что всякая теория бессильна против ЧФ. В такой более чем нервной обстановке любая мелочь может привести к взрыву, особенно, если эта мелочь связана с едой: "Сгущёнка стала одним из факторов, разлагающих наших бойцов" (стр. 456). Или другая "мелочь" - по сравнению с кубинской эпопеей Че ничего не пишет про свою астму, если только как об одной из причин деморализации бойцов отряда: "моя болезнь также посеяла среди многих неуверенность" (стр. 473).

В Боливии, как и на Кубе, тоже предательство на предательстве, а уж внутренние революционные разборки вообще затмевают собой всё. На Кубе партизаны занимали лидирующее положение среди действующих революционных сил, а в Боливии они были чем-то вроде маленькой непокорной секты среди всех остальных революционеров. Да и самих боливийцев, т. е. местных жителей - тех, кому вся эта борьба, казалось бы, больше всех нужна, - в отряде было очень мало. И их бойцовские качества были не на высоте: "Из всего, о чём мы заранее думали, наиболее медленно идёт процесс присоединения к нам боливийских бойцов" (стр. 419); "Народ пока ещё слаб, и не все боливийцы выдержат" (стр. 429); "[Бойцы] Ньято и Коко пошли с вновь прибывшим отребьем в верхний лагерь, но вернулись с полпути, так как подонки не хотели идти. Придётся их выгнать" (стр. 441); "Состав отряда растёт медленно за счёт некоторых бойцов, прибывших с Кубы, которые выглядят неплохо, и за счёт людей Гевары [боливийского революционера Моисеса Гевары], моральный уровень которых очень низок (два дезертира; один сдавшийся в плен и выболтавший всё, что знал; три труса, два слабака)" (стр. 447). Даже на пике развития партизанского отряда - приблизительно в июле 1967 - Гевара отмечает слабость боливийских товарищей: "Моральный дух партизан на высоте, и их решимость бороться растёт. Все кубинцы стали примером в боях, и только два или три боливийца выглядят слабо" (стр. 471).

Неудивительно, что в создавшихся условиях у Гевары появились и колебания касательно табу на террор: "Поддержки от крестьян не получаем, хотя, кажется, что при помощи преднамеренного террора нам удалось бы нейтрализовать среди них наиболее враждебно настроенных к нам" (стр. 467). Партизаны так и не прибегли к этому методу воздействия - в этом и был весь Че. А следовало бы воспользоваться - в конце дневника, когда исчезли записи по дням и остались только итоговые сводки за месяц, в качестве одного из главных недостатков проведённой работы постоянно указывается, что крестьяне не присоединяются к партизанам. Зато стучат.

Три статьи Гевары из раздела "Революция и экономика" - "Задачи нашей революции в области промышленности", "Кадры - становой хребет революции" и "Речь на выпускном вечере в школе им. Патриса Лумумбы" - нет смысла рецензировать. Они явно не проходят по теме сборника. И потом, это уже история, интересная лишь историкам, специализирующимся на социализме и странах Латинской Америки. Отметим лишь и здесь бьющие через край завидную веру в дело революции Эрнесто Гевары, его неиссякающий энтузиазм, предельную честность по отношению к себе и товарищам по партии, а также его широкую эрудицию и способность вникать в проблемы, которые ещё вчера были ему совершенно чужими. Че опережал время, ему было тесно и даже скучно среди остальных людей, не обладавших силой, равной его, и - самое главное - не торопившихся жить. Впрочем, одну маленькую деталь из этого раздела мы всё же отметим. Такой небольшой штрих к портрету Команданте: его речь на выпускном вечере транслировалась по телевиденью, что не было заранее ни с кем обговорено. И что же Че? Дважды (стр. 517 и 527) он возмущается на этот счёт, сокрушаясь, что "сотням тысяч телезрителей" не интересно, что он здесь говорит, и лучше бы им показывали запланированные передачи. Каково? Сильнее этого - только "Убитый щенок".

Леонид Млечин
"Мюнхен 1972. Кровавая олимпиада"
М.: ЯУЗА / ЭКСМО (серия "Особая папка"), 2005, 320 с.

Надо сказать, что за прошедшие годы изменилось мало что. Если только теперь Млечин может спокойно писать и о том, что во время тех или иных событий руководство СССР вовсе не было так всесильно и потому безмятежно, как на том настаивала советская пропаганда, и ещё он может писать о том, какие цели преследовали определённые политические силы - не только "заокеанские" - в каких-то накалённых политических ситуациях. Строго говоря, Млечина можно назвать одним из первых отечественных конспирологов. Разумеется, невесть каких конспирологических сюжетов он не предлагал, но он постоянно показывал, что за тем или иным событием (политическим, криминальным, культурным и т. д.) могут стоять силы, присутствие которых невозможно даже и заподозрить.

В исследовании-хронике, повествующей о захвате палестинскими террористами из группировки "Чёрный сентябрь" израильских спортсменов и расправе над ними в сентябре 1972 в Мюнхене, Млечин по своему обыкновению расписывает всё от и до, предлагая подробные справки о всех задействованных в описываемых событиях силах. Причём делает он это так, что хоть подспудно и чувствуешь, что здесь что-то не так, но на первых порах не возникает ощущения (пишет-то он действительно увлекательно), что автор просто работает на объём, и приводимая справка могла бы быть покороче.

"Чёрный сентябрь" - это, выражаясь современным языком, совместный проект двух палестинских группировок (ФАТХа и Народного Фронта Освобождения Палестины), созданный с целью проведения терактов без нанесения ущерба имиджу материнских организаций. Бойцов ФАТХа в "Чёрном сентябре" было больше, в частности, в Мюнхене из восьми террористов Народный Фронт Освобождения Палестины представлял только один боевик - Базиль аль-Кубаиси. Надо заметить, что ФАТХ Ясира Арафата и Народный Фронт Освобождения Палестины практически ничем не отличаются друг от друга, разве что у Фронта преобладает левый уклон. А так у них даже названия похожи: "Движение за национальное освобождение Палестины по-арабски звучит так: Харакат Тахир Филастин. Аббревиатура арабского названия читалась как ХАТАФ, что означает «смерть», а в обратном порядке - ФАТХ, что означает «победа»" (стр. 65). Идеологического объяснения этому нет: давно известно, что причина большого количества палестинских террористических организаций, зачастую разрозненных и ещё чаще отчаянно конкурирующих между собой, кроется исключительно в человеческих страстях.

Детальное описание действий террористов читаешь прямо как роман. Во-первых, как уже говорилось, Млечин пишет хорошо, а во-вторых, сейчас такое только в романах и встретишь, настолько за прошедшие тридцать пять лет изменились условия работы террористов. К тому же боевикам тогда несколько раз крупно повезло: "Сотрудница таможни обратила на них [террористов, перевозивших оружие в Германию] внимание, но на их счастье попросила открыть только чемодан, в котором были одни лишь женские вещи, большей частью нижнее бельё. Таможенный инспектор махнула рукой, и палестинские боевики, гружённые оружием, вступили на немецкую землю" (стр. 123). То, с какой лёгкостью восемь палестинцев проникли в Олимпийскую деревню, даже комментировать не хочется - сегодня такое даже во сне не увидишь.

"Кровавая олимпиада" повествует о тех славных временах, когда радикалы различных группировок различных национальностей сотрудничали друг с другом. Как правило, это представители левацких организаций: "Жорж Хабаш [лидер Народного Фронта Освобождения Палестины, марксист] организовал в Ливане международное совещание террористов. Участвовали представители Ирландской республиканской армии, японской «Красной армии», западногерманской группы Баадера-Майнхоф. От «Чёрного сентября» присутствовали Абу Айяд и Фуад Шемали. Участники совещания договорились помогать друг другу и исполнять поручения «товарищей по совместной борьбе»" (стр. 111); "Потом станет известно, что паспорта, оружие, авиабилеты для участников [из RAF] покушений на Бубака, Понто и Шляйера [представители немецкого истеблишмента] поступили из арсеналов палестинцев" (стр. 214); "Когда война в Алжире закончилась, Мохаммад Будиа [боевик алжирской организации «Фронт национального освобождения»] перешёл к палестинцам, потому что уже не смог вернуться к нормальной жизни. Будиа снабжал оружием и взрывчаткой чуть ли не всех европейских террористов - итальянские «Красные бригады», западногерманские «Фракцию Красной армии» и «Движение 2-го июня», турецкую «Народную освободительную армию»" (стр. 280); "20 июля [1973] группа палестинцев при участии японца Маруока Осамы захватила самолёт компании «Джапан Эйрлайнс», летевший из Парижа в Токио через Амстердам и Аляску" (стр. 286); "Хаддад [Вади Хаддад, руководитель боевых операция и член политбюро Народного Фронта Освобождения Палестины, именно ему приписывается «открытие» Ильича Санчеса Рамиреса] умел вербовать людей. На него работали террористы из западногерманской «Фракции Красной Армии», боевики из Никарагуа [на самом деле боевики из уругвайского «Тупамароса»] и японцы из «Объединённой Красной Армии»" (стр. 304). Однако, как и в ряде других случаев (тех же RAF), не обошлось и без контактов с товарищами из противоположного лагеря: "Абу Дауд [ближайший соратник Ясира Арафата, непосредственно руководил операцией в Мюнхене] приехал в Рим раньше других. Он должен был встретиться с итальянскими ультраправыми на севере Италии" (стр. 117).

Для того же, чтобы создать видимость объективности своего рассказа-исследования (больше всё же рассказа), Млечину не надо было прилагать какие-то усилия - достаточно было упомянуть реакцию тех, кого палестинское нападение не коснулось даже косвенно: "…Остальные спортсмены практически не обращали внимания на трагедию, происходившую рядом с ними. Олимпийцы отдыхали, загорали, раздавали автографы, - словом, наслаждались жизнью и даже не смотрели в сторону дома, где находились заложники. Дух спортивного братства, единение спортсменов оказались мифом. Более всего они боялись, что из-за теракта Олимпиаду прервут и они не получат своих медалей" (стр. 136). После расстрела заложников: "Немногие спортсмены выразили солидарность с убитыми. В знак протеста уехали шестеро голландских спортсменов. Тринадцать норвежцев отказались участвовать в Играх: «Мы не можем делать вид, будто ничего не произошло, когда убиты одиннадцать спортсменов». Команды Египта, Сирии и Кувейта покинули Игры, заявив, что они боятся мести. По-своему расстроился и руководитель «Чёрного сентября» Абу Айяд: «Мы были поражены тем, что мир больше огорчился тем, что Игры отложили на сутки, а не драматической судьбой палестинского народа»" (стр. 207). Также в конце повествования Млечин упоминает беседу с "одним из наших замечательных спортсменов" (стр. 317), в которой тот уверенно заявил, что акция против израильских спортсменов - лишь "эпизод. А вот как мы обставили американцев - это эпоха" (там же). Всё выходит так, словно жизни нескольких человек (humans) были принесены в жертву великой идее гуманизма (humanism). Да, для идеи совершенно нормально, когда ради неё совершаются человеческие жертвоприношения, но идея, в центре которой стоит благо того, кого ей же и возлагают на жертвенный алтарь, - это, согласитесь, нонсенс. С другой стороны, дело может быть и не в гуманизме, как идее, а в "человеческой, слишком человеческой" сущности двуногих, с их жаждой славы и материальных ценностей, завистью к ближнему своему, способностью идти по головам товарищей и проч., и проч. Не впервой гуманизму выступать прикрытием человеческих пороков.

Об объективности автора, причём с применением оскорбительной характеристики "видимость", я заговорил в той связи, что она (объективность), как это часто бывает с исследованиями террористической деятельности, рассыпается прахом, когда начинаешь вчитываться в замечания автора о террористах. То, что Млечин свято верит в "самоубийство" рафовцев в тюрьме (стр. 218-219), сначала смущает, но потом всё встаёт на свои места, когда обращаешь внимание на то, что при всей своей документалистской дотошности Млечин не утруждает себя объяснением, откуда у "красногвардейцев" в тюрьме оказалось оружие. Уж какие детали описывает, а это обстоятельство для него оказывается пустяком, коли он обходит его вниманием. Если читатель не знал о том, что даже с заключёнными в тюрьму лидерами RAF была всё-таки весьма могущественной организацией, - настолько, что ей удалось снабдить вожаков оружием для побега, то он будет до конца жизни недоумевать, как это в тюрьме можно покончить с собой из огнестрельного оружия, если у арестантов его теоретически быть не может? В общем, пытаясь обвинить рафовцев в подлом самоубийстве, Млечин так сгущает краски, что запутывает читателя окончательно.

Далее. Убийство "красногвардейцами" в октябре 1977 похищенного и взятого в заложники президента Федерального союза немецкой промышленности и главы Объединения германских предпринимателей Ганса-Мартина Шляйера Млечин комментирует весьма странно: "Идейные боевики превратились в тривиальных уголовников" (стр. 219). Это из той области, лишь бы что сказать, что ли? "Тривиальные уголовники" - словно рафовцы обчистили карманы у Шляйера. Сказали, что убьют - вот и убили. Причём здесь "тривиальные уголовники"? Террор есть террор. А несколькими страницами позже Млечин отодвигает "уркизацию" "красногвардейцев" на ещё более ранний период: "Молодые люди быстро перешли ту грань, за которой превратились в опасных уголовных преступников" (стр. 251), - комментирует он состояние немцев на период вскоре после легендарного поджога универмагов во Франкфурте-на-Майне 3 апреля 1968.

Рассказывая о боевом крещении Ильича Рамиреса Санчеса, Млечин почему-то умалчивает (стр. 305) о том, что первое покушение Шакала было неудачным - вице-президент Британской сионистской федерации Джозеф Эдвард Зиф (а Млечин говорит о нём как о простом "британском предпринимателе") чудом выжил после произведённого в него выстрела. Подобное замалчивание понятно - с неудавшимся убийством из Шакала нельзя сделать "кровавого маньяка". Но тогда, впрочем, непонятно, почему, рассказывая о Карлосе (псевдоним Ильича среди палестинцев), Млечин ничего не говорит о нападении его команды на штаб-квартиру ОПЕК в 1975.

Что уж там говорить об "аналитических выводах", которые предлагает Млечин, если с фактами творится такое. Взять хотя бы одно голословное утверждение: "Пример Саламеха [Али Хасан Саламех, ближайший сподвижник Ясира Арафата, непосредственно подготовил теракт в Мюнхене] доказывает, что террор - дело рук не обездоленных и обиженных, а весьма процветающих людей" (стр. 282). Да, Саламех происходил из богатой семьи, Млечин сам выше указал, что "Саламех не был похож на обычных палестинских боевиков, выросших в лагерях для беженцев". Но терроризм ведь не держится на одних только "богатых" террористах, коих во все времена и во всех идеологиях действительно хватало - терроризм без массы людей более низкого социального уровня и происхождения просто не смог бы оформиться как представляющее собой определённую силу движение. Любая идеологическая формация, будь то уголовная группировка или политическая партия, не сможет стать весомой в обществе, если она делает ставку на выходцев только одной социальной среды. Это настолько явно, что я объясняю это лишь для очистки совести.

Говоря же о палестинских террористах вообще, нельзя обойти стороной те "побочные эффекты" и откровенно компрометирующие недостатки террористического образа жизни, о которых известно и без прицельных комментариев Млечина, но которые, тем не менее, в его подаче вызывают ещё большую досаду. В первую очередь я имею в виду эти вечные палестинские междоусобицы, которые, оказывается, осложняются и тем, что "палестинцы испытывают к королю [Иордании] Хусейну большую ненависть, чем к Израилю" (стр. 294). Да, да, всё дело в человеческих страстях, я уже говорил об этом. И вина за то, что Палестина до сих пор не имеет своей земли, возлагается на палестинских боевиков не в меньшей степени, чем на Израиль.

Без комментариев, но в качестве иллюстрации того, что на ошибках можно и нужно учиться, и террористов это тоже касается: "Стратегическая задача [израильских охотников за палестинскими террористами] состояла в том, чтобы оторвать террористов от их соратников и от баз снабжения, подловить их в тот момент, когда они максимально уязвимы. Террористы нуждаются в чьей-то помощи, чтобы получить документы, деньги, оружие. Если они оказываются одни, то теряются" (стр. 245). Ну а тот факт, что агенты израильских спецслужб вышли на прятавшихся палестинцев в том числе и благодаря рафовцам (стр. 246, 256), говорит о всё той же непродуманной системе конспирации и координации действий между подпольными организациями. Всё это иллюстрирует ту максиму, что любая организация, противостоящая Системе, страдает от человеческого фактора (ЧФ) гораздо больше, чем сама Система. Но не выйдет ли так, что однажды избавившись от ЧФ, противостоящая Системе организация сама станет Системой? /С. Властьев/ К содержанию

P. S. Чтобы не заканчивать рецензию на столь пессимистической ноте, мне хотелось бы привести проникновенные слова Че Гевары, которыми он наставлял палестинцев во время их без преувеличения исторической встречи в Алжире летом 1964: "Герилья - это война слабых против сильных, безнадёжно малого числа повстанцев против значительно превосходящих сил противника … . Сила повстанцев в том, что у них решительно ничего нет, нет даже надежды на успех борьбы. Лишь тот, кто готов умереть в борьбе, может считать оправданным лишение жизни других. А противнику есть что терять: имущество, блага, привилегии, безопасность, собственную жизнь, которой он дорожит, а также жизни тех, к кому он привязан или за которых в ответе" (стр. 70). Пускай по сути своей это и марксистская максима ("пролетариату нечего терять…"), но в общем и целом это правило подходит для любой идеологии.

Александр Дугин
"Философия войны"
М.: ЯУЗА / ЭКСМО, 2004, 256 с.

Александра Дугина уже давно раскусили даже самые недалёкие критики: во всех своих книгах (разве что за исключением сборника "Поп-культура и знаки времени", да и то… да и то…) он пишет об одном и том же, только меняет ракурсы своих исследований, равно как и их тон - последнее зависит от того, на кого ориентирован тот или иной труд. "Философия войны", разумеется, тоже не стала исключением из этого правила, что должно быть очевидно: если у философа есть идея, то воевать он будет призывать именно за неё. Для этого, однако, нужно в очередной раз объяснить, в чём именно состоит идея. Так оно и есть: в этой монографии в сжатой форме изложена практически полностью вся философия Александра Дугина (если только старообрядчество не фигурирует в изложенной системе - если не ошибаемся, оно даже не упоминается). Но мы взялись за эту книгу из-за войны, ей и займёмся. Впрочем, до неё ещё добраться нужно.

В первой главе "Парадигма конца" Дугин поэтапно выводит формулу действия исторических субъектов: "Первый субъект: Капитал = Море (Запад) = англосаксы (шире - «романо-германны») = западно-христианские конфессии. Второй субъект: Труд = Суша (восток) = русские (шире - «евразийцы») = Православие" (стр. 66). Вопрос состоит в том, насколько легитимно сопоставлять телеологические пары понятий, по Дугину представляющих собой субъект истории (труд - капитал, суша - море, русский этнос - романо-гермаский этнос, православие - протестантизм), которыми оперируют совершенно разные модели интерпретации этой самой истории (соответственно: экономическая - в данном случае марксизм, - геополитическая, этническая и религиозная модели). Если свято верить в телеологию, то тогда, конечно, придраться не к чему, а если нет - тогда дело несколько осложняется. В этом смысле подход Дугина к выведению формулы действия исторических субъектов можно назвать смелым, особенно в случае сопоставления марксизма и геополитики. Но получилось красиво.

Составляя означенную формулу действия исторических субъектов, Дугин рисует мрачную картину положения дел во всех областях человеческой деятельности, т. е. разворачивает собственно парадигму конца. Или наоборот: рисуя мрачную картину, Дугин выводит формулу. Неважно. Больше всего достаётся первой паре (субъекту истории): "Вступая в третье тысячелетие, мы можем утверждать, что Капитал одержал победу над Трудом, сумел избежать надвигающейся Революции, растворить законченное историческое проявление Труда как революционного субъекта" (стр. 18). С угрюмым мазохизмом Дугин объясняет, почему так произошло: "Победа Капитала над Трудом, кроме всего прочего, показывает большую степень сознательности именно этого полюса истории, который способен долговременно и последовательно сохранять верность своей изначальной цели, готов делать выводы из изучения концептуальных моделей его исторических врагов и освоить на практике в превентивных целях некоторые методологии и парадигмы, вскрытые революционным гением" (стр. 22). А это, наверное, философу совсем уж тяжело признавать: "Капитал как субъект оказался не просто могущественнее, но умнее Труда" (стр. 25).

Со второй парой (суша - море) всё настолько очевидно, что объяснять здесь фактически нечего: "Конец Советского блока, крах и распад СССР означают в геополитических терминах победу Моря над Сушей, талассократии над теллурократией, Запада над Востоком" (стр. 30). Выводу о третьей паре (русский этнос - романо-гермаский этнос) предшествует определённая подготовка, которую можно назвать даже лестной: "Нет сомнений, что единственной этнической общностью, которая в современном мире оказалась на высоте истории, которая смогла утвердить свой национальный эсхатологизм в гигантском объёме, являются русские" (стр. 39). Но эта лесть задействована для того, наверное, чтобы потом было больнее сталкиваться с реальностью: "Англосаксонский идеал, «этнос Запада» нанёс сокрушительное поражение «этносу Востока». «Советский» универсализм уступил универсализму англосаксонскому" (стр. 51). А исходя из того, что в антитезе православие-протестантизм "важнейшее значение уделяется пропорции между посюсторонним и потусторонним в религиозной этике" (стр. 58), можно заключить, что в существующем мире православие также сдаёт позиции протестантскому фундаментализму: о душе нынче никто не думает, все озабочены приобретением материальных ценностей и повышением своего социального статуса.

Понятное дело, что разбор телеологических пар лишь работает на тотальность главной идеи книги, проходящей красной нитью через все её тексты, а именно - на антиамериканизм. "Философия войны" им начинается: "В любом случае - и в самом умеренном, и в самом жёстком - тезис многополярности имеет ярко выраженный антиамериканский подтекст" (стр. 74); им и заканчивается: "Ничто так не популярно сегодня в России, как нелюбовь к Америке. Антиамериканизм - это тотальное увлечение. Это поветрие. Это символ веры. Антиамериканизм - это серьёзно. Антиамериканизм является надёжной платформой для прочной консолидации всего российского общества" (стр. 200).

Однако, учитывая, что "«Философия многополярности» или «идеология асимметрии» могут сложиться только по совершенно новым концептуальным выкройкам, на основании особой исторической рефлексии, которая должна быть, по определению, авангардной, оригинальной" (стр. 77), вполне может создаться впечатление, что фундамент этот довольно шаткий. Согласитесь, понятия "фундамент" и "авангард" практически несовместимы. Но здесь, если до конца придерживаться идей Дугина, на выручку должен прийти спасительный термин "постмодерн". В постмодерне можно всё. В том числе и авангардистский фундамент.

Тем более, что означенную "особую историческую рефлексию" - как и обещано, "авангардную, оригинальную" - в "Философии войны" Дугин всё-таки указывает. Помимо всех прочих стратегических и тактических рекомендаций о ведении "Великой Войны Континентов", он развивает и "Теорию партизана" Карла Шмитта, в том числе - или правильнее сказать в первую очередь - в применении к России: "Россия - это гигантская империя партизан, действующих вне закона, но ведомых великой интуицией Земли, континента, того «большого, очень большого пространства», которым является историческая территория нашего народа" (стр. 100). Идеология асимметрии - это глобальная партизанская война.

Ещё из наследия Шмитта Дугин разбирает соответствие элементов (стихий) и типов цивилизаций. Это просто праздник какой-то. От таких терминов, как "роботронная эфирократия", "насильственная универсализация" и т. д. дух захватывает - их хочется повторять про себя и вслух, пробуя на вкус так и эдак. Если кто-то способен принимать политику только под мистической приправой (в первую очередь это относится к конспирологам-мистикам), то ему следует начинать читать "Философию войны" именно с этой главы - "Стихии, ракеты и партизаны". О том, что по смыслу предшествует ей, можно, в принципе, и догадаться. Тем более, если в общих чертах знать идеи Дугина.

Вообще, тексты этой книги очень неровные по стилю. Главы, изложенные языком, как нельзя лучше подходящим для передовицы "Завтра", чередуются с главами в духе герметических трактатов. Рельсы философии войны спускаются с небес, рыскают по суше, потом опять уходят наверх, в метафизику. А некоторые конспирологические построения человек неподготовленный вполне способен отнести и к области последствий психических заболеваний. Да и не только неподготовленный, но и "категорически несогласный". Выделенная глава "Стихии, ракеты и партизаны" к таким, наверное, и относится.

Но на самом деле этот текст - что-то вроде прелюдии к действию. В следующей главе - "Война - наша мать" - можно сказать, "неожиданно" вступает в действие почти чистая мистика ("чистой" ей мешает стать конкретика и специализация главы, здесь она - мистика - не носит присущего ей абстрактного характера). Следствием этого, правда, становится большее количества пафоса. Мистика - она оправдывает себя тем, что говорить о смерти (ведь если мы говорим о войне, то само собой подразумеваем и смерть) посредством материализма некрасиво. А пафос, если честно, раздражает тем, что постоянно влезает в объяснение неизбежности и обязательности войны: "Тот, кто не готовится к участию в битве, тот, кто отказывается от роли солдата, тот записывает себя не в дезертиры, но в жертвы" (стр. 115); "Тот, кто не готов сражаться и умирать, не может по-настоящему жить" (стр. 121) и т. д.

После нескольких мистических глав подобного рода Дугин не то, что возвращается на Землю, но так как его главной целью снова становится критика проводимой США политики (пускай и не без метафизической прожилки), то ощущение возникает именно такое. В этом эстафетном ряду антиамериканских воззваний, который тянется до конца книги и не сбавляет напора, особняком выделяется глава "Терроризм: геополитические, политические и психологические аспекты". Доказав, что "в основе радикальных версий современного исламизма [как главного проявления терроризма на сегодняшний день] лежит атлантический геополитический вектор" (стр. 181), Дугин, тем не менее, не подвергает терроризм беспощадной критике, а даже как бы и наоборот, смотрит на него с одобрением иррационального порядка, спрятанным за якобы сухим анализом: "К террористической деятельности склонны люди особого типа, отличающиеся большой психической активностью, пассионарностью, неспособностью к компромиссам, презрением к материальным ценностям. Это, как правило, представители «контрэлиты» (по В. Парето), которые не могут достичь высокого положения, но обладают большой концентрацией психической энергии, решительностью, презрением к опасности и смерти. <…> Террорист отличается презрением к жизни, у него отсутствует пиетет, уважение границы между жизнью и смертью. Это проявляется не только в отношении чужой жизни, но и в отношении своей собственной. По этой причине террористы часто бывают религиозными фанатиками, сектантами, мистиками, употребляют психоделические вещества" (стр. 184). Нам ещё не попадались люди, уверенно ставящие знак равенства между террористами и партизанами - Дугин тоже не приравнивает эти понятия. Он даже не упоминает расхваленных ранее партизан в главе о террористах. Но полагать, что в начинающей разворачиваться у нас на глазах Final Battle террористы и партизаны встанут по разные стороны баррикад, он тоже повода не даёт.

Несмотря на все эти не совсем политкорректные симпатии, "Философия войны", скорее всего, рассчитана в основном на курсантов военных вузов - эдаких простых ребят, не идиотов, но и не шибко умных (среди военных таких всё равно мало), считающих себя патриотами и (вот это самое главное) верящих в Россию. Можно даже предложить критерий отбора будущих военных для абсорбции учения Дугина, эдакий "интеллектуально-патриотичный критерий": будущие военные должны понимать, что сериал "Гардемарины, вперёд!" - это вовсе не культовое кино, достойное восхищения и тем более подражания (так отсекаются полные идиоты), и в то же время они не должны считать, что этот фильм - всего лишь дешёвая квазипатриотическая поделка (отсекаются слишком умные - эти никогда не принимают чужих идей). Правда, чтобы такие ребята… - назовём их "новыми офицерами" - добрались до главы "Возрождение кшатриев", наиболее воодушевляющей представителей военной касты, им нужно продраться через мистические построения в предыдущих главах. А для этого им нужно быть впечатлительными (в хорошем смысле этого слова) и не суеверными (суеверные шарахаются от мистики резвее, чем материалисты). Теоретически такие люди, наверное, есть. Скорее всего, именно на таких "новых офицеров" рассчитан очередной дугинский призыв (снова немного пафосный, хотя по своей структуре он всего лишь подводит итог и объединяет все предшествовавшие ему философские построения) в конце главы "Красная мать земля": "Быть евразийцем, традиционалистом - то же самое, что быть кшатрием, военным, воином. Быть воином - то же самое, что быть социалистом, яростным противником капитала и торгового строя. Если русский военный не является социалистом, он либо невежествен, загипнотизирован, обманут, либо он - предатель своего государства и своего народа" (стр. 151). И если "новые офицеры" преодолели все философские и метафизические препятствия на страницах этой книги, то фраза "Начать должна армия. Больше просто некому" (стр. 196) по идее достойно вознаградит их усилия. В конце концов Дугину и не надо, чтобы "новые офицеры" стали "фанатичными евразийцами". Вполне достаточно того, чтобы они "начали".

Раз уж мы заговорили об этом. В последнее время особенно участились публикации, посвящённые критике концепции евразийства, неоевразийства и самого Дугина. Некоторые из них, видимо, задаются целью не оставить от его теорий камня на камне. Даже если это им удаётся, что при известной способности интеллектуала обосновать или опровергнуть всё, что угодно, вполне даже реально и возможно, это не означает, что философия Дугина ошибочна или неточна. Потому что если идея более или менее успешно пробивает себе дорогу в жизнь, она уже не может быть неправильной. Даже в случае последующего краха попытки реализации идеи на нашей грешной земле нельзя говорить о её ошибочности. Идеи терпят крах только от других идей, и то, что она потерпела крах, демонстрирует недостаточность усилий, приложенных к её реализации. Участившаяся критика идей Дугина означает лишь формирование и действие "контридеи", а по законам связи между тонкой и телесной сферами идейное противодействие формируется только в случае силы или как минимум потенциала критикуемой идеи. Какими бы путями это не было достигнуто. При этом за последнее время не было предложено ни одной стоящей и теоретически реализуемой концепции разрешения русского вопроса "крови и почвы", а если и были, то в большинстве своём они были производными от критики евразийства. Сепаратизм (как крайняя форма противодействия евразийской идее) - это, конечно же, романтично и круто, особенно если свои какие-нибудь заковыристые флаг и герб придумать, но для русских эта прибалто-кавказская игрушка всё же не подходит.

И уж совсем нам непонятна навязчивая мания отечественных "интеллектуалов" и "радикалов" обвинять Дугина в литье воды на "кремлёвскую мельницу". Мы не защищаем Дугина, он и сам не лыком шит, просто нам не нравится, когда меркантильные индивидуалисты считают себя выше идеи (даже в том случае, если эта идея нам не по нраву). Так вот, у Дугина есть своя идея, и совершенно логично, что для того, чтобы продвинуть её в жизнь, нужно толкать её в (нынешний) Кремль, нравится это самому автору идеи или нет. Владимир Соловьёв, ратуя за материализацию своего проекта воссоединения Церквей, говорят, совершал даже тайный визит в Ватикан, что для православного человека есть не самый, скажем так, нормальный поступок. Обвинять Дугина в "продажности" можно было бы, если бы в своё время он на Ельцина работал, но такого не было - даже наоборот. Этого, конечно, никто уже не помнит. Да и Путина, где надо, он до сих пор критикует. Вообще, если бы все многочисленные оппоненты и критики теорий Дугина удосужились изучить его идеологию, им бы и в голову не пришло обвинять его в "сотрудничестве с властями". В любом случае эти господа путают причину со следствием: причина здесь - евразийская идея, а следствие - связи с Кремлём. Если бы причиной кипучей деятельности Дугина были именно связи с Кремлём, то следствием этого было бы всё, что угодно, но только не идея. /Дмитрий Попов/ К содержанию

Алла Дудаева
"Миллион Первый"
М.: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА (серия "Жизнь Zапрещённых Людей", 2003, 560 с.

Эта книга была издана в начале краткосрочного, но шумного периода увлечения исламом многими представителями литературной, радикально-политической и просто богемной тусовки, которое сегодня, судя по всему, если и проявляется, то лишь в силу инерции. Помнится, в 2005 нацболы даже кучно принимали религию Мухаммеда - или только хотели. Не без влияния Гейдара Джемаля. Как же. Что на это можно сказать? Это Рене Генону можно было взять, да и принять мусульманство. И то, почитайте, как он всё оговаривал. А люди, которые и верующими-то толком не были, для которых вера - всего лишь разменная политическая монета, - этим лучше было бы лишний раз подумать, чем потом всю оставшуюся жизнь маяться с полумесяцем на шее. Чужд всё-таки нашему этносу ислам, не то это, не то.

Прямо так и скажем. Всё это написала женщина, у которой теперь ничего нет. Как и всякая оставшаяся не у дел женщина (по правде говоря, это замечание относится ко всем людям, но к женщинам всё же в большей степени) Дудаева цепляется за каждое воспоминание из своей жизни, непрерывно любуется своим мужем (точнее тем, каким она его себе воображает). Ну и собой, разумеется. И чтобы окончательно грубой мужской рукой расставить все точки над "i", просто укажем, что творчество Аллы Дудаевой в зелёной обложке - идеальная иллюстрация к словам Ницше: "Женщины легко замечают в мужчине, владеет ли уже что-нибудь его душой; они хотят, чтобы их любили без соперниц, и ставят ему в вину цели его честолюбия, его политические задачи, его науки и искусства, если он питает страсть к таким вещам. Впрочем, если он благодаря этому блистает - тогда они рассчитывают, через любовную связь с ним, увеличить и свой блеск; в этом случае они благоприятствуют любовнику" ("Человеческое, слишком человеческое", аф. 410).

"Миллион Первый" издали в России исключительно с т. н. правозащитных позиций: т. е. антирусских и прочеченских! Никакими! литературными! достоинствами! сей труд не обладает! А в достоверности излагаемых в нём фактов не усомнится разве что… находящийся в коме олигофрен! О, вознегодуйте! скажите нам, ткните нам в лицо! что мы глумимся над горем несчастной женщины! и мы ответим вам! Ответим: пускай она горюет молча и не лезет в литературу и политику! да не позволяет использовать себя и свои драгоценные чувства в пропагандистских целях! Ах, Аллу Дудаеву по-человечески жаль! Бедная женщина! Но это не значит, что её труд можно воспринимать серьёзно! и уж тем более не видеть, для чего всё это делается!!!

Вы не согласны? Тогда попробуйте прокомментировать как-нибудь иначе следующее заявление Аллы Фёдоровны: "Привычные к коленопреклонению и раболепству перед огромной сильной державой, всегда видевшие только страх, еле прикрываемый вынужденными лицемерными заявлениями в бесконечной дружбе лидеров соседних маленьких государств, россияне с недоумением взирали на бесстрашную доброжелательность, сопровождаемую широким кавказским гостеприимством [во время противостояния федеральным войскам с 8 ноября 1991 при попытке России «отнять» у Чечни «свободу»]" (стр. 140). И ведь не сказала "отчаянно цепляющаяся за свой трон власть", "недобитая советская номенклатура", "ельцинская клика" или "дорвавшиеся до правительственной кормушки хапуги" - нет же - "россияне"! "Россияне" - читай: "русские"!

И такими заявами нашпигована вся книга! От корки - до корки! Россия для Аллы Фёдоровны - "империя зла" (стр. 9)! Всюду! Всюду Дудаева видит "тлетворное влияние России" (стр. 134)! И так: "Я увидела бесконечную холмистую равнину там, где прошли русские войска [в XIX веке]" (стр. 70); и эдак: "Российский корабль, идущий по морю крови, оставлял после себя страшный след: вырубленные сады и леса, истреблённый скот, потравленные посевы, сожжённую и засеянную мёртвыми телами «туземцев» землю и незаживающие раны в душах оставшихся в живых на века" (стр. 73); да и вот так: "Люди хорошо знали этот северный ветер с российских равнин, который кроме горя, ничего и никогда не приносил чеченскому народу" (стр. 223). Всех цитат мы не приводим! Нет сил набивать! Да у неё даже Ельцин - Ельцин! вдумайтесь! - становится "империалистом" (стр. 251)! Россия поливается вдовой постоянно - и в прошлом, и в настоящем, и в будущем! Причём, касательно прошлого, всё подаётся так, словно понятия "Советская власть" и "Россия" тождественны! В чём-то это конечно же так! не поспоришь! но всё же издержки коммунистической идеологии не стоит списывать на русский этнос!

А впрочем, а впрочем: "Россия давно стала мачехой для своего народа" (стр. 330). Но не сбежавшей к другому народу особе судить о том, кто Россия - мать или мачеха! "Россия - это Молох, пожирающий собственных детей", - продолжает она. Вообще-то своих детей пожирал Сатурн-Хронос! а Молоху приносили детей в жертву в Карфагене! но не суть… Естественно, от России Алла Фёдоровна сбежала не из-за любви к мужу! не из-за его убеждений! О! Вовсе нет! База была подготовлена: её папа был почти что полноценным диссидентом! и сама она была в молодости что надо - за ней даже вели слежку! и "искали компромат" (стр. 27)! Конечно! Прочь из России! Пошли эти русские… куда подальше!

Зато уж как чеченцы превозносятся - ва! ва! ва! Читаешь и думаешь: эх, свалить, в Чечню, что ли - там прямо рай! Раистее, чем на Украине! чем в Прибалтике! Чистый дух в воздухе витает! Ножом режь и по тарелкам раскладывай! А люди-то там какие! Что ты, что ты! Святой на святом! Это русские - суки-падлы - всё испоганили! Уничтожили вековые традиции! Загадили дух! Только что горы вверх тормашками не поставили! Но чеченцы не сдались! Они… ушли в подполье! Гордые и непобеждённые! Изгои, изгои, изгои - подобно хмуро-жеманному французскому декаденту XIX века твердит заворожено Дудаева о чеченцах. И "дворяне" ей мерещатся всюду. "Всюду" - исключительно среди "изгоев", конечно (стр. 21, 22, 159, 202, 208, 225, 354). Эх, живут же люди!

Алла Фёдоровна, впрочем, по простоте своей душевной частенько пробалтывается: "[В поселениях в Казахстане, куда депортировали чеченцев] выручали подростки [т. е. и маленький Джохар], подкармливающие стариков и женщин с детьми, выходя на «промысел». Угоняли овец, отбившихся от стада [казахов] и делили на всех" (стр. 33); "Она [Малика, жена Мурзабека, старшего брата Джохара] работала на кондитерской фабрике и возвращалась с работы с полными сумками горячих булочек и ватрушек для своего большого семейства" (стр. 62); "Он [Бекмурза, самый старший брат Джохара] работал заведующим металлоскладом и потому жил немного богаче остальных" (стр. 62); "Борис [т. е. Басхан, старший брат Джохара] … работал шофёром и экспедитором, развозя на своём грузовике по магазинам дешёвых кур и яйца, иногда умудрялся «налево» торговать ими" (стр. 122). А вот это просто шедевр: "Джохар вышел на трибуну [на площади Свободы в Грозном], выпрямился, начал с подъёмом говорить - ничего не было слышно, кто-то стащил микрофон" (стр. 132). А? Каково? Ну, Дудаева, конечно, увидела в этом происки врагов: "Ещё одна очередная попытка помешать неуклонному движению республики вперёд воспринималась уже как нечто обычное" (там же). А, может, "как нечто обычное" воспринималась тяга чеченцев к воровству? А? А? А!

После этой истории уже как-то не удивляешься… что в свежеиспечённом правительстве Чеченской Республики Ичкерия… да и вообще во всей грозненской элите… оказались сплошные воры и махинаторы! рассказывая о которых (стр. 152-155)… Дудаева сама хватается за голову! Как, например, новый мэр Грозного Бислан Гантемиров ухитрился быстро починить городской водопровод и канализацию? Он "оставил всех работников на старых местах и сказал им: «Если хотите работать - вложите то, что наворовали раньше, потом ещё наворуете»" (стр. 157). Нет-нет, чеченцы по натуре своей вовсе не воры! Что вы! Листаем книгу дальше: "Наши министры, несмотря на постоянные ограничения и приказы об отставке очередного вора, находили всё новые лазейки, чтобы обходить законы и тащить народное добро" (стр. 193).

О, а это вообще хит сезона: "- Джохар, у нас беда! Нашу «санитарку» [санитарную машину] подбивают то наши, то русские. - Почему? - У нас украли флаг ополченцы [чеченские ополченцы, сражающиеся против русских], из-за этого нас теперь не узнают. Джохар забрал свой флаг у охраны и передал Рубати [ополченке, служившей в медчасти]. Этот флаг, подаренный Джохаром, многие пытались украсть" (стр. 322). А! Воровать с санитарной машины! Это полный зашкал! По правде говоря, до книги Дудаевой мы как-то не заморачивались, что чеченцы - сплошное ворьё. Алла Фёдоровна открыла нам глаза. Спасибо. Будем иметь в виду!

А вот такое замечание, проливающее свет на суть чеченской экономики, какой она была в 1992: "Чеченская Республика начала потихоньку расцветать благодаря торговле, челночные чартерные рейсы делали своё дело" (стр. 174). Какая к чёрту промышленность! Челночники! Тотальные! Причём данное положение дел сложилось не "просто так", но с ведома и по наставлению самого президента: "Узнав, что чеченские женщины застряли с грузом товаров в аэропорту [Анкары], он [Джохар Дудаев] приказал им помочь и загрузил свой самолёт их товаром [Дудаев находился в Турции с официальным визитом]" (стр. 176). Президент-челночник!

Да что там Басаев! Радуев! О! Вот кто герой, так герой: "9 января [1996] - рейд Салмана Радуева в Кизляре (Дагестан). Он нанёс неожиданный удар по расположению воинских частей в тылу российской армии. Телезрителей поражали ответы Радуева и его людей журналистам. Если в облике героя будёновских событий Шамиля Басаева [а! описание «будёновских событий» у Дудаевой просто опущено! словно их и не было!!!], в его мужественной готовности умереть сквозила печальная обречённость человека, вынужденного пойти на крайний шаг, то в фанатизме Радуева необходимости не было. Он был порождение войны и страшен переполнявшей его радостью самоотречения" (стр. 366). Уж как Дудаева расписывает всё - челюсть нижняя просто отвисает: "Для спасения их [заложников] жизней «террористы» прикрывали беззащитных людей собой, шли впереди по заснеженному минному полю, подрываясь на минах и прокладывая путь своими телами" (стр. 369). Всем рыдать от восторга! Даже исламисты, захватившие в Турции в качестве поддержки чеченцев теплоход "Аврасия" с российскими пассажирами, "стреляя в воздух из автоматов, они не пугали, а подтверждали торжество свободы" (стр. 368). Именно! О, мы не спорим, российская пропаганда, как и положено любой государственной пропаганде, "поработала" над образом чеченских сепаратистов, но не настолько! Не настолько!

Сам Дудаев тоже не был террористом! Ко-неч-но! Сами почитайте: "Однажды [приблизительно в 1992] самолёт Джохара взял курс на Ирак. Только взлетели, как получили приказ командования российского ПВО немедленно идти на посадку. Командир корабля забеспокоился: «Угрожают поднять в воздух перехватчиков. Могут сбить, если не выполним приказ…» Реакция Джохара была совершенно невозмутимой: «В Грозном есть российские самолёты?» Запросили по рации, получили ответ: «Есть два самолёта». «Передайте военным моё предупреждение: если они заставят нас сесть или собьют, эти два самолёта будут взорваны, а вся ответственность за происшедшее полностью ляжет на них». Больше таких приказов не поступало" (стр. 175). Ну он же так и не взорвал никого, верно?

Но что она с ним сделала! со своим мужем! эта писательница дамских романов! "Тот, кого я могла бы полюбить, представлялся мне воплощённым в жизнь образом Артура из «Овода» Лилиан Войнич. Юноша, нервно обрывающий тонкими пальцами лепестки цветов, с бледным лицом, печальными глазами и незаживающей раной в душе, был моей мечтой с шестого класса" (стр. 23). Вот таким она и изобразила Дудаева в своей книге! "Юноша, нервно обрывающий тонкими пальцами лепестки цветов" - ить! Даже более того: "Джохар на своём высоком посту казался мне порой Иисусом, распятым на кресте" (стр. 196). Это… просто блеск! Иса!

Нет-нет, упомянутая "мистика" здесь - вовсе не метафора. "Те, кто увлекается астрологией, хорошо знают…" (стр. 93), - между делом замечает Алла Фёдоровна, рассказывая о перипетиях своей судьбы. Увлечение астрологией - обязательное занятие для дамы, увлекающейся, простите за повтор, дамскими романами. Да она, Алла Фёдоровна, вообще "продвинута" по этой части. Она даже читает "эзотерическую литературу" (стр. 111). Какую именно? Дудаева мало пишет об этом, но ведь это ясно как день, что не Геноном она зачитывалась ночами напролёт, а хорошо, если книгами из обоймы поднявшихся вместе с постперестроичным "эзотерическим" бумом "Нового Акрополя", "Золотого Века" и им подобных "духовных" организаций. В самом лучшем случае Алла Дудаева - теософка (в её внешности, кстати, есть что-то от Блаватской) с задвигом на сонниках и психотропном оружии, а в худшем… Да вот, Дейла Карнеги поминает добрым словом (стр. 384). Корану чуть ли не приравнивает! После такого хоть "Бхагават-Гиту" (стр. 409), хоть "Бардо Тодол" (стр. 424) цитируй - не отмоешься! С другой стороны, что может быть хуже писательницы дамских романов?

Что касается пережитой Аллой Фёдоровной клинической смерти (стр. 110-111), то мы, конечно, не в праве утверждать, что это явная ложь! но по крайней мере усомниться в этом мы можем! уж больно как-то беспричинно оказалась Дудаева на операционном столе! Не пишет ничего - как, зачем, из-за чего. Может, болезнь и операция были такого рода, о котором не принято говорить во всеуслышанье… но тогда… надо было подавать всё это как-то по другому… А так это определяется одним глаголом: ри-со-вать-ся. Впрочем, "дамская мистика", она такая и есть. Главное, глаза почаще закатывать, да дыхание с трудом переводить от наваливающихся "высших принципов"! По Алле Фёдоровне получается, что каждому второму чеченцу снятся вещие сны, а то и мёртвые приходят! Тоже во сне! Да что там мёртвые - Всевышний! А к её папе вообще приходил, прости нас, Господи, инопланетянин (стр. 190). И как, ответьте нам, пожалуйста, из всей этой белиберды разумному человеку - материалисту ли, подлинному ли мистику - составить мнение о её муже? Никак.

Нет, не то, что Джохар Дудаев не был Воином в истинном и метафизическом смысле слова. Мы не спорим! Не признавать его идеологию и его методы - это одно! а оценивать его Воинскую сущность - это другое! Однако, всё же ровнять Дудаева с Че Геварой, как это делает Гейдар Джемаль в вынесенной на обложку цитате - это уж слишком. Слишком!!! Это - не более, не менее - столярно-философская подгонка действительного под желаемое! Че Гевара признан всем миром, даже своими врагами! Тогда как Дудаев остаётся героем в довольно узком кругу идеологическо-религиозного сектора. Книга Аллы Фёдоровны этому уравниванию способствует меньше всего, ибо рисует не человека с его достоинствами и, самое главное, недостатками, но какой-то дамский идеал: Че Гевара-то и бабником был! и матом ругался! и курил как дышал! и мыться не любил! и т. д., и т. п.! А Дудаев в этом пухлом зелёном томе получился каким-то чистюлей-аристократом, которого за каким-то возвышенным лядом занесло в "горячую точку" планеты.

К счастью для нас, да и для Дудаева, наверное, тоже, нет-нет, да проскальзывает в восторженно-слезливом монологе Аллы Фёдоровны действительно что-то стоящее, позволяющее хоть как-то представить насильно скрытого под слоем словесной пудры Воина: "Обычай скрывать свои чувства к близким сложился в результате постоянных войн, на которые был обречён его [Джохара Дудаева] народ на протяжении всей истории. Мужчина-чеченец должен был готов в любой момент оставить семью, всё самое дорогое и идти сражаться за Родину" (стр. 76). Или: "…Джохар подчёркивал, что настоящий мужчина - не раб своего желудка" (стр. 151). Далее: "Война - это наука, которой надо учиться, и сразу на ней умирать совсем не обязательно" (стр. 270); "Хоть крови полон рот, честь береги, не сплёвывай, чтоб видели враги" (стр. 345); "Если и умереть, то обнявшись с врагом!" (стр. 416) Поймите наше упорное желание увидеть в Джохаре Дудаеве настоящего Воина! - право, не могла же Россия столько биться с "самовлюблённым отморозком"! Или… или… или… /Владимир Естапьев/ К содержанию

Антонен Арто
"Тараумара"
Тверь, KOLONNA PUBLICATIONS / МИТИН ЖУРНАЛ, 2006, 208 с.

Что касается темы, которой посвящена эта книга, то по сути Арто является непосредственным предшественником Карлоса Кастанеды. Причём это "предшествие" из категории почти что "задолго": Кастанеда в 1931 только родился, т. е., когда влекомый своей хтонической манией (он жаждал отыскать "нечто тайное, неожиданное, способное изменить его судьбу, подземную магическую силу, которая позволит ему «восстановить равновесие и покончить со своим несчастьем»", - стр. 8), Арто отправился в Чиуауа (северный штат Мексики, в котором проживает индейское племя тараумара, владеющее практикой ритуального употребления пейотля), Кастанеде было всего пять лет. А свои исследования ритуалов племен яки (проживающего в штате Сонора, тоже на севере Мексики), прославившие его и давшие смысл жизни немалому количеству людей, Карлос начал в 1960 - когда Арто уже 12 лет как был мёртв.

С представителями названной нами категории людей Антонена Арто роднит не только эта "категория" (какое, впрочем, размытое понятие), но и биографические параллели. Кроули, в частности, тоже экспериментировал с пейотлем, он начал "мутить эту тему" аж в 1907, а Мартин Бут так и вовсе утверждает, что "почти не вызывает сомнений, что Кроули был первым, кто привёз это вещество [пейотль] в Европу" (стр. 391). Привёз, понятное дело, из Мексики. С Кроули Арто (точнее, наоборот - в хронологическом порядке) также роднит и терзавшая его опиумная зависимость, т. е. своего рода экзистенциально-исследовательский радикализм. Далее. Экстравагантный и непримиримый Амброз Бирс исчез в 1914 - в Мексике. Наверняка ведь тоже употреблял пейотль. Ницше вот в Мексику не ездил и пейотль не пробовал. Но он карабкался в горы (Сильс-Марии) и уверенно сходил с ума - Арто в своём девятилетнем заключении в психиатрической клинике следовал тропой Ницше (правда, Ницше оказался в "жёлтом доме" не из-за банальных проблем с наркотиками). А ещё с Ницше, Бирсом и Кроули Арто роднит, выражаясь наиполиткорректнейшим образом, негативное отношение к христианству - об этом чуть позже.

Пока же вернёмся к основной теме разговора - Lophophora williamsii. В отличие от Кастанеды Арто не выстраивает чёткой религиозной (мистической, потусторонней и т. д.) системы, в центре которой стоит пейотль. Его "учение" (этот термин мы закавычили, потому что учения Арто как такового не существует) местами вообще больше похоже на бред сумасшедшего, классического такого сумасшедшего. Достаточно отметить, что в первом тексте, вошедшем в сборник "Тараумара" (а это действительно сборник, причём несколько кривоватый) - "Ритуал Пейотля у индейцев племени тараумара", - трудно понять, где заканчивается собственно описание действия пейотля и начинается передача ощущений от психического помутнения, из-за которого Арто и был заключён в клинику (а оно, напомним, с пейотлем не связано ни коим образом). В этом смысле творчество Арто уместнее всего классифицировать как сюрреализм (собственно, Арто и называют поэтом-сюрреалистом), а не как мистическое исследование - культа пейотля и самого себя. Во всяком случае так штудирование-сканирование его текстов в поисках эпизодов и элементов того, что можно назвать "учением", будет оправдано.

Можно, конечно, сказать, что у Арто просто не было времени полностью осознать увиденный им культ пейотля и переложить его на язык, понятный европейскому сознанию, ведь, например, тот же Кастанеда указывает, что "прошло почти шесть лет с того дня, как я приступил к учению, прежде чем знания дона Хуана предстали передо мной в цельном и связном виде". Но скорее всего дело здесь не во времени, а именно в особенностях психики. Да и подход к делу у них был совершенно разный: Кастанеда занялся "делом дона Хуана" как академический специалист (в данном случае то обстоятельство, что он сам был потомком перуанских индейцев, не является доминирующим), Арто же обратился к пейотлю как разочаровавшийся романтик и быстро стал, так сказать, восторженным неофитом - а такие никогда не задумываются о систематизации получаемых знаний.

Также в случае Арто нужно учитывать то, что его восторги дальше стадии неофита и не пошли: индейцы позволили ему "испить Сигури [это была похожая на густую похлёбку смесь растёртого пейотля с маисовой водкой - стр. 72], и хотя этот глоток открыл что-то в его сознании, Арто не уверен, является ли это растение тем самым таинственным бальзамом, за которым он приехал" (стр. 12). Действительно, пункт "Танец Пейотля" в главе "Путешествие в страну Тараумара" переполнен сомнениями, причитаниями и риторическими вопросами. И, кстати, этот, с позволения сказать, репортаж о ритуале пейотля, сделавший бы честь любому этнологу (в "Тараумаре" присутствуют и другие сильные с этнологической точки зрения тексты), также имеет сумбурную, чуть ли не параноидальную концовку. С чем именно связано определённой степени разочарование Арто в пейотле мы сказать не можем, но что-то вроде подсказки на этот вопрос можно найти у самого экспериментатора: "Жрецы Сигури [пейотля] утверждают, что Пейотль даётся не всем, и чтобы до него дойти, надо быть Предназначенным. Ибо Сигури - Бог, который ревниво относится к своему знанию, и он не желает, чтобы оно было забыто" (стр. 138, здесь и далее жирным шрифтом выделены слова, которые в оригинале выделены курсивом). Может, Арто просто-напросто не был "Предназначенным". Увы.

Итак, единственное, что мы можем уверенно констатировать в теолого-псилоцибиновой системе Арто, это указанная им иерархия инициации в культе пейотля: Посвящение от Владыки всего ("старый индейский вождь", заведующий, так сказать, мирскими делами людей) - путь Тутугури (жрецы Солнца) - путь Сигури (жрецы Пейотля). При этом "…ритуал Сигури - это вершина религии индейцев тараумара" (стр. 25), и во всей книге Арто говорит практически только о нём: Владыка всего оговаривается лишь пару раз, а пути Тутугури посвящён один небольшой текст, который так и называется - "Тутугури" (его первоначальное название, впрочем, звучало как "Тутугури. Ритуал чёрного солнца"), но это скорее литературное произведение, написанное поэтической прозой, и никакой мистической теории на его основании построить нельзя.

Грубо говоря бог Сигури - это и есть пейотль. В трудно формулируемой для европейского сознания индейской мифологии это растение является не только символом, воплощением, инкарнацией и проч. божества Сигури, но в то же время и им самим. И наоборот: Невидимый (т. е. Сигури) является Хозяином Пейотля. Теперь эту информацию нужно переварить с той поправкой, что "индейцы тараумара не верят в Бога, и в их языке отсутствует слово «Бог»" (стр. 99), - Арто утверждает, что тараумара "поклоняются трансцендентному принципу природы, который является и Мужским, и Женским началом, как и должно быть" (там же).

Тем не менее Арто постоянно использует слово "Бог" - надо полагать, исключительно с целью облегчить восприятие европейцами индейской религиозной системы. Однако, с сожалением вынуждены констатировать, что легче от этого совершенно не становится, потому что чаще всего Арто противопоставляет Сегури и бога (Бога): "…Сегури … был ЧЕЛОВЕКОМ, ЧЕЛОВЕКОМ, который в космосе сотворил СЕБЯ САМОГО из СЕБЯ САМОГО, когда Бог его убил" (стр. 34). Конечно, можно предположить, что упоминаемый здесь "Бог" - результат частичного принятия индейцами христианской системы и её адоптации под свою мифологию, но, по правде говоря, это ещё больше запутывает дело, потому что тогда на сцене появляется Великий Небесный Знахарь (Знахарь Бесконечности), он же Иисус-христос (стр. 127), который, собственно, и дал людям Сигури (стр. 126). А в полном соответствии со сказанным нами ранее пейотль и есть Иисус-христос (стр. 133). Короче говоря, систему культа пейотля можно выстроить двумя методами: на основе христианства и без него - в первом случае система будет более понятной для европейского менталитета, но, как мы покажем ниже, она не будет истинной с точки зрения человека, просветлённого пейотлем (т. е., в данном случае, с точки зрения самого Арто).

Да и то, понятными в "христианизированной" системе будут только метафизические процессы, но никак не взаимоотношения человека и бога (Бога): "…Некоторые свойства [человека] не в состоянии отнять даже бог; ибо бог, именно потому, что он бог, не в силах забрать у меня то, что делает меня самим собой, так как глупо было бы с его стороны отказаться от собственных намерений" (стр. 17); "Переделать твою сущность без Бога, которому ты уподоблен и который создал тебя таким, как если бы ты создавал себя сам, и каким ты сам себя ежесекундно создаёшь в Небытии и против Его воли" (стр. 18). Разве что из-за самого употребления пейотля между человеком и богом (Богом) не возникает никаких проблем: "Дух человека, вздорный и больной, устал от Бога, и именно нам [приверженцам Ритуала Сигури] следует вернуть ему жажду Бога" (стр. 20).

Однако, вот магическое растение поглощено, и дальше опять псилоцибиновая тень находит на псилоцибиновую плетень: "То, что мне привиделось [под влиянием пейотля], Жрец и его семья назвали подлинным, это видение имело отношение к тому, что должно было быть Сигури, и что является Богом. Но этого нельзя достигнуть, пока не пройдёшь через страдания и душевную боль, после чего чувствуешь себя словно вывернутым и перенесённым по другую сторону всего и больше не понимаешь мир, который только что покинул" (стр. 40). Арто описывает свои видения, однако, делает он это столь субъективно и порой невразумительно, что постороннему человеку они в лучшем случае кажутся подборкой мистических образов символистов.

Теперь, как мы и обещали, займёмся разрушением "христианизированной" системы. "Беспримесной" же системы культа пейотля мы не предлагаем, потому что её не предлагает сам Арто. Он был больше озабочен разрушением первой системы, нежели формулировкой второй. А, может, она (формулировка) и существует - навсегда оставшаяся в выжженных электрическими разрядами мозгах Арто. Всё же издатели (и французские, и наши) поступили неверно, решив вопреки воле самого Арто опубликовать текст, фигурирующий в данном сборнике под названием "Дополнение к путешествию в страну тараумара". Во-первых, это просто нечестно по отношению к автору и его воле, а во-вторых, это запутывает всё окончательно и бесповоротно. Если только красивых фраз мистического толка в этом тексте можно найти предостаточно.

Итак, в Мексике Арто зарекомендовал себя не то, что антимарксистом (в мексиканской социальной политике того времени Арто увидел элементы марксизма), но ярым поборником возрождения и укрепления индейской культуры (кстати, по мнению Арто тараумара "являются прямыми потомками атлантов", - стр. 106). И неспроста: "Эти люди, которые считаются далёкими от цивилизации, грязные, не имеющие самых элементарных понятий о гигиене, необходимой для человеческого, - поражают высоким уровнем своей культуры, достигнутом в духовном плане" (стр. 187). А вот более радикальное высказывание: "Общаясь с тараумара, входишь в мир ужасно устаревший, анахронический, бросающий вызов нашему времени. Но осмелюсь сказать, что тем хуже для нашего времени, а отнюдь не для тараумара" (стр. 99). Это преклонение европейца перед духовностью коренного населения Мексики и привело к не очень "политкорректному" следствию. Как известно, учение Кастанеды нередко интерпретируется как "демоническое", "антихристианское", исследователи и критики его системы (главным образом христианские) приводят даже откровенные антихристианские цитаты из его работ. Если это и так, то антихристианство Кастанеды в своём роде тоже преемственно от Арто. Уж в его-то случае можно говорить о полном "уничтожении христианского духа" (стр. 182). Даже слово "бог" в христианском понятии он писал с маленькой буквы (но, по правде говоря, в сборнике на этот счёт царствует совершенная путаница).

По началу бунт против христианства если и был, то чрезмерно смягчался желанием Арто выискивать параллели между христианством и путём Сигури: "…Если Жрецы Солнца ведут себя, словно они - проявления Слова Божьего или его Глагола, т. е. Иисуса-христа, то Жрецы Пейотля позволили мне присутствовать при самом Мифе Таинства…" (стр. 19); "Что касается самого индейца [участвовавшего в ритуале пейотля], то он казался таким счастливым, какими бывают только в самые высокие минуты существования, его лицо озарилось от радости и преклонения. Именно так должны были выглядеть Первенцы человечества ещё при рождении, когда дух Вечносуществующего человека поднимался в грохоте и пламени над развороченным миром, именно так должны были молиться скелеты из катакомб тому, о ком сказано в книгах, что на свет появляется САМ ЧЕЛОВЕК" (стр. 22); "В любом человеке есть древнее отражение Бога, в котором мы ещё можем созерцать образ бесконечной силы, однажды забросившей нас внутрь души, а душу - в тело, и именно к образу этой Силы нас и ведёт Пейотль, потому что Сигури напоминает нам о нём" (стр. 25), - эта цитата попала в разряд "прохристианских" по той простой причине, что триада дух-душа-тело - операционное понятие христианства; "Помимо … великого Праздника Племени [Праздника Пейотля], в котором участвует весь народ тараумара и который всегда происходит в точно фиксированное время, как у нас - Рождество, у тараумара есть ещё несколько особых Ритуалов. … Как есть у нас Пасха, Вознесение, Успение и Непорочное Зачатие, так и в религии тараумара существуют другие праздники…" (стр. 27). И т. д. - параллели между христианством и путём Сигури можно находить на протяжении всей книги, т. к. она составлена из текстов, написанных в разное время (из-за чего, собственно, и получается необъяснимая каша в написании слов "бог" и "Бог").

Позже все эти христианские элементы в своём творчестве Арто объяснит "воздействием электрошока" (стр. 184), которым его "лечили" в клинике (а именно там он и написал свои тексты). Злые языки, однако, резонно могут заметить, что всё было как раз наоборот - в период-то нахождения в психиатрической лечебнице Арто и пришёл к антихристианской концепции. На это мы в свою очередь заметим, что к христианской концепции Арто пришёл, будучи завзятым опиоманом - а это ещё вопрос, что хуже: героиновое христианство или электрошоковое антихристианство. Как бы там ни было, заканчивает своё мистическое развитие Арто откровенным богохульством: "Нет ничего, что кажется мне сейчас более ужасным и пагубным, чем слоистый знак ограничения крестом, ничего более порнографического, чем распятие" (стр. 50). Что бы там не испытал и не пережил Арто в результате эксперимента с пейотлем, по крайней мере, от господствующей в Европе религии он отрёкся более чем решительно: "христос - это то, к чему я всегда питал отвращение, и моё обращение [к Иисусу-христу] было всего-навсего результатом страшного затмения" (стр. 79). И далее: "Я отправился в горы Мексики только для того, чтобы избавиться от Иисуса-христа, как я рассчитываю отправиться однажды в Тибет, чтобы полностью освободить себя от бога-отца и его святого духа" (стр. 82).

Порывая с христианством и христианизированной мистикой, Арто не забывает внебрачное детище религии Христа - гуманизм: "Гуманизм Возрождения был не возвеличиванием человека, а его уменьшением, поскольку Человек перестал подниматься к природе, а начал низводить природу к своему собственному росту, и взгляд на человека как на нечто исключительное стал причиной того, что человек вообще утратил всё Естественное" (стр. 96). Несмотря на то, что Арто часто повторяет - или как минимум подразумевает - в своих текстах термин язычество, его новая система взглядов всё же ближе к Традиционализму, нежели к язычеству. Тексты "Страна волхвов", в котором символизму уделяется повышенное внимание (вообще же о символах Арто говорит на протяжении всей книги), "Протораса" и "Ритуал вождей Атлантиды", возможно, заслужили бы одобрение самого Генона. Впрочем, он-то нашёл бы к чему придраться. Разве что кроме этого: "Тараумара знают, что любой шаг вперёд, любое облегчение, даруемое чисто физической цивилизацией, несёт в себе потерю, отступление. Следовательно, вопрос о прогрессе не стоит там, где существует подлинная, настоящая традиция. Истинные традиции не прогрессируют, ибо они представляют собой высшую точку всякой истины. И единственный возможный прогресс может состоять в том, чтобы сохранить форму и силу этих традиций" (стр. 107).

В финале вернёмся из области сакрального на землю. Впрочем, при правильном подходе к проблеме возвращением на землю это назвать нельзя, потому что мы собираемся немного поговорить о наркотических препаратах как таковых. В частности, мы находим очень важной рекомендацию жрецов пейотля относительно употребления галлюциногена, которую в принципе можно распространить вообще на все "расширяющие сознание" препараты: "Превышать необходимое - значит РАЗРУШАТЬ действие" (стр. 30). Подобное "превышение необходимого" (напомним, мы говорим не только о пейотле) при известной системности может довести и до банальной наркомании без всякого "расширения сознания" и тем более мистики. Жрец Ритуала Сигури даже жалуется: "Мы теперь принимаем Сигури не только во время Ритуала, это стало пороком" (стр. 37). Одним из следствий профанации этого эзотерического средства является - не более, не менее - безбожие: "Наши люди больше не любят Бога" (стр. 38). И это при том, что "пейотль никогда не позволит вам принять свои грёзы за реальность" (стр. 44). Надо думать, что с другими видами наркотиков, которые способствуют стиранию границы между мечтами и фактами, дело обстоит гораздо хуже.

Также относительно наркотических препаратов весьма показательна фраза директора туземной школы, эдакого наместника-колонизатора, которого Арто пытался убедить не запрещать индейцам употреблять пейотль: "Но, приняв Пейотль, они перестают повиноваться" (стр. 29). Надо полагать, что это происходит потому, что, как утверждает сам Арто, "Пейотль возвращает «я» к его истинным истокам. <…> Пейотль - это и есть ЧЕЛОВЕК, но не рождённый, а ПРИРОДНЫЙ" (стр. 43). Эта ситуация с неповиновением психоделического происхождения тоже из разряда "предшественник": именно с подобным подходом - но уже в отношении LSD - будет биться Тимоти Лири через тридцать лет после экспериментов Арто. Кстати, почитав его, задумаешься: а, пожалуй, Лири и его соратники были правы, вознеся на знамёна психоделической революции химический препарат, а не природное (т. е. "более духовное") средство. Ибо "Пейотль создан не для белых" (стр. 64). /Meister Schwarzsichtig/ К содержанию

Алан Мур, Дэвид Ллойд
"V - значит вендетта"
СПб.: АМФОРА (серия "Графический роман"), 2007, 290 с.

Издательство АМФОРА, видимо, полно решимости продолжить трудное и неблагодарное дело издания в России комиксов, т. е. графических романов. Трудное - потому что перевести и смакетировать графическое литературное произведение гораздо сложнее, чем обыкновенный текст, а неблагодарное - потому что к графическим романам, т. е. комиксам, отношение у читателя складывается заведомо… как минимум несерьёзное. Надо сказать, что вторая попытка АМФОРЫ привить российскому книжному рынку этот вид… хм… литературы, выглядит гораздо более убедительной. Нам раскрыли глаза на то, что такое графический роман. В отличие от "Города Грехов" написанный Аланом Муром и проиллюстрированный Дэвидом Ллойдом "V - значит вендетта" именно графический роман: здесь нет "облачков" (или "пузырей"), забавных нагромождений букв с кучей восклицательных знаков, призванных передать всевозможные звуки и звуковые эффекты, здесь обилие текста, который для понимания сюжета нужно читать, параллельно рассматривая рисунки. И вот уж совсем беда, "V - значит вендетта" нельзя листать просто так, от нечего делать, разглядывая картинки. Это действительно роман, по сравнению с которым "Город Грехов" - классический комикс, хоть ты тресни, мало чем отличающийся от детских изданий о приключениях Тома и Джерри. Это не плохо, Том и Джери-то, но это не графический роман.

Если о "Городе Грехов" можно было сказать, что за вычетом отдельных эпизодов фильм снят один к одному по комиксу, то с "V - значит вендетта" дело обстоит сложнее. Само собой, "отдельные эпизоды", т. е. эпизоды, незначительно и беспоследственно отличающиеся от оригинала, присутствуют в фильме Джеймса МакТейги. К ним, например, можно отнести те детали, что главная героиня Иви (Evey) не предстаёт впервые перед зрителями малолетней дурочкой, как в книжке, а также то, что диктатор из романа совершенно не похож на постаревшего Гитлера, как это выведено в фильме. Такого хватает. Но это мелочи. Есть расхождения и покрупнее. Самым главным из них мы бы назвали то, что если фильм заканчивается пафосом демократии и единства народа, который только и можно увидеть в сцене, когда на место погибшего террориста V приходят сотни и тысячи простых граждан в масках и накидках, аналогичных его костюму, то в романе финал строится на бесконечно далёком от народа факторе преемственности: народ так и остаётся простым народом, которым посредством силы можно манипулировать как угодно, а на место V (точнее, того, кто скрывался под маской Гая Фокса) встаёт им же подготовленная психологически и натренированная физически Иви (здесь можно проследить некую игру слов: Иви заменяет Ви). Та в свою очередь, судя по её последним репликам на страницах романа, тоже вознамерилась готовить себе преемника - молодого полицейского Доминика, бывшего помощника инспектора Финча, вычислившего V.

К глобальным расхождениям общего характера можно отнести то обстоятельство, что если в романе прописаны характеры всех более или менее значимых персонажей, даже т. н. "отрицательных" (хотя отрицательные в романе почти все), раскрыты их внутренние миры со всеми страстями, страхами, надеждами и т. д. (это-то обстоятельство и позволяет назвать "V - значит вендетта" почти что полноценным романом), то в фильм практически полностью сосредоточен на V и Иви. Само собой, фон для разворачивающихся действий в книге показан куда глубже, в частности, мировая катастрофа развёрнута на страницах комикса детальнее и, наверное, ужаснее.

Книжная версия "V - значит вендетта" позволит нам более детально рассмотреть и притаившиеся в этой антиутопии идеи. А они здесь есть - словно в произведении писателя, без лишней шумихи являющегося членом какого-нибудь эзотерического ордена. Начнём, конечно, с очевидного. На стр. 68 при цитировании сказки (V вообще любитель и мастер цитирования что называется "в тему") британской писательницы Энид Блайтон (1897-1968) "Волшебное дерево прощания" впервые упоминается "страна Делай-как-пожелаешь". Потом она систематически всплывает в разговорах, монологах и мыслях главных героев (стр. 91, 99). Сомнительно, конечно, что писательница детских детективов была знакома с философией Алистера Кроули (хотя, чем чёрт не шутит), скорее всего "Делай, что хочешь" оказалось в её книге из "Гаргантюа и Пантагрюэля" Рабле.

И уж совсем другое дело "V. V. V. V. V. V." - надпись на арке в большом зале Галереи Теней, обиталища V. "Vi veri veni versum vivus vici" - "Силой истины я ещё при жизни завоевал вселенную" (стр. 43), - расшифровывает он её по требованию Иви, поясняя ей потом, что эта фраза принадлежит "немецкому господину по имени Иоганн Фауст" (стр. 44). Действительно, по официальной легенде она приписывается английскому драматургу Кристоферу Марло (1564-1593), якобы она звучит в трагедии "Доктор Фауст" (1589 или 1593) и более точно пишется "Vi veri ueniversum vivus vici", (т. е. "V. V. U. V. V.", что тождественно "V. V. V. V. V."). Однако, как утверждается сведущими людьми, ни в одном из произведений Марло её так и не нашли. Но нам более важно то, что V. V. V. V. V. - инициатическое имя Алистера Кроули (не будем в данном случае осложнять толкование этого титула). Это, конечно, не факт из глубин эзотерики, но о V. V. V. V. V. знает всё же меньше людей, чем о "делай, что хочешь", уже близкого к полной вульгаризации. Кстати, Алану Муру можно поставить в заслугу и то, что он довольно доходчиво толкует, чем профаническое "делай, что хочешь" отличается от подлинного телемитского "делай, что хочешь". Когда, слушая по радио сводки о вспыхнувших в стране массовых беспорядках, Иви спрашивает: "Все эти беспорядки… Это и есть анархия? Это страна Делай-как-пожелаешь?", - V - а, надо упомянуть, что организовав эти массовые волнения, террорист в маске Гая Фокса провозгласил освобождённым от наблюдения гражданам, что "единственным законом для вас будет закон «Делайте, что хотите»" (стр. 187), - так вот, V отвечает Иви: "Нет, это всего лишь страна Бери-что-пожелаешь" (стр. 195). Люди не справились с навалившейся на них свободой.

В любом случае - отождествляют или нет авторы своего V с историческим V. V. V. V. V., в Кроули они больше видят не оккультиста-эзотерика, но аристократа-анархиста. Какой-то инфернальный оттенок личности V (на стр. 54 он даже изображён с рожками - немного, кстати на ЛаВея в костюме Мефистофеля похож) сводится на нет, как это ни странно, его расправой с епископом - на покрывале постели у того то ли складками образовалась, то ли действительно вышита пентаграмма (причём её можно истолковать и как перечёркнутую крест-накрест "V"), а, определённо, такие инфернальные знаки - не сатира, как в случае с рожками. Вообще, епископ - излюбленный персонаж комиксов, которому отводится самая дьявольская роль в сюжете - тот же "Город Грехов".

Также и Чарльз Мэнсон поминается в этом романе не как "кровавый убийца", но именно как бунтарь-анархист. Собственно, его имя не называется, просто во время всё того же убийства епископа V произносит слова мэнсонита Чарльза Уотсона, которыми тот объяснил светской даме Войтек Фриковски в её последние минуты, кто он такой: "Я Дьявол, и промысел мой дьявольский" (стр. 60, оригинал: "I am the devil and I am here to do the devil's work"). Изрыгнувший эти слова Текс в какой-то мере действительно был Дьяволом, вне какой бы то ни было идеологии. Тогда как V - падкий на артистические провокации анархист.

Если и приобретает V какой-то ярко выраженный инфернальный облик, то только в извращённом виде во сне-галлюцинации Иви перед её пробуждением в "тюрьме". Иви видит злодейского Панча, который запросто сносит людям головы дубиной (стр. 145), - понятное дело, что в её повреждённом сознании сатирическая маска V гипертрофировалась в гротескный лик безумного Панча. И опять же, по традиции этот легендарный персонаж английского народного театра кукол воплощает анархический бунт "низов" против феодально-буржуазных устоев. Т. е. анархизм, пускай и такой завуалированный, заправляет в книге даже в галлюцинациях.

И вообще, с политической точки зрения "V - значит вендетта" можно толковать как утопический сценарий битвы идей: анархизма и фашизма. В романе действует карикатурно вырисованная фашистская организация со странным названием "Norsefire", т. е. "Древнескандинавский огонь". Сами авторы, как это часто бывает, не объясняют, почему они дали "своим" фашистам такое имя, однако существует версия, что "Norsefire" - явное указание на британский "Национальный Фронт" ("National Front") с их аббревиатурой "NF" и пылающим факелом на логотипе. "Национальный Фронт" занимал сильные позиции в британской политической жизни начала 80-х, когда комикс "V - значит вендетта" и был создан. Иными словами Алан Мур и Дэвид Ллойд боролись с фашизмом "творческим методом". Эдакие британские постмодернистские Кукрыниксы.

Анархия в романе утверждается не только общей атмосферой и романтическими возвышенными фразами типа: "[анархия] научила меня, что правосудие бессмысленно без свободы. Она честна - не даёт обещаний и не нарушает их" (стр. 41). Показывая Иви "ладью", которая должна унести его в царство смерти, V излагает даже некое своё вúдение анархии, анархии как социальной идеологии: "У анархии два лица - созидателя и разрушителя. Разрушители низвергают империи, превращая их в кучи булыжника, а созидатели потом строят из него новый лучший мир. Когда булыжника достаточно, дальше разрушать не нужно" (стр. 222). Преодолев стадию социальных беспорядков, V с лёгкостью отбрасывает принципы анархистского разрушения: "Пусть сгинут разрушители. Им не будет места в нашем лучшем мире". Однако, разрушители отвергаются лишь как деятели, чьё время вышло, но как анархисты, работающие на торжество идеи, они не отбрасываются и не забываются: "Давайте поднимем бокалы за наших бомбистов, за этих ублюдков, нелюбимых и непрощённых" (там же).

Неравная дуэль анархиста-одиночки и фашиста-системы не оставляет читателю варианта в выборе объекта симпатий. Полагаем, даже приверженцы фашисткой идеи не смогут отрицать, что V - достойный хотя бы детского восхищения персонаж. Это однако, никак не может служить прямым свидетельством того, что анархия "лучше" фашизма. Любая идеология исчерпывает себя, когда превращается в бюрократического неповоротливого монстра. В сказках всё просто, и V не мог не победить фашистов, потому что он - воплощённая витальность, а противостоящая ему система - всего лишь проржавевший конвейер. Выражаясь на политологический манер, "Norsefire" потеряли поддержку масс, превратились в коррумпированную банду-клан, удерживающуюся у власти лишь силой привычки и инертности своих подданных. Но "не следует слишком полагаться на молчаливое большинство, Иви, потому что молчание - хрупкая вещь… Один громкий звук - и тишине конец" (стр. 193).

На такой дружественной анархистам ноте можно было бы и завершить исследование проблемы идеологии в комиксе, однако его создатели не могут нам позволить сделать этого. Их антифашистский пафос местами слишком уж бьёт фонтаном через край. Например, на стр. 116 V разводит руками на фоне портретов Гитлера, Сталина, Муссолини и ещё какого-то "диктатора" (нижняя часть его лица закрыта текстом) и произносит: "Сборище казнокрадов, мошенников, лжецов и психопатов, ответственных за длинную цепь катастрофических ошибок". Сегодня так даже тупые правозащитники не выражаются. А на стр. 212 от иллюстраций того, что якобы увидел инспектор Финч под большой дозой LSD (он ставил эксперимент с целью вычислить V, кстати, "побочный эффект" этого эксперимента - полное осознание самого себя и освобождение от всех социально-психологических пут и от собственного диктаторского контроля в том числе - произошёл в полном соответствии с учением Тимоти Лири), от этого намалёванного слащавого толерантного рая хочется… хотя бы просто отвернуться.

Кроме того, авторы уж слишком заступаются за гомосексуалистов. Это раздражает. Прямо уж жертвы они такие всеми гонимые. Может быть - вот ужас-то! - именно из-за этой гомосексуальной симпатии авторов романа V и стал транссексуалом. Де, и нашим, и вашим. Из-за всей этой излишней толерантной слащавости, нет-нет, да мелькнёт мысль, что создатели романа и в первую очередь Алан Мур вовсе не "продвинутые" творческие деятели, а всего лишь последовательные либералы, претендующие на связь с контркультурой. Приоткрытые в популяризаторском виде телемитские и анархистские ценности напрочь заслоняются толерантным пафосом и воспеванием терпимости. Толстая книжка с картинками, которая могла бы быть замаскированным рассадником вполне понятных духовно-бунтарских идей, стала банальной нравоучительной сказкой. В общем-то, вдохновлять (особенно детей) могут и Бэтмен, и Супермен, и кто-то там ещё, так что вполне можно представить, что V станет источником вдохновения для юных романтически настроенных антифа. Но вряд ли в своей "борьбе" они пойдут дальше той отважной очкастой девочки (стр. 188-189). /Ник Фоменков/ К содержанию

"Массовая культура: современные западные исследования"
Под редакцией В. В. Зверевой
М.: ФОНД НАУЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ "ПРАГМАТИКА КУЛЬТУРЫ", 2005, 339 с.

Вот, оказывается, как уже взялись за массовую культуру! Теорию хаоса в помощь призвали! Она, родная, задействована в первой же статье сборника - "Реальность как предмет переговоров: хаотические аттракторы нашего понимания" Дэвида Уиллока. В своём специализированном исследовании массовой культуры (главным образом - кинематографа, в свою очередь из него он сосредотачивается на лентах Оливера Стоуна) автор ловко переплетает постмодернистское понятие симулякра (сконструированной реальности) и синергетическое явление аттрактор (пункт возможного состояния), доказывая могущественность продуктов массовой культуры в плане воздействия на человека и его образ жизни. "Знаем ли мы, живущие в постмодернистском обществе, в чём отличие между тем, что реально и тем, что вымышлено?" (стр. 25) - задаётся вопросом Уиллок. И ему, надо заметить, не составляет особого труда доказать, что "кинематограф (как и компьютер) так репозиционировал наш дискурс, что изменилась наша концепция реальности" (там же). По правде говоря, Америки автор не открывает. Фактически он даже не произносит ничего нового. Ценность текста Уиллока заключается исключительно в оперировании терминами теории хаоса - какое впечатление это производит!

Следующая работа - "Зоопарки, искусственные влажные леса и имитация: миры в бутылке" Кена Сейнса - продолжает тему подмена реальности, затронутую Уиллоком, однако, уже не на уровне идей: фальшивая реальность у Сейнса материализована. Речь идёт о последних достижениях в деле выставления на всеобщее обозрение экзотической флоры и фауны - современных садах и зоопарках, максимально точно имитирующих природные условия далёких от Европы регионов планеты. По автору эти материальные фальшивки странным образом способствуют торжеству идеи: "Если даже влажные леса [наиболее популярный объект имитаций] исчезнут, то мы сохраним их материальный образ. Мы стремимся сберечь идею - внешность - но не саму вещь" (стр. 46). Сейнс, однако, упускает из виду, что воплощением идеи является именно вещь, но не имитация вещи, т. о., посредством искусственных влажных лесов человечество вовсе не спасает саму их идею. Вообще, очень грустный очерк в плохо скрытых апокалиптических тонах. Но не для нашей страны - у нас чуда синтетических джунглей пока нет.

Текст Луизы Саффхил "Подростки - зрители мыльных опер" интересен только небольшой долей оптимизма, который он способен внушить: оказывается, то, что подобного рода кинофильмы оторваны от реальности, осознаёт гораздо больше людей, нежели "ведётся" на них. Из этой работы мы приведём лишь цитату просветительного характера: "«Мыльные оперы» получили своё название из-за рекламодателей, купивших эфир для своих коммерческих передач, идущих до и после программы. В частности компания «Проктор энд Гэмбл», ориентируясь на женскую аудиторию, выступала не только в качестве рекламодателя, но и в качестве спонсора радиотрансляций - по имени производителя мыльного порошка стал называться целый жанр" (стр. 63). Если кому-нибудь взбредёт в голову сочинить обвинительный приговор массовой культуре, то эту справку можно использовать в качестве косвенного (но весьма весомого) доказательства виновности.

"«Реальное телевидение» и политика социального контроля" Лоры Гриндстафф представляет собой исследование популярности т. н. "трэш-телевидения" - т. е. телепрограмм, строящихся на использовании любительских съёмок не самых, скажем так, удачных моментов жизни человека. Суть этого феномена, ставшего особенно популярным в последнее время (в том числе и в нашей стране), крайне проста: "«Трэш-телевидение» играет на наших вуайеристских желаниях, равно как и на нашем новейшем основном инстинкте: стремлении появиться на телевидении" (стр. 78). Гриндстафф ухитряется найти у трэш-телевидения даже некоторые плюсы, в целом же её мысль сводится к следующей банальности, которую без труда можно распространить на любое явление массовой культуры: трэш-телевидение есть, и никуда от этого не деться. Этот очерк показался нам одновременно интересным и пустым, и, не в силах разрешить этот парадокс, мы пришли к выводу, что он представляется интересным исключительно… ну, да - из-за "наших вуайеристских желаний".

Итак, это был первый раздел книги - "Реальность и симуляции". Второй раздел объединяет работы по теме "Потребление: конструкция желания". Первый очерк из него - "Модели и постмодернистское потребительское общество" Джулии Чен - повествует об очевидной роли моделей (т. е. красивых девушек с обложек глянцевых журналов) в обществе потребления: "Заставить завидовать - это единственный способ подбодрить" (стр. 93). Здесь тоже излагаются донельзя очевидные вещи, и по большому счёту этот текст интересен только покушением на анализ психологии самих моделей, становящихся объектом постоянных завистливых взглядов. Ах, посочувствовать им, что ли…

Текст Кэтрин Падмор "Выразительная плоть: косметическая хирургия, физиогномика и стирание визуальных различий" по сравнению с предыдущими работами можно назвать и узкоспециализированным. Тем не менее, несмотря на его фокусирование на проблеме блефаропластики (косметические операции на глазах) среди азиатских женщин, по различным причинам стремящихся придать своей внешности "западный облик", читать этот очерк интересно. И потом, его можно непосредственно приложить к проблеме глобализации (а, надо заметить, что обсуждаемые во всех статьях сборника вопросы так или иначе сводятся к ней) или, скажем, "жёлтой опасности" - кому как выгоднее. В любом случае это подойдёт под резюме автора: "Когда символическая логика применяется по отношению к плоти, плоть становится текстом, который прочитывается при помощи определённой стратегии" (стр. 107).

Следующее исследование Мэри К. Гили и Мэри Волфинбаргер "Электронная коммерция и торговый центр: сравнительный анализ опыта покупателей" тоже является узконаправленным, но в отличие от предыдущего читать его будет интересно (и полезно) лишь маркетологам и коммерсантам, специализирующимся на торговле через интернет - настолько он переполнен статистикой и профессиональной терминологией. Из этой работы мы можем привести лишь фразу одного из опрошенных о преимуществах интернет-шопинга перед обычным: "Я люблю общаться с людьми, но не так часто, как им того хочется" (стр. 123). Хоть производство футболок с такой надписью налаживай.

Третий раздел "Культура массовых коммуникаций" можно было бы охарактеризовать как наиболее плотно занимающийся проблемой глобализации. И первый текст из него за авторством Джона Ури "Взгляд туриста и глобализация" говорит в пользу этого утверждения. Это до чего дело дошло: говоря о современных туристах, нужно уже уточнять, когда речь идёт о "телесном перемещении индивида" (стр. 139), а когда о "виртуальном путешествии" (стр. 136), настолько глобализация при поддержке компьютеризации размыла границы не только между странами, но и между реальностью и виртуальностью. "Культуры стали настолько мобильными, что современные горожане (не только американцы!) не ставят под сомнение своё право проникать в другие места и иные культуры" (стр. 145), - вот почему голос в защиту своего суверенитета на Западе сегодня расценивается не иначе как "голосом Средневековья". Этот очерк на многое откроет вам глаза, даже если вы и без того заядлый путешественник.

Расценить "Культуру массовых коммуникаций" как наиболее "глобализированный" раздел сборника мешает вторая статья из него - "Футбол и средства информации в Великобритании как объект культурных исследований" Ричарда Джулианотти. На наш взгляд этот вне всяких сомнений самый интересный текст в книге стоило разместить в последнем, пятом разделе - "Контркультура: сопротивление и конформизм". Как-никак, львиная доля текста Джулианотти посвящена футбольным фанатам - истории и современности их движения. Здесь всё расписано - и из каких социальных слоёв происходят футбольные хулиганы, и причины политизации футбола, и различие между английскими и фанатами из других частей Великобритании и т. д., и т. п. (Причём сам Джулианотти несмотря на своё явно итальянское происхождение является шотландским фанатом!) Касательно сегодняшнего положения вещей автор отмечает, что футбольное фанатство "уже не ассоциируется в такой степени с футбольным хулиганством" (стр. 160). По аналогии с термином "пост-туристы", которым определяется особая группа современных туристов, выходцев из среднего класса, Джулианотти вводит термин "пост-фанаты" (стр. 162). Пост-фанаты, в отличие от хулиганов, происходят не "из социальных групп низшего рабочего класса" (стр. 155), но из вполне обеспеченных семей среднего класса. Новые "фанаты" чужды расисткой идеологии, "они, как правило, занимают левоцентристскую или либеральную позицию" (стр. 165). Чем же занимаются пост-фанаты, если они не мутузят друг друга и не бегают от полиции? О, они издают фэнзины! Здесь лично для нас и заканчивается интересное: по своему духу, манере исполнения, способу общения с единомышленниками и противниками футбольные фэнзины ничем не отличаются от фэнзинов, издаваемых представителями других типов субкультуры. Разве что тиражи впечатляют: упоминается цифра в 40000 копий (!) - естественно, при таком подходе "фэнство" самиздата заключается исключительно в противостоянии мэйнстриму.

Чтение "Массовой культуры" немыслимо без знакомства с интернетом - что это такое и для чего он нужен. Потому что современная массовая культура, как это должно быть понятно, уже невозможна без сети. Посвящённый непосредственно интернету четвёртый раздел "Идентичность в интернете", в котором содержатся две статьи: "Формирование образа в киберпространстве: online-ожидания и offline-реальность в «текстовых» виртуальных сообществах" Давида Якобсона и "Идентичность и кибернетическое тело" Элизабет Рейд, читать пожалуй что и скучно, потому что в них, опять же, содержится изложение и без того очевидных вещей, разве что теоретическое обоснование их происхождения заслуживает внимания. С другой стороны, сделав установку, что если всё то, о чём говорится в этом разделе, только начало, можно прийти к выводу, что "литературные фантазии" Уильяма Гибсона скоро станут реальностью. Четвёртый раздел следует изучить тем, кто является постояльцем форумов, чатов, гостевых и проч., и кто хочет побольше разузнать о своих виртуальных товарищах и недругах - в частности, по одному только написанию псевдонима можно немало определить.

Уже упоминавшийся раздел "Контркультура: сопротивление и конформизм" и является причиной, по которой мы клюнули на этот сборник. Он (раздел), однако, нас разочаровал. Первая работа в нём - очерк Стивена Беста и Дугласа Келлнера "Рэп, чёрный гнев и расовые разногласия" - ярче всего демонстрирует субъективность и предвзятость, которые могут возникнуть при исследовании определённой субкультурной формации, если за дело берётся её адепт: несмотря на некоторые (справедливые) критические замечания в адрес рэперов, чьи слова, так сказать, расходятся с делом - одна личность Тупака Шакура чего только стоит (но это обстоятельство настолько явное, что умолчать о нём было просто нельзя), статья выдержана в возбуждённо восторженном тоне. Если упоминавшаяся заметка о футбольных фанатах является стопроцентным исследованием, хотя её автор - тоже футбольный фанат (пост-фанат), то статью Беста и Келлнера можно, не колеблясь, назвать заказной. Впрочем, для общего образования её будет нелишним прочитать представителям других субкультур. Хотя бы с позиции "врага надо знать".

Материал Криса Гибсона и Ребекки Паган "Рейв-культура в Сиднее: картографирование молодёжных пространств в дискурсе средств массовой информации" снова узконаправленный и малоинтересный. Рэйва как такового здесь мало - в основном Сидней. Кому-то, конечно, "местные разборки" в далёком австралийском мегалополисе покажутся интересными, а то и близкими (шумиха в сиднейской прессе, поднявшаяся в октябре 1995 из-за смерти девочки-подростка от экстази на рэйв-вечеринке, в чём-то сродни нашему относительно недавнему скандалу из-за изъятия из продажи и уничтожения "кислотных" книг), но стороннему наблюдателю, знакомому с рэйв-культурой лишь мимоходом, читать всё это будет пустой тратой времени.

Заключительная статья сборника - "Контркультура и потребительское общество" Джона Десмонда, Пьера МакДонаха и Стефани О'Донохоу - является классическим образчиком той ситуации, что когда на простое по своей сути культурно-социальное явление натягивается какая-то навороченная теория, перестаёшь окончательно что-либо понимать даже в простых вещах. Нет, здесь, конечно, не всё так плохо, например, история возникновения контркультуры как таковой (имеется в виду поселение группы европейских интеллектуалов в 1917 в Италии на горе Верита близ Асконы) крайне познавательна, но вообще этот академический (квази-академический?) опус просто "душит".

В целом сборник производит впечатление на удивление ровного и согласованного, несмотря на совершенно разный подход к делу собранных в нём авторов. По общему настрою текстов хочется обратить внимание ещё на одно обстоятельство. Как отмечается в предисловии редактором, "при чтении текстов отчётливо видна политическая ангажированность, «левая» ориентация некоторых авторов сборника. Действительно, принадлежность к «левому» политико-культурному движению - неотъемлемая черта ряда влиятельных направлений в исследованиях массовой культуры" (стр. 14). Разумеется, не стоит полагать, что в сборнике творится какой-то левацкий беспредел - по большей части за левую ориентацию авторов можно выдать их само по себе критическое отношение к массовой культуре (порождённой, как известно, "капиталистическим монстром"), да негативное отношение к расизму. Левая ориентация авторов померещилась составительнице, видимо, из-за её желания увидеть эту левую ориентацию. Потому что в той или иной степени левизна всегда в моде у академических интеллигентов. В целом же сборник носит достаточно нейтральный характер. Ну, настолько, насколько либерализм может быть нейтральным.

Маргарет Балд, Алексей Евстратов, Николас Дж. Каролидес, Дон Б. Соува
"100 запрещённых книг. Цензурная история мировой литературы"
М.: УЛЬТРА.КУЛЬТУРА, 2004, 608 с.

Нас всегда волновало, как набирается сотня величайших катастроф, кровожадных убийц, роковых женщин, любовников и т. д. и т. п. - т. е. материал для книжек, в заголовке которых значится число 100 и по возможности определение "самые". Таких "Стошек" сегодня и не счесть, наверное. Так вот, сидит, наверное, составитель такого сборника, и пересчитывает: один, два, три… Это-то понятно. А что, если единиц материала не дотянет до сотни? Или, наоборот, будет перебор? Если какие-то убийцы или роковые женщины останутся за бортом - это нестрашно (хотя, кому как), то про запрещаемые в разные времена книги (именно "запрещаемые", а не "запрещённые", а ещё точнее их было бы определить просто "преследуемыми") хотелось бы знать побольше.

Это немаловажное обстоятельство, которое нужно учитывать при ознакомлении со сборником - в нём представлены далеко не все "скандальные" книги. Первое, что приходит на ум - де Сада здесь почему-то нет. "Лолита" Владимира Набокова, естественно, присутствует (как же без неё), а де Сад - нет. Странно. Никогда не поверим, что Набоков преследовался дольше и жёстче, чем де Сад. И никто не поверит. А, тем не менее, практически к каждой второй книге, упомянутой в сборнике, применяется эпитет "одна из «особенно часто» запрещаемых книг". Т. е., получается, составители отбирали всё-таки "самые-самые". Но де Сад у них получается не "самым-самым". Вот мы и недоумеваем, как набирается материал для подобного рода сборников.

Далее. В соответствии с этими отдельно взятыми индивидуумами "запрещённые" книги подразделяются на четыре категории: литература, преследовавшаяся по политическим, по религиозным, по сексуальным и по социальным мотивам. Понятное дело, что классифицировать книги по таким категориям - что вилами по воде писать. В частности, "Автобиография Бенджамена Франклина" записана составителями в книги, преследовавшиеся по социальным мотивам, но её с лёгкостью можно записать и в сексуальный раздел. И наоборот: "Цветы зла" Шарля Бодлера якобы преследовались по сексуальным мотивам, однако, не составит большого труда заклеймить их ("Цветы") как асоциальные. Бодлер в нашем разумении был всё-таки социальным бунтарём, а не предтечей сексуальных революционеров. Рассуждая таким макаром, докопаться в этом сборнике можно много до чего.

Кроме того, книга совершенно бессистемна как в хронологическом порядке, так и, что называется, в идеологическом: "Крокодил" Корнея Чуковского соседствует с "Манифестом Коммунистической партии" Карла Маркса и Фридриха Энгельса (обе преследовались по политическим мотивам). Такой подход к делу обескураживает: получается, главное не то, что написано, пускай хоть галиматья отстойная, а главное то, что эту ерунду запретили. Этот Чуковский, на наш взгляд, служит и ярчайшим свидетельством того, что сборник донельзя устарел. А если не устарел, то надо было как-то обозначить в его названии, что он почти сплошь напичкан т. н. "классикой". Ничего по-настоящему нового здесь нет. Могли бы того же Стюарта Хоума для ощущения современности включить - но его нет.

Самый же главный недостаток "Стошки" заключается в том, что она донельзя американизирована - не идеологически, а, так сказать, житейски. Т. е. к большинству "запрещённых" книг высказывается отношение американцев в самой Америке. Таких книг, которые запрещали из-за их (литературного, публицистического, идеологического и т. д.) противоборства какому-нибудь правящему режиму, здесь представлено немало, но ещё больше тех книг, которые стали "запрещёнными" только из-за того, что какому-нибудь мнящему себя шибко умным или высоко моральным американскому обывателю вдруг начало казаться, что та или иная книга оскорбляет его, или что её вредно читать его детям. Это, конечно, тоже показатель определённого качества книги, но всё же… Стуканула моча кому-то в голову - и какая-то неведомая книжка прославилась. Де Сада даже вытеснила. Сегодня, основываясь на таком принципе отбора "запрещённых" книг, можно издавать многотомные хрестоматии - "1000 запрещённых книг", например. Опять же, следует привлечь современный российский опыт - например, как "Идущие вместе" в 2002 Виктора Пелевина и Баяна Ширянова "запрещали".

Благодаря отмеченному фактору американской обывательщины можно смело сказать, что сборник не содержит ничего неожиданного или выбивающегося из колеи. Если только "Дневник Анны Франк" - никогда бы не подумали, что этот литературный памятник гуманизма (определение читать с иронической интонацией) "преследовался" из-за описаний первых менструаций и влечения (девочки) к девочкам. Впрочем, если вспомнить, что этот "исторический документ" был признан подделкой (в "Стошке" об этом, разумеется, ничего не говорится), то можно предположить, что вся эта шумиха вокруг пикантных записей в дневнике была призвана отвлечь внимание от самого главного - от шариковой ручки. Если вы понимаете, о чём речь.

Впрочем, во вводных статьях к каждому разделу и ко всей книге всё встаёт на свои места: авторы-составители - эдакие безыдейные правозащитники, нервно вздрагивающие при любом намёке на покушение на свободомыслие. "Mein Kampf" и другие идеологические работы они включили в свой сборник исключительно для видимости непредвзятости - по сути, для отвода глаз. Это легко видно по тому, что запрет "Mein Kampf" в наши дни ими практически не освящён, а какая-то хилая справка о её легко доступной (в Америке) версии (стр. 135) кажется чуть ли не издевкой. Если бы это удалось сохранить в тайне, авторы-составители "Стошки" сами бы сжигали "Mein Kampf" на гигантских кострах. Такова сущность действия идей в человеческом мире: чтобы дать дорогу в жизнь одним идеям, нужно сжечь книги чужих идей.

Джеймс Хэвок
"Мясная лавка в раю"
М.: АСТ / АСТРЕЛЬ / ТРАНЗИТКНИГА / АДАПТЕК (серия "Альтернатива"), 2004, 286 с.

У Джеймса Хэвока фамилия больше похожа на псевдоним. Уж больно она пиздатая для нормальной фамилии: havoc (англ.) - опустошение, разорение, разрушение. Может, это и есть псевдоним - неизвестно. Как неизвестно очень и очень многое об этом писателе. Например, жив ли ещё он, пьяница, наркоман и блудливый извращенец. Скорее всего нет. Как бы там ни было, фамилия у Джеймса "говорящая" и полностью оправдывает себя: официально он именуется не иначе как "английским экстремальным писателем ужаса и эротики". Официоз, впрочем, в силу своей тяги к формальности и корректности редко когда бывает точным, вот и в данном случае его не мешало бы подправить: не "экстремальный", а экстремистский, если уж на то пошло; не "ужас", а трэш-ужас ("трэш" в литературном и кинематографическом значении); и не "эротика", а порнография. Вот так.

(Не можем удержаться и не отвлечься на одно пространное замечание по затронутой теме. А именно: по мнению, поддерживаемому многими, отличие эротики и порнографии заключается в том, что первая откровенно не показывает половой акт и связанные с ним действия и позы, а лишь намекает или подразумевает их, тогда как вторая "называет всё своими именами". Частным сужением этого различия является то, что в эротике если и показывается мужской половой орган, то никогда в состоянии эрекции, в порнографии, соответственно, наоборот. Грубо говоря, если член стоит и тем более работает - это порнография, а если не стоит (либо просто не виден, либо действительно не стоит, как у античных статуй) - это эротика. Излишне напоминать, что порнография во все времена и при всех правящих режимах любых народов запрещалась, а эротика нередко даже и поощрялась. Так вот, нельзя ли увидеть в этом некий заговор против мужчин? Как иначе объяснить, что демонстрация потенции - то есть вообще говоря физической силы мужчины - запрещается, а демонстрация его импотенции приветствуется? Разумеется, это замечание не работает, когда обсуждаемый половой акт совершается в любой первертной форме. Также затронутый вопрос весьма осложняется вполне понятными эстетическими (но не этическими - это уже из области гуманизма) оценками, которые у всех разные.)

Творчество Джеймса Хэвока шокирует. Если жизнь сделала тебя прожжённым циником и нагромождение одного дикого извращения на другом не менее диком извращении не выводит тебя из равновесия ("подумаешь, порнуха, мало ли"), то тебя вводит в ступор уже сама способность (талант!) Хэвока непрерывно изрыгать эшелоны бредовых перверсий: от начала до конца, не снижая напора. Чтобы читать Хэвока, нужно мужество. Либо особый склад ума. Данное замечание, разумеется, не относится к натуральным (а не мнящим о себе такое) извращенцам. А переводчиком (Д. Борисов) при чтении так и вовсе начинаешь восхищаться - это ж какой труд человек проделал! Может, он с ума в итоге сошёл! Шутка ли - Хэвока перевести! Однако, эти дифирамбы вовсе не означают, что мы бы не нашли к чему придраться в его работе…

Один из английских издателей наградил дебютный роман (т. е. "антироман") Хэвока "Рэизм" следующей описательной характеристикой: "На одном из уровней «Рэизм» совершенно осознанно написан в стиле, отсылающем и к перечням распутных экзерсисов маркиза де Сада, занимающим целые разделы «120 дней Содома», и к лотреамоновским «Песням Мальдорора» с их мизантропическим неистовством" (стр. 12). Так или иначе эту характеристику можно распространить вообще на всё творчество Хэвока, однако, если "закос" под де Сада в его произведениях по своей степени нестабилен, да и, чего греха таить, подражать маркизу не так уж и трудно (и не интересно), то влияние Лотреамона прослеживается во всех произведениях Хэвока. Учитывая, что наследие Изидора Дюкаса гораздо ценнее творчества Донасьена-Альфонса-Франсуа де Сада (на наш субъективный взгляд - вы, разумеется, можете с нами поспорить), то мы и остановимся на лотреамоновских пассажах в творчестве Хэвока подробнее.

А Лотреамона вспоминаешь в первой же части "Рэизма" - "Мясокрючное семя" (помнится, в своё время мы ломали голову над тем, как перевести название брутально-индустриальной группы MEATHOOK SEED - проекта музыкантов из раскрученных команд NAPALM DEATH, OBITUARY и MACHINE HEAD, - и вот, пожалуйста, откуда ноги растут: "Мясокрючное семя" - одной загадкой юности меньше). Буквально на первой странице. И дальше, и дальше, и дальше. Чтобы с такой злобой выплёвывать непостижимо навороченный текст с намёком на философствование - этому только у Лотреамона можно научиться. В чём-то Хэвок как ученик даже превзошёл своего учителя. По испорченности уж точно. И если ощутимая доля армии критиков сходится на том, что творчество Дюкаса вовсе не спонтанно, т. е. никакой это не сюрреализм - уж больно осмыслено у него всё, - то усомниться в сюрреалистичности происхождения произведений Хэвока гораздо сложнее. Такое продумать и логически скомпоновать невозможно. Такое можно лишь тупо писать под диктовку триста тридцать три раза ебанутой музы. Полный беспредел. Или просто: нарко-алкогольный сюрреализм. Чем не определение стиля, а? Да, Хэвока можно называть порнографистом и извращенцем, но с такой же уверенностью его следует называть и писателем - литературного таланта у него не отнять (вообще же он был разносторонней творческой личностью - издал музыкальный альбом совместно с не менее ебанутыми музыкантами, чем он, и даже заснял одно минималистское кинцо).

Чтобы не быть голословными, мы приведём несколько цитат из "Рэизма", в которых Лотреамон виден невооружённым глазом (на извращения только не отвлекайтесь): "Ночь - скотобойня, где мои вены вскрыты в адском пламени экзорцизма. С мясного крюка пою я песнь о жизни, облетаемой тёмными метеорами, что принесены в жертву во имя уничтожения человечьей семьи" (стр. 21); "Убийство - сексуальный плащ, натянутый на плечи точно так, как барракуды пожирают конские головы, как опыляются гниющие завалы из свиных консервов" (стр. 24); "…Прямо на дубовый пьедестал, где мощно менструирующая девушка-подросток стоит на четвереньках, словно краб без панциря, и бороздит небо сосками, словно граблями" (стр. 28); "Слыхал я такие слова, что меня ненавидят многие. Я превелико горжусь вниманием сих анонимных врагов, ибо они воистину суть мои искреннейшие рабы" (стр. 54) и т. д., и т. п. Помимо всего прочего, в вывертах Хэвока налицо желание превзойти знаменитые сравнения Лотреамона, шедевральным хитом среди которых является фраза "прекрасен … как встреча на анатомическом столе зонтика и швейной машинки".

В остальных текстах Хэвока - то же самое. Лотреамон чистоганом. Даже более того, в некоторых можно обнаружить и откровенный плагиат с Дюкаса. Например, рассказ "Яйцекладбище" из цикла "Сатанокожа" рассказывает о некоем Эштоне: "Столетьями он висел на своих волосах над везувиальными ваннами" (стр. 112) - сравните с началом третьей строфы четвёртой песни "Песен Мальдорора". "Венерин глаз" кроме упоминания столь любимых Лотреамоном газовых фонарей (стр. 121) своим сюжетом (некая замогильная особь женского пола обнаруживает, что её юная дочь стала инфернальной шлюхой) отдалённо напоминает вторую строфу третьей песни. Герой "Суккубьего блюза" Краль, который, "решив, что с такими рубцами ему не добиться людской любви, он начал воображать себе общество где-то под досками пола", отсылает нас к монументальной пятой строфе первой песни Мальдорора. Вообще, по сравнению с "Рэизмом" - за счёт того, что процентное содержание де Сада было значительно снижено - "Сатанокожу" следует назвать прилежным подражанием "Песням Мальдорора".

Главное же отличие Хэвока от Лотреамона состоит не в чрезмерном увлечении половыми извращениями (это представляется вполне закономерным шагом вперёд в литературном бунте), но в том, что он вовсю и открыто глумится над Иисусом Христом - Лотреамон издевался только над Творцом, да и то, как-то по-родственному. Хэвок же кощунствует по полной программе: "…Наши безбрежные опустошения казнят деревни и дебильные полки тошнотворного скота Христа" (стр. 31); "…Вонь асафетиды, что горит на плоских блюдах, приветствуя промозглость тихим грохотом трахнутого Христа" (стр. 34); "…Все сто фригидных зим я бороздил эти моря распутства, одолеваем ленточным червём и вшами-калоедами, высасывая досуха солёное говно у аватары Иисуса" (стр. 42); "Высверлен внутренним реагентом, их свергнутый бог испражняется мёртвым наследником; то бензин хаотичного змея-Христа, затопляющий вены мясной хирургии" (стр. 49); "…Прокажённые падшие херувимы слетаются в стаи, чтоб воскресить жопорождённого Мессию" (стр. 52). Это всё цитаты из "Рэизма". В других произведениях Хэвока выпады против Христа тоже присутствуют (особенно в "Белом Черепе"), но уже не в такой забубенной степени.

Дело в том, что некоторые пассажи Хэвока заставляют заподозрить, что он был знаком с герметическими науками и не чужд оккультного знания. Естественно, всё это приобретает у него более чем извращённый вид. Тем не менее: "Жиль де Рэ экзаменует пробный камень, извлечённый из его слепой кишки, жемчужину столетней выдержки. Сие дитя содома - редкий самородок, отдающийся во власть самой прекрасной из алхимий. Как отец, вынимающий странные яйца из позорного стула его сыновей, содрогаясь в лучах анемичной любви, копромаг превращает презренное вещество из его разрозненного кишечника в ярко сверкающую броню, подходящую лунным богиням. Вся субстанция ярко освещена, бесценность навоза становится очевидной даже взгляду священника" (стр. 41); "Металлы, взращенные в земляном животе, вопят, когда их минируют; алхимик осеменяет их красным порохом львов во время травм хирургических сумасшествий" (стр. 43); "Мир есть яйцо жар-птицы, висящее в вервиях потайных адюльтеров, в нём царит мука, как первый признак превращения в паука" (стр. 48); "Объевшись опиума и серебра, рубинов и эмбрионов, свинцового мёда и женского кала, золотых звёздных фруктов и смол аконита и спорыньи, застойных губ девочек-куртизанок, клубники и жира гадюк, сатанинского масла и взбитых жоп нищих; пресытившись этой и тысячью прочих страниц запретного некроксикона [Некрономикона?], я жажду владеть сокровищем почернее - Ебливым граалем" (стр. 55); "Князья тьмы в ледяных мавзолеях, встав из тысячелетнего сна, умирают, как жертвы капризов карты Таро в виде кольчатого червя; судьба стала лишь случайным бросаньем фабричных труб" (стр. 59); "Визгливые губы твердят о папирусах и плюмажах, о скрипящих скрижалях, о свихнувшихся секс-контрактах, что воинственные планеты считают удачными, о синдроме хлыстов, только я, мародёр, остаюсь не растроган её генитальной риторикой" (стр. 63); "Сердцевина сего некрополиса - клетка, где восседает на троне сам Жиль де Рэ, запрещённый монарх, держащий в клешнях астролябию и кадуцей остеклененной памяти" (стр. 68); "Рассеки третий глаз, дай свободу весне микрокосмов, каждый из коих кричит о чертах трансмутации, лужах психической протоплазмы" (стр. 68).

Всё это алхимическое бесчинство, конечно, может быть не более, чем извращённым совпадением, но, во-первых, этих "совпадений" слишком много, а во-вторых, в узких кругах радикальных алхимиков-маргиналов известны методики работы с человеческими выделениями (см. например, работу Кадмона "Коричневая магия" в сборнике "Культура времён Апокалипсиса"). Собственно, в первой из приведённых спермо-фекально-алхимических цитат Жиль де Рэ и именуется "копромагом". Как бы там ни было, упомянутые нами возможные претензии к переводчику относятся именно к области замазанного дерьмом эзотеризма: из-за незнакомства, в котором мы его и подозреваем, с предметом (хотя бы с нормальной алхимией) эта тема наверняка породила не одну оплошность в переводе.

Следующее после "Рэизма" произведение "Сатанокожа (Фотоснимки из ада)" состоит из двадцати коротких рассказов. Надо заметить, что по сравнению с антироманом они гораздо более внятные, во всяком случае, в них есть видимость сюжета. Однако, большинство сюжетных линий, как мы уже намекнули выше, являются эдакими постмодернистскими переработками песен Мальдорора. За одним исключением: второй рассказ из этого цикла называется "Хэвок", т. е. по уму он должен в том или ином виде рассказывать об авторе. Однако, злобная ирония этой квазиавтобиографичности заключается в том, что Хэвок - какая-то тварь женского пола.

Последняя часть "Сатанокожи" - "Бабочка третьего глаза" - снова комикс за авторством Майка Филбина. Своей извращённостью эта часть с лихвой компенсирует низкий (относительно "Рэизма") уровень десадовщины во всём цикле. Как утверждается во вступлении, "Вещь эта представляет собой настоящий оккультный гимн анальному сексу, исходящий из следующего постулата: «Анус есть точное зеркало для души»" (стр. 17). Карий глаз - зеркало души. Какая утончённая игра слов… Нет, мы просто стебёмся. Конечно, это снова провокационный бред. Бредовость этого опуса усугубляется ещё и тем, что он был создан специально для антологии "Звёздная мудрость" ("Starry wisdom"). Вышедшая в 1994 в издательстве CREATION PRESS (в нём Хэвок только и печатался), она, должно быть, является самым странным (мягко выражаясь) выказыванием почтения Лавкрафту, которое когда-либо издавалось. Ладно, казалось бы, Хэвок в него вошёл - у него помимо извращений ужасы, какие-никакие, но всё же есть. Демоны, монстры, твари всякие. Потянет. А вот с Уильямом Берроузом (в сборник вошёл его рассказ "Ветер умирает. Ты умираешь. Мы умираем") дело посложнее будет. Лавкрафт и Берроуз… Ну, не знаем… Может, мы чего-то недопонимаем… Алан Мур ("Внутренний двор") после него в посвящённом Лавкрафту сборнике смотрится своим в доску… Определённо, "Звёздная мудрость" - не подарок для ортодокса-лавкрафтианца.

Коротенький "Рыжемир" - это вообще чёрт знает что. Из предисловия следует, что Хэвок написал его в период злостного увлечения экстази и крэком с целью якобы "искупить все богохульства «Рэизма» и «Сатанокожи»" (стр. 8). Вот-вот, что-то вроде "Стихотворений" Лотреамона, в которых тот тоже вроде как каялся. По сравнению с двумя предыдущими произведениями приключения Рыжерожа можно действительно классифицировать "детской книжкой". В крайнем случае "Алисой в Стране Чудес" для извращенцев средней и малой степени. По нам так уж лучше этого "Рыжемира" не было бы и вовсе. Чушь собачья. Прикол впавшего в детство засранца.

Отмеченный выше роман "Белый Череп (Книга Миссьона)" больше всех похож на литературное произведение. Внатуре. Хэвок словно решил сделать римейк "Одиссеи капитана Блада", не забывая своих любимых де Сада и Лотреамона. Да, "Белый Череп" - книжка про пиратов. Они куда-то плывут, попутно убивая и насилуя кого ни попадя, а заодно и друг друга. И хотя куда они плывут понять никак нельзя, серьёзность "Белого Черепа" от этого не меркнет. Постепенно читать его становится даже и интересно. Литература как таковая иногда настолько воцаряется в этом произведении, что мат и извращения начинают казаться - вот ужас-то! - как бы и не к месту.

В заключение предлагаем фразы Хэвока, претендующие на крылатость. Или причастность к собранию мудрых афоризмов. "Рэизм": "Вагины - это могилы из меха" (стр. 21); "Единственная подлинная вера - в убийстве маленьких детей, что иначе бы выросли они, превратившись в священнослужителей, узников, матерей и мужей, лжецов, цензоров и нелепые трупы" (стр. 24); "Крики дикий зверей бесконечно выразительнее нелепой болтовни человека, недоумка, вечно выспрашивающего мгновение" (стр. 35). "Сатанокожа": "Только в оргазме люди могут достичь того состояния невинности и безмыслия, в котором живут в лесу звери" (стр. 151); "Как это банально - убить или изнасиловать какого-то незнакомца: всё равно, что дрочить неженатой рукой" (стр. 165); "Луна командует потоками творенья. Но тело женщины командует не меньше" (стр. 170); "Кому нужен король без его королевы?" (стр. 175). И "Эфемеры": "Наркомания - острая форма тоски по дому" (стр. 277). /Para Bellum/ К содержанию

Кэрол У. Пэрриш-Харра
"Смерть и умирание. Новый взгляд на проблему"
М.: ИНСТИТУТ ОБЩЕГУМАНИТАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ, 2003, 224 с.

Сама же автор скромно (о, разумеется!) претендует на то, что изобразила некое подобие современной "цивилизационной" Книги Мёртвых: "«Смерть и умирание» рассматривает три вопроса: как вести себя с умирающим, как понять происходящий процесс (ступени) и подготовиться к собственной смерти" (стр. 10), - именно об этом повествует и Тибетская Книга Мёртвых, и Египетская Книга Мёртвых. Пэрриш-Харра хорошо знакома с ними, но находит, что "они сложны для чтения и принесут мало пользы без эзотерического понимания" (стр. 177), - поэтому-то и возникла необходимость в эдакой Популярной Книге Мёртвых. В итоге автор, как и следовало ожидать, и близко не подошла к этим фундаментальным манускриптам. Не потому, что умом не вышла, а главным образом потому, что смерть она воспринимает исключительно в психологическом и материалистическом контекстах, несмотря на то, что обожает говорить о каких-то "ангельских существах" (стр. 29).

Не факт, что сама автор действительно верит в "ангелов" и реинкарнацию, хотя и бредит ими постоянно. Потому что материалистам это и не нужно вовсе - верить-то. А Пэрриш-Харра - настоящий материалист. И нередко пробалтывается об этом: "Поскольку эволюция западного мира пришлась на материалистическую эру, и подобные явления [реинкарнация] не могут быть проверены в научной лаборатории, то духовной, нематериальной теории оставалось здесь места всё меньше и меньше. Христианская религия, следуя веянию времени, в результате отбросила эту идею" (стр. 32). Вот как всё просто, оказывается! Или: "Многие древние традиции, связанные с жертвоприношениями, посещениями храмов, ритуалами и символами, кажутся сегодня нелепыми" (стр. 172). Может ли такое сказать верующий человек?

Когда пишут, что "автор этой книги имеет образование в области эзотерики и экстрасенсорики" (стр. 7), уже нужно насторожиться. Уже нужно усомниться в её искренности относительно веры. Эзотерика - не та область, в которой можно получить "образование". Что это вообще такое - "образование в области эзотерики"? Но на обывателей этот термин впечатление производит, особенно, если его можно подтвердить висящим над рабочим столом в рамочке соответствующим дипломом, потому он активно и используется т. н. "неооккультистами". Однако, "образование" - это ещё не всё. Как и всякая впечатлительная женщина, мнящая себя творческой личностью, Пэрриш-Харра, разумеется, имеет свой "собственный опыт предсмертного состояния" (стр. 17). Этот "опыт" ей просто по статусу положен. Ему она посвящает целую главу своей книги, и, как вы уже, наверное, догадались, это самая сомнительная часть "Смерти и умирания". Мы уже говорили, автор - материалист. Пускай она ангелов видела и даже имела с ними беседу (стр. 131), мы не откажемся от своего мнения.

Грубо говоря, "школа" Пэрриш-Харры (она претендует именно на свою школу) - это неотеософия с засильем гуманистического пафоса, разбавленного, как это ни парадоксально, технофилией. Такая система - типичное порождение и проявление квазимистического течения "new age", самой "радикальной" формой которого является учение ЛаВея. У Пэрриш-Харры, кстати, есть по крайней мере один ярко выраженный элемент, общий с ЛаВеем - это культивация (естественно, в гораздо меньшей степени, нежели у американского неосатаниста) принципа "Здесь и сейчас" (стр. 92). Помимо утверждения неохристианства и пропаганды могущества науки о причастности автора к "new age" говорит и её увлечение философией Николая Рериха, благодаря чему она, кстати, и побывала в России (стр. 9). В книге можно распознать и другие признаки "new age": спиритический мистицизм (стр. 21), гипноз (стр. 33), Ричард Бах (стр. 57), Кришна (стр. 68) и т. д.

Львиная же доля текста "Смерти и умирания" представляет из себя, как это уже должно быть понятно из наших брюзжаний, элементарный психологический инструктаж. Причём, прежде чем начать собственно инструктировать людей, в чьей жизни в том или ином виде появилась смерть, Пэрриш-Харра производит на них замаскированную психологическую атаку - такое сектанты-демагоги с кафедр читают (например, стр. 22). И баптистскую брошюрку "Смерть и умирание" напоминает частенько, а множество орфографических ошибок в книге лишь способствует её восприятию как сектантской литературы. Только сектанты утешают через формирование у утешаемого определённых взглядов, - а Пэрриш-Харра настаивает именно на этом методе (стр. 37).

Нагляднее всего негативность означенного психологического инструктажа проявляется в том, что тема смерти в книге часто перебегает на тему развода - де, по получаемому стрессу это почти что тождественные жизненные ситуации. Развод, увольнение с работы - это т. н. "малая смерть" (стр. 11). Может быть, для кого-то это и так. Но такими "пустяками" вся трансцендентность смерти незаметно сводится на нет. И о какой вере можно говорить, если смерть так запросто приравнивается крушению брака? Вот ещё такого рода "пустяк": "Ангелы смерти выступают в роли повивальных бабок" (стр. 30). Да-да, такими понятными для современного человека сравнениями и убивается эзотеризм.

При всём при этом нельзя не признать, что описываемая техника психологической поддержки самого умирающего и его близких представляется действенной. Но ещё бы психологии за всю свою историю не сварганить такой методики! Обманывать-то по крайней мере она должна была научиться. Читаешь такие страницы психологической поддержки и думаешь: да, наверное, это всё действует, и чёрт с ней, пускай она, дура-теософка, помогает людям в том, в чём немногие могут помочь. О, мы вовсе не добры к людям, как это может показаться из предыдущей фразы. Просто смерть - она за пределами всего, даже мизантропии. На смерть "ближнего" своего, если ты человек взрослый, рука не поднимется.

Так вот, читаешь, читаешь, вроде даже как проникаешься, а потом просто рисуешь себе в голове того, к кому Пэрриш-Харра обращается в своей книге. Это, должно быть, если не состоятельный, то по крайней мере твёрдо стоящий на ногах представитель среднего класса, которому, наверное, и делать-то нечего, кроме как на склоне лет терзаться проблемой своей смерти. И других терзать. Мы не спорим. Эта книга, может, и хороша для умирающих. Но умирающих в сытой Америке. А ты пойди-ка погрузи какую-нибудь умирающую одинокую старушку в отечественной коммуналке всеми своими ласковыми премудростями. Она просто не поймёт ничего. Будет смотреть на тебя далёким взглядом, словно чего-то ожидая. Может, кивать будет. А сама себе на уме будет. Где-то там, далеко, не с тобой. Да в самой Америке неимущих тоже хватает - и им эта книга, что мёртвым припарки, простите за плоский каламбур. Господи, какие ангелы! Какая реинкарнация! Какой Кришна! Нет уж, если это и новоявленная Книга Мёртвых, то не для всех "мёртвых", а лишь для "избранных", с радостью принявших все либеральные ценности и верно служащих им. Это утверждение смахивает на левацкую пропаганду, но только из-за того, что мы указываем на явное отрицание гуманистического принципа "в смерти все равны". Люди не равны, даже - тем более? - в смерти.

В наиболее специализированной по профессии автора - а она размыто определяет её как "духовный наставник" (стр. 16), "консультант" (стр. 17) - главе "Какие техники сегодня наиболее эффективны", Пэрриш-Харра горячо отстаивает идею становящихся в Америке всё более популярными хосписов (стр. 182-186). Официально эти заведения предполагают "помочь пациенту до наступления смерти находиться в домашних условиях, в окружении любимых ему людей и привычной обстановки" (стр. 183). Хосписы - это что-то вроде больниц, в которых созданы условия, максимально близкие к домашним. Тот самый "триумф медикализации", о котором говорил Филипп Арьес в своей книге. Удовольствие это, опять же, не из дешёвых. Называя вещи своими именами, благодаря хосписам - не более, не менее - служение смерти ставится на широкую ногу. А с философской точки зрения хосписы - своего рода экстремум и предел гуманистической концепции: общество, уверенное, что работает на благо человека, не отстаёт от него даже в самый интимный момент его жизни. А тот и рад - просто потому, что уже не в силах понять, где он существует как личность, а где - как тот самый человек. Да и семья при этом остаётся "как бы" рядом, снимая с себя при этом все проблемы и неудобства. Очень гуманно, ничего не скажешь.

Георгий Оперской
"Неприрождённые убийцы. Расследование преступлений самой громкой скин-банды России"
СПб.: АМФОРА (серия "Стогoff project"), 2007, 297 с.

Зато у Оперского есть то, чего не было у Нестерова: стукач на стукаче. А если скин и не стукач, то тогда из категории "поматросил - и бросил". Даже если автор и преувеличивает действительное положение дел (а это как пить дать), общую тенденцию взаимоотношений в скиновской субкультуре он отмечает верно. В смысле: идейных среди них практически нет. Есть пара-тройка лидеров, настоящих фанатиков - на них-то всё и держится. А остальные - мусор (не в блатном смысле). "Неприрождённые убийцы" наглядно показывают, что прирождённых убийц действительно очень, очень и очень мало.

Книга, хоть и написана лёгким разговорным языком, почти что "свойским", носит явный отпечаток "цивильной идеологии". Т. е., как это следует из функции "цивильности", действительное положение дел здесь основательно искажается в угоду царствующим в обществе нравам и социальным установкам. Разумеется, громогласного осуждения скинов здесь нет (и тем более, спешим заверить, их оправдания). Просто повествование выдержано в таком усталом и раздражительном тоне - мол, из-за каких-то долбоёбов серьёзные люди должны страдать геморроем, - что полноценной идеологией скиновская тематика и не воспринимается. Плюс ещё автор постоянно достаёт своими "тощими бритоголовыми", понатыканными на каждой второй странице. Это, конечно, тоже не оскорбление, но как после этого скинов воспринимать серьёзно? Впрочем, о чём это мы, сами же только сказали, что серьёзных людей среди них, считай, и нет. Но всё равно раздражает, тем более, что ребята-то нормальные - фотографий в книге навалом.

Некоторые бойцы, конечно, сами картину портят (несмотря на всё выше сказанное, портреты действующих лиц представляются нам достаточно точными). Вот хотя бы Дмитрий "Шульц" Бобров, судебное дело по банде "Шульц-88" которого "стало первым в стране, где обвинение было сформулировано по статье за организацию экстремистского сообщества" (стр. 98). Ну какой же это "Лидер с большой буквы"? И товарищей своих не уважает (стр. 80, 140), и с девушкой своей некрасиво поступает (стр. 104), и проч., и проч. Самое скверное, конечно, то, что "этот засранец сам никогда в драках не участвовал" (стр. 94). То ли дело Квас из книги Нестерова! А! Но деятели, подобные Шульцу, которые больше любят не идею, а себя в этой идее, найдутся в любой идеологии. Это "человеческое, слишком человеческое", и никуда от этого не деться.

Да и мелочи это. Другое дело - желание автора отождествить борьбу с Системой и ненависть: "Эти парни [Лёша СВР и Дима Кислый] исповедовали очень жёсткий национализм. Вернее, их взгляды даже национализмом назвать нельзя. Это была какая-то тотальная ненависть, которая в результате сожгла им мозг. Чем занимаются обычные скинхеды? Мочат чёрных и бегают от ментов. Кислому и СВР это было уже неинтересно. Они пошли куда дальше. Эти парни считали, что чёрные (хоть негры, хоть хачи) - это не причина, а следствие. Дело вообще не в них! Дело в Системе. До тех пор, пока мы живём под властью оккупационного режима, ничего не изменится. Бороться надо не за чистоту улиц, а за изменение политической ситуации в стране" (стр. 140). Ловкая пропагандистская фишка: мочить хачей - это вроде как нормально, а если кто-то вдруг включает мозги - это уже патология. Хулиган - он какой никакой, но всё же человек, а боец против Системы - он, считай, нелюдь. Оперской не один раз пропихивает эту мыслишку: примерно такой же пассаж о Системе снова встречается страниц через сто (стр. 236), а потом - та же песня про ненависть: "…Эти двое [Лёша СВР и Дима Кислый] были какие-то совсем другие… на остальных не похожие. Особенно это относится к Кислому. Я [«оперативник 18-го отдела УБОП»] не знаю, каким этот парень был в самом начале. Но когда с ним познакомился я, концентрированная ненависть ко всему вокруг из него просто сочилась. Даже самые упёртые всегда что-то любят: может, чёрных они и бьют, ну так хотя бы белых защищают. А Кислый умел только ненавидеть. Я читал его дневник. Там через строчку - убей того, убей сего, убей мента, убей ребёнка мента… ненавижу весь мир, ненавижу людей… Причём это не просто слова. Он вовсе не был тинейджером, начитавшимся неправильных книжек. Что-то не то у него внутри творилось" (стр. 243). Мы не спорим, Ненависть и Борьба с Системой - понятия неразрывные для любой идеологии, от этого никуда не деться, у того же Захара Прилепина в "Саньке" главный герой ходит с "выражением забубенной озлобленности" на лице, это притом, что леваки считаются "человечнее" нациков. Но вот чтобы так тупо уравнивать - это, извините, самая что ни на есть "системная штучка".

Наверное, самое время подобно Чацкому воскликнуть "А судьи кто?" Т. е., кто "информационные спонсоры" автора, штампующие такие выводы? Оперской постоянно оперирует двумя источниками: "Рассказывает оперативник 18-го («экстремистского») отдела УБОП" и "Рассказывает сотрудник одного из антиэкстремистских подразделений, просивший не называть его фамилии". Мутное дело! Этот "оперативник 18-го отдела" вообще-то тоже не называет своей фамилии. А "экстремистский" (18-й) отдел УБОП вообще-то тоже по умолчанию является "антиэкстремистским подразделением", благо, "подразделением чего" и не указано. Вот и думай: может, это и вовсе один человек. Может, два. Или три-четыре-пять-и т. д. Всё, что хочешь, можно укрыть под этими двумя определениями.

Не собираемся обсуждать правдивость упомянутых сплетен - может, и вправду Стогов, может, и вправду купил. Неважно. Важно то, что автор, кем бы он ни был, все эти ментовские "разговоры по душам" придумал сам, пускай и основываясь на купленной информации. Разумеется, у нас нет доказательств, но нас очень смущают эти систематические намёки "оперативника" и "сотрудника" на то, что менты (не они сами, а другие) за деньги что хочешь сделают: хочешь - плёнку оперативной съёмки продадут (стр. 84), хочешь - уголовное дело "потеряют" (стр. 137) и т. д. Автор книги, кто бы он ни был, видимо, не знает той элементарной истины, что менты, как и врачи, они как вóроны, т. е. глаз друг другу не выклюют. Каким-то левым (не в политическом смысле) деятелям они никогда не скажут, что их сослуживцы, как бы они к ним не относились, - твари продажные. Потому что тогда сами будут такими. Да, они и есть такие, коли действительно, как говорят, продали Оперскому как минимум ворох фотографий, но, чёрт возьми, никогда они себя такими не назовут! И других ментов тоже! Возможно, у этих "оперативника" и "сотрудника" и был какой-то прототип, или несколько, как мы уже пытались подсчитать выше, но в целом они - плод фантазии автора.

Из этой же области. Автор книги явно обладает навыками журналистской профессии. Это, однако, не мешает ему практические постоянно подкалывать журналистскую братию, язвительно смакуя методы их "работы" (стр. 14, 21, 24, 127, 180, 273, 224). Но вот здесь-то никакого противоречия нет: журналисты - не менты. Журналисты, действительно, могут объединиться, но чаще всего только в случае крайней необходимости. Например, против тех же ментов, когда те их "прессуют". Но когда дело касается журналистской гордости, т. е. стремления отличиться в СМИ, здесь они не то, что глаз друг другу выклюют, да они просто на части порвут друг друга. Не любит Оперской журналистов и телевизионщиков.

Нам вообще, если честно, автор этой книги не нравится, кем бы он ни был. Гаденький такой, исподтишка норовит мыслишки свои нервные пропихнуть. Пример? Блин, да сколько угодно! "В тот день [25 декабря 2005] христианский Бог родился, а чернокожий парень [камерунец Канхем Леон] умер. Новорожденный Бог так и не дождался парня у себя в храме… или, наоборот, - именно в этот день он его и дождался?" (стр. 36), - это, знаете ли, напоминает такой осторожный бунт (бýнтик) против Бога, свойственный, вообще говоря, поп-готам: вроде бы и против Бога что-то вякнул, а с другой стороны - не придраться. И это при том, что сам Оперской постоянно тычет скинам их языческую веру, которая временами в его интерпретации получается тупой богопротивностью (стр. 107, 141, 242, 293).

Всё это можно определить одним словом: стёб. Может, кому-то и нравится, когда "литература" переполнена стёбом, но чем тогда, извините, подобная "литература" отличается от блогов в ЖЖ? Если у какого-нибудь читателя-нонконформиста возникает ощущение, что автор стебётся исключительно над обществом (что, разумеется, можно оценивать только позитивно), то мы скажем, что это заблуждение, ибо Оперской стебётся над всеми без исключения. "В Питере хоть менты вежливые. В Москве прессуют жёстко. Мордой в пол, подошву на затылок, а рыпнешься - пиздец тебе. Здесь хоть и лупили, но всё-таки не в полную силу, и даже иногда называли на вы. Всё-таки прикольный город, этот Петербург" (стр. 64), - вроде как писатель пишет с симпатией к герою-скину (Денису Герасимову), а на самом деле - стебётся.

О, да, модно нынче стебать всех направо и налево, но не получится ли в итоге так, что автор стебёт и себя? Рассмотрим, например, два эпизода, выбивающихся из общей колеи книги. Первый - литературный: "Он [Шульц] не мог понять: неужели насчёт раскаяния она [мать] всерьёз? Что общего может быть у него с этим Распятым? С отказавшимся от борьбы и умершим молча Богом христиан? Если бы умирать пришлось ему, молчать бы он точно не стал! Как только ему дали бы нести крест, он бы тут же использовал его как дубинку! С собой в могилу он унёс бы как можно больше врагов… Он закрывал глаза и представлял, как бы всё это было. А потом открывал - и опять оказывался в пропахшем мочой следственном изоляторе. Матери он сказал, чтобы она больше не приходила" (стр. 107). Второй - якобы философский (т. е. квазифилософский): "В детстве жизнь всегда кажется немножко волшебной. Ты учишься ходить… а потом читать… а потом читать уже порножурнальчики… но даже на этой стадии у тебя всё равно сохраняется вера, что ничего совсем уж страшного не произойдёт. Потому что где-то есть сила, которая тебя защитит. И только позже ты понимаешь: на самом-то деле жизнь похожа не на чудесную сказку, а на расставленный в длинный ряд квадратики домино. Тронь первый - и по цепочке посыплются все. Простая причинно-следственная связь. Ты бьёшь шилом незнакомого китайца, а мир бьёт в лицо тебе. Где есть удар, там будет и отдача" (стр. 171). Понятное дело, что автор стебётся над скинами. Как же без этого. Да только на общем фоне сплошного стёба эти литературные и философские потуги автора представляются совершенно "ни к селу, ни к городу", ибо если стебёшься - незачем литераторствовать и философствовать. Никто не заметит. Стебок - не писатель. Место его - в ЖЖ.

Что касается тех, кому посвящена эта странная книга, то закончим мы тем же, с чего и начали: в отличие от "Скинов" Нестерова, если чему и следует скинам учиться по этой книге, то больше всего именно тому, как поступать не следует. "Неприрождённые убийцы" лишний раз демонстрируют главный принцип, посредством которого правоохранительные органы раскрывают преступления: "мозговой штурм" - самая малость, кропотливая работа - да, но и не это главное. Стукачи и информаторы - вот основной источник. Показательная в этом плане и такая фраза: "Вместо одной большой бригады [«Mad Crowd»] по городу теперь бродит несколько десятков крошечных. Как со всеми ними управишься? Чтобы внедрить информаторов в каждую, не хватит ни сотрудников, ни денег" (стр. 206). Да, здесь, к сожалению, автор ни над кем не стебётся.

"Пол. Гендер. Культура. Немецкие и русские исследования"
Под редакцией Элизабет Шоре и Каролин Хайдер
М.: РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ, 1999, 214 с.

Несмотря на нейтральное исследовательское название сборника, полагающее обмен мнениями насчёт места и значения социального пола (таково самое простое определение гендера) в культуре и истории, он всё-таки являет собой довольно очевидный вклад женщин-учёных в намерение женщин отвоевать себе всё то, чего они (женщины) были (по их мнению) лишены веками. Даже более того, местами этот сборник носит характер откровенной агрессии, которая к настоящему времени стала столь естественной для всякого рода феминистских изысков, что уже перестала восприниматься как нечто неестественное для женщин.

Направленность этого сборника, равно как и то, кстати, что феминистки-учёные решили втихаря заграбастать себе термин "гендер", видна уже во вступлении: "Женское движение последних 20-25 лет и, прежде всего, феминистская критика науки подготовили почву для принципиального пересмотра методических основ и предмета некоторых исследовательских дисциплин" (стр. 10). Женщины-учёные и рядовые феминистки вознамерились (не только в этом сборнике) отыграться за то, что столь долгое время все рассуждения о поле были достоянием представителей исключительно мужского пола (а это неоднократно подчёркивается на протяжении всего сборника). К чести женщин-исследовательниц следует отметить, что они практически не говорят об объективности, т. е., что проблему пола должны равно обсуждать представители обоих полов. Нет же, они просто пересмотрели "методические основы" себе на пользу и трубят об этом на каждом углу.

Если же отвлечься от этих конспирологических изысков и попытаться понять, что же такое гендер, то Хоф приводит следующее его определение: "«Соотношение полов» или «социально-культурная конструкция сексуальности»" (стр. 33). Впрочем, обладая свойственной всем конспирологам подозрительностью и мнительностью, трудно пребывать в фарватере объективности, потому что Хоф только и делает, что пытается обрисовать гендерную терминологию в отрыве от феминистской стратегии. В частности, обозревая развитие гендерных исследований, она формулирует и различие между "полом" и "гендером": "биологическому полу (sex) был противопоставлен пол в значении вида (гендер). Это противопоставление должно было обратить внимание на социально-культурное конструирование сексуальности" (стр. 35). Следующее заявление воспринимается совсем уж усыпляющим: "Различие между полом и гендером, предпринятое по аналогии с соотношением «природа vs. культура», было направлено против последствий «поляризации характеров полов»" (стр. 36). После заявления, что "гендер не приравнивается к сексуальным различиям" (стр. 38), последние подозрения, казалось бы, должны отпасть сами собой. Но при известной подкованности это не получается - уж больно феминистская атмосфера царит в данной работе. В принципе, если всё-таки постараться быть объективным, работа Ренате Хоф - неплохое введение в проблему гендера для неофитов, вот только манеру повествования не мешало бы сделать более популярной. А характер, как уже отмечалось - менее феминистским. Но последнее, наверное, уже невозможно.

Мысль о феминистском заговоре не приходит в голову при чтении следующей работы - "К вопросу о становлении концепции женственности в буржуазном обществе XVIII века: психоисторическая значимость героини Ж.-Ж. Руссо Софи" за авторством Верены Эрих-Хэфели. Но не приходит потому, что заговор - это понятие, неразрывно связанное с тайной и маскировкой (как в предыдущем случае), здесь же всё более чем очевидно. Автор рассматривает сочинение Руссо "Эмиль" (1762), в особенности пятую книгу "Софи, или женщина", "поскольку именно этот текст явился исторически первой и имевшей невероятный успех прокламацией «новой женственности» и, тем самым, нового дискурса о женщине" (стр. 56). Хотя она отмечает, что этот роман "неоднократно становился мишенью феминистской критики" (стр. 57), ей этого, тем не менее, мало, и она берётся за него с удвоенной, нет, утроенной, нет, удесятерённой силой, анализируя модели "мужчины и женщины с точки зрения разработанных им [Руссо] психических структур" (стр. 58). Собственно, "модель мужчины" рассматривается Эрих-Хэфели, так сказать, заодно, мимоходом, зато то, что Руссо понасочинял про женщину, а он не иначе как ограничил её "в её человеческих возможностях" (стр. 102), беспощадно раскладывается по косточкам и обмусоливается со всевозможных позиций. В том числе и фрейдистских. В итоге текст Эрих-Хэфели больше смахивает на запоздалое сведение счётов с идеологом угнетателей женской свободы, и не очень понятно, что эта работа делает в сборнике. Её бы сжать до пары предложений, да эпизодом в какой-нибудь нормальный исследовательский текст вставить. Ох уж эти специалисты, как, наверно, чертыхался в своё время Рене Генон. Кстати, спешим всех заверить, что "идеология" Руссо вовсе не вызывает у нас одобрения и тем более восторга, мы даже способны проявить сочувствие к женщинам, веками страдавшими от этого маразматика. Внатуре. Впрочем, феминистки всё равно увидят в этом нашем душевном порыве "крокодиловы слёзы".

Текст Ины Шаберт "Гендер как категория новой истории литературы" представляет из себя сравнительный анализ литературы и её истории с позиции пола (гендера), поданный с несомненным идеологическим уклоном. Как это понятно, задействованная идеология - феминизм. Это может показаться оскорбительным, но из её работы мы считаем нужным привести лишь справку о происхождении термина "синий чулок". Да и то, это не авторская справка, а комментарий отечественного издательства. "Синие чулки" - это "насмешливое прозвище, применяемое по отношению к учёным женщинам и женщинам-писательницам, выставляющим свою учёность напоказ. Выражение это возникло в Англии в середине 18-ого века и первоначально относилось к кружкам мужчин и дам, которые ставили себе целью замену карточной игры на беседу о научных и художественных вопросах. Душой таких кружков был натуралист Штиллинфлит, который неизменно являлся в синих чулках. В 20-х годах 19-го века это название получило распространение и в Германии" (стр. 126).

Гунилла-Фридерике Будде в своей работе "Пол истории" начинает с угрюмой констатации, что "сам факт постановки вопроса о женщинах относится к историографическим «достижениям» последней четверти нашего столетия [т. е. XX века]" (стр. 131), тем самым она умаляет, а то и вовсе отрицает все предшествующие феминистские и тем более префеминистские усилия по завоеванию женского места под солнцем от начала XX века, хотя, конечно, отсчёт полового противостояния можно начинать и раньше. В этом смысле Будде, хочет она того или нет, ведёт себя как настоящая женщина, которой протяни палец, так она и всю руку оттяпает, тут же забыв о том самом "пальце", с которого, собственно, всё и началось. К чему тогда, хочется поинтересоваться, все эти мудрёные трёхэтажные рассуждения о поле и гендере, если женская природа всё равно пробивается и жадно требует главенства во всём? Читая рассуждения автора о различии между полом и гендером, а именно: "Пол понимается, во-первых, как основополагающий элемент социальных отношений, которые базируются на гендерной дифференциации, и, во-вторых, как средство для обозначения и оправдания властных отношений. Гендер в этом значении нормируется и передаётся по традиции при помощи созданных культурой символов и нормативных концептов; он конструируется и внедряется в сознание во всех, даже якобы «нейтральных в отношении полов» общественных сферах" (стр. 135), - лишь крепнешь в подозрениях относительно заговорщической сути термина гендер. Особенно тревожит действие "внедряется в сознание". Продираясь через теоретические нагромождения из области истории, историографии, лингвистики, социологии (из которой больше всего внимания уделяется взаимоотношениям классов и месту женщины в них), и в который раз доказывая, что все столетия женщине жилось несладко, что настоящего равенства она и не знала, Будде в итоге констатирует, что "…нужно стремиться соединить социальную историю и историю полов в «общей истории общества», которая бы обходилась без иерархии категорий и значимостей, принимала бы во внимание как женскую, так и мужскую часть истории, а также модифицировала бы уже существующие соответствующие теории" (стр. 153). Другими словами, Гунилла-Фридерике Будде призывает к переписыванию истории заново, чтобы на этот раз никого (т. е. женщин) не обидеть. Она неспроста настаивает на модификации уже существующих теорий - осуществив это, а это будет уже покруче какого-то ситуационного ревизионизма, женщины завоюют фундамент, на котором базируется вся история, и тогда диктовать свою волю они уже смогут, не прилагая почти никаких усилий. Видите ли, если кто-то решил стать объективным, то он будет стараться не вычленять ни в одной области, а тем более в истории, ни мужскую, ни женскую части. И потом, зачем же тогда был введён термин гендер?

На этом немецкие товарищи-феминистки временно сходят со сцены, уступая место русским коллегам. Во вступлении говорится, что "западному наблюдателю бросается в глаза, что развитие феминистского дискурса в России 90-х годов как бы повторяет в ускоренном темпе то, что начиная с 60-х годов происходило в Америке и Европе" (стр. 11). Тем не менее, составители этого сборника из работ русских авторов выбрали именно те, по которым это развитие не заметно - это тексты, которые с таким же успехом могли написать исследователи, не замутнённые означенным феминистским дискурсом.

В частности, работа Галины Зверевой "Формы репрезентации русской истории в учебной литературе 1990-х годов: опыт гендерного анализа" хоть и представляется весьма интересной, но тем не менее она имеет мало отношения к теме сборника. Складывается ощущение, что термин "гендер" был задействован автором уже после определения основной цели работы, которая в реальности может быть сведена к "проблеме самоидентификации русских после распада СССР" (стр. 155) и её отображению в современных учебных пособиях. Да, Зверева выдаёт историческую справку о гендере в самом начале своей работы (стр. 157-158), но практически сразу же и оставляет его где-то в стороне. Только уже ближе к концу, отметив свойственную постсоветской историографии тенденцию замены слов-понятий (героическое прошлое, трудящиеся, пролетариат, помещик, капиталист, революция, советский народ и проч.) словами-образами, осуществлённую с целью преодоления безличности и канцелярита, Зверева наконец-то заговаривает о "женщине": "Отсутствие человека в новой «национальной истории» компенсируется в текстах [учебной литературы] созиданием совокупного образа главной героини - России. Процесс «одушевления» России сопровождается приданием персонажу определённых гендерных признаков, женских телесных и психических свойств" (стр. 173). По автору новая "«национальная история» выглядит в учебных текстах как личный путь персонифицированной России-женщины" (стр. 174), а отсюда и "гендерное «окрашивание» русской истории" (стр. 175). В финале Зверева заключает, что хоть такой подход к делу и является спорным, но от него, скорее всего, уже никуда не деться (стр. 177-178).

"Женщина как «граница» в произведения Александры Марининой" Г. М. Пономарёвой смотрится в сборнике ещё более странно. Нельзя сказать, что этот текст не по теме - напротив, даже больше, чем предыдущий. Но по сравнению с другими работами из сборника, даже теми, которые также посвящены разбору отдельного литературного произведения, "Женщина как «граница»" выглядит не теоретической / идеологической, но именно литературно-критической. Гендер, впрочем, всё-таки упоминается: "…А. Маринина в своих детективах создаёт (и в равной степени отражает) новые модели «женственности» и «мужественности». Их явленность отнюдь не случайна: в криминальной ситуации гендерная идентификация и гендерные стереотипы проявляются гораздо ярче. <…> Для А. Марининой детектив стал своеобразной «лабораторией», в которой моделируются новые образы и стереотипы «женственности». <…> Главная героиня А. Марининой - Анастасия Каменская … является знаковым образом в создании новой интерпретации гендерной дифференциации" (стр. 183). Пономарёва разбирает Каменскую по лоскуткам, явно расценивая её как "героя нашего времени". Специфика текста и вообще всей книги не позволяет нам применять по отношению к ней "сексистский" термин "героиня нашего времени", хотя сама Пономарёва в классификации героини Марининой делает упор именно на половой (не гендерный!) аспект: "Каменская - существо новой породы: «одинокая женщина-волчица»" (стр. 188). Жизненное кредо одинокого волка женского пола (здесь, наверное, нужно указать: не путать с "женщиной-вампом"?) формулируется Пономарёвой следующим образом: "Анастасия … олицетворяет собой образ «новой женщины», для которой главным является «человеческое» и социальное самоутверждение, профессиональная самореализация; для которой мужчина становится средством решения профессиональных вопросов, тем, кто обслуживает её профессиональные цели и потребности" (стр. 191). Так значит, всё-таки "женщина-вамп"? "Мужиков пользует" - считай, кровь высасывает (мистикам этот пассаж разъяснять не надо). Впрочем, если человек, т. е. женщина, действительно старается, то почему бы и не помочь? И не является ли таким образом поведение "женщины-вампа" лучшим доказательством того, что сильный пол - всё-таки мужской, а? В финале своего исследования Пономарёва по классическому советскому сценарию натягивает частный литературный случай на общую социальную ситуацию, предлагая соответствующий несколько помпезный вывод (стр. 191), приводить который нет никакой надобности. Что стоило ей, т. е. автору, предложить вместо этого дежурного вывода, так это наблюдение, что пример Настеньки Каменской вдохновил очень и очень многих девушек на работу в правоохранительных органах.

Вообще же, судя по этому сборнику, отечественные исследовательницы гендерного вопроса не продвинуты по его теоретической части, либо же она их просто не интересует, а интересуют их какие-то прикладные частности. Заметное отставание можно объяснить, впрочем, относительной устарелостью сборника: хотя в то время авторы и стремились держать нос по дующему с Запада ветру тотальной феминизации, но по инерции они оставались в рамках отечественной манеры исследования проблемы. Отсюда их подход - не революционный, но исключительно исследовательский. Сегодня, думается нам, при составлении аналогичного сборника наверняка он оказался бы переполнен агрессивным феминизмом отечественной штамповки - ведь события нынче развиваются стремительно.

Видимо, чтобы избавить русских авторов от ощущения комплекса неполноценности в их видении гендерного вопроса, сборник заканчивается работой одной из его составительниц - Элизабет Шорэ (в издании её фамилия пишется по-разному) - с говорящим само за себя названием "«По поводу Крейцеровой сонаты…». Гендерный дискурс и конструкты женственности у Л. Н. Толстого и С. А. Толстой". По своей сути эта работа - нечто среднее между текстами Эрих-Хэфели о произведении Руссо и Пономарёвой о произведениях Марининой: здесь присутствуют элементы и феминистского исследования, и литературной критики. Толстой, оказывается, в "Крейцеровой сонате" "разоблачает социальную модель гендерных ролей с её двойной моралью и лицемерием" (стр. 199). Может быть, и так, мы не горим желанием разбираться, что хотел или не хотел сказать Толстой. Больше нас волнует то, что при чтении этой работы вновь возникает тоскливое ощущение, что понятие "гендер" - это потайной ход для феминистского проникновения и завоевания всей области социальной и культурной активности человека. Блин… /Серж Властьев/ К содержанию

Роберт Грейсмит
"Зодиак"
СПб.: АМФОРА (серия "Смотрим фильм - читаем книгу"), 2007, 426 с.

Обидно, но у нас в России Зодиака не чествуют и вообще мало что о нём знают. Между тем, как отдельная материализация безумия в чистом виде, Зодиак - случай уникальный. Да, он, можно сказать, неактуален - действовал, как-никак, в 1960-1970-х годах. Да, убил он не то, что наш Чикатило - официально на его счёт записано лишь 6 убийств. Сам Зодиак заявляет, что убил 37 человек (это последняя цифра, представленная им в послании от 29 января 1974), но сами понимаете: мало ли что можно сказать. Даже несмотря на то, что к ужасу американского обывателя Зодиак действительно мог отправить на тот свет 37 человек, хочется, чтобы все эти невинные жертвы были аккуратно разложены на столах патологоанатомов, и чтобы по ним было сразу видно, что это - дело рук Зодиака.

Уникальность Зодиака вовсе не в количестве жертв. Уникальность Зодиака состоит в том, что его так и не поймали, несмотря на то, что он завалил центральные калифорнийские газеты своими посланиями, предоставив таким образом богатый материал для аналитиков и экспертов. Можно с определённой уверенностью сказать, что по принципу действия Зодиак был не серийником, но скорее террористом: он шантажировал общественность и полицию, наводил панику среди "мирного населения" и совершенно безнаказанно делал то, что хотел. И потом, как это ни прискорбно, но серийный убийца с умственными способностями и талантами как у Зодиака - всё-таки редкость. Среди этой братии чаще попадаются личности, не отягощённые "умом и сообразительностью". А чувство юмора Зодиака? Это вообще, наверное, нонсенс - серийный убийца, любящий и умеющий шутить. Скорее всего Ганнибал Лектер позаимствовал свою издевательскую иронию именно от него.

В общих чертах можно сказать, что работа Роберта Грейсмита - что-то вроде "Helter Skelter" Винсента Буглиози. Здесь автор тоже продвигает свою собственную точку зрения на расследуемое дело, которая в том числе тоже воплощается в непомерном списке жертв героя расследования - Грейсмит вешает на Зодиака аж 49 жертв, превосходя, таким образом самого убийцу (всех убитых автор перечисляет по именам в приложении). Главное же отличие "Зодиака" от "Helter Skelter" состоит в том, что если Буглиози был профессионалом в деле расследования убийств, то Грейсмит - любитель-энтузиаст со всеми вытекающими отсюда последствиями. Пускай он только и делал, что издавал книги-расследования (в частности, о Зодиаке он написал две книги, ещё он занимался Унабомбером и Джеком Потрошителем, а также некоторыми громкими убийствами).

Основное же занятие следователя-самоучки - весёлые картинки: Грейсмит работал политическим карикатуристом в редакции газеты "San Francisco Chronicle", которой и была адресовано большая часть посланий Зодиака. Три раза по ходу дела автор упоминает свои прямые служебные обязанности (стр. 67, 283, 319), а один раз даже ухитряется непосредственно связать свою профессию с расследованием: "Работа редакционного карикатуриста развивает профессиональное чувство справедливости, убеждённость в необходимости что-то изменить, усовершенствовать. В качестве художника я постоянно имел дело с символами и теперь [1 августа 1969, в момент получения редакцией первого послания Зодиака] с ужасом видел, как моим привычным рабочим инструментом пользуется убийца" (стр. 68). Нет, даже два раза: "Будучи по профессии художником, я восприимчив к визуальным символам. Поэтому я распознал странную фигуру с хэллоуиновской открытки [от 27 октября 1970] как состоящую из буквы древнееврейского алфавита и греческого символа Тельца" (стр. 325). А, пожалуй, даже и три, только на этот третий раз у следователя-энтузиаста ничего не получилось - когда он захотел подделать листочек с заметками, чтобы заполучить образец почерка одного из подозреваемых в убийствах: "В конце концов, я всё-таки достаточно хороший художник, чтобы правдоподобно скопировать какой-то мелкий стикер!" (стр. 370). Впрочем, нет худа без добра: самое известное изображение Зодиака в полной амуниции принадлежит перу Роберта Грейсмита (стр. 137) - он нарисовал его со слов выжившей жертвы (Брайана Хартнелла).

Нам вполне понятно, что Грейсмит, как человек нормальный и добропорядочный, не будет испытывать восторга по отношению к Зодиаку. Но нам непонятно, почему это служит вполне достаточным оправданием для обсирания (другого слова просто не подберёшь) Зодиака. Уже на второй странице предисловия (стр. 10) автор начинает на все лады подчёркивать сексуальный характер деятельности Зодиака, делая упор на неполноценность убийцы, при том, что Зодиак никогда никого не насиловал, а только убивал. В ход идёт стандартный набор обзывательств в адрес серийника, включая "мочеиспускание в постели" (стр. 11) и проч. Мало того, в самом начале истории Зодиака, при описании убийства Дэвида Фарадея и Бетти Дженсен 20 декабря 1968, т. е. когда даже не было понятно, что полиция имеет дело с серийным убийцей, Грейсмит уже заявляет: "Возможно, само убийство служило для преступника актом сексуального характера" (стр. 25). В истории с нападением 27 сентября 1969 на Сесилию Шепард и Брайана Хартнелла намёк такой же: "Если вам просто требуется убить кого-то, вы можете взять хорошую винтовку с оптическим прицелом и уложить жертву с двух-трёх сотен ярдов [182-274 м], но вот если вам нужен сексуальный аффект… Вонзить нож в грудь - очевидно, такое заводит подобных типов" (стр. 102). Иначе говоря, Грейсмит не оставляет читателю выбора: убийца - сексуальный извращенец и нелюдь. В самом-самом лучшем случае он - "плотный господин", как его постоянно иронически называет автор, опираясь на показания свидетелей.

Разумеется, Грейсмит поступает так для того, чтобы американцам не пришло в голову слишком восхищаться Зодиаком - ибо разве ж можно восхищаться неполноценным придурком? В Америке, как известно, серийные убийцы - что национальные герои, восхищаться ими будут в любом случае, поэтому-то автор (интересно, способен ли профессиональный карикатурист адекватно отражать реальность?) так и старается. В ход идёт, что, кстати, лишний раз роднит интонацию Грейсмита с интонацией Буглиози, и такое совсем уж банальное средство, как кивание на практикуемые в Америке сатанинские культы, в том числе и безобидным философом-шарлатаном ЛаВеем (стр. 62, 82). "Моральный ценз" Грейсмита, заметим между делом, как-то не согласуется с его пристрастием подробно описывать трупы, в особенности лежащие на столе патологоанатома (стр. 24, 119). Ненормально это.

Впрочем, есть ещё более странное обстоятельство в отношении автора к своему герою: хотя Грейсмит постоянно и указывает на то, что Зодиак - психически и сексуально больной человек, что многое он видит и понимает исключительно с позиции своей мании величия, т. е., что верить ему нельзя, тем не менее в своё повествование карикатурист уверенно вставляет эпизоды, о существовании которых известно исключительно из посланий Зодиака. Больше же ничем эти данные не подтверждаются, и точка зрения, что они были выдуманы Зодиаком умышленно с целью запутать дело, царствует у всех следователей и исследователей этого случая. Здесь мы в первую очередь имеем в виду эпизод, когда якобы свидетелем звонка Зодиака в полицию с сообщением об убийстве им Дарлин Феррин и Майка Мэгью 4 июля 1969 стал негр (стр. 50, 78, 383), а также утверждение Зодиака в своих письмах о том, что после убийства таксиста 11 октября 1969 он имел диалог с направленными на место происшествия полицейскими (стр. 109). Грейсмит почему-то настолько верит словам Зодиака, что даже позволяет себе шпильку в адрес полиции: "Департамент полиции Сан-Франциско так до сего дня и не признал, что Зодиак встречался с полицейскими, которые его упустили" (стр. 130).

Хорошо, эти "обвинения" можно списать на наше предвзятое мнение как критика, но фактическим промахам исследователя оправданья нет. Странные, причём, такие промахи. Какие-то нелепые. В приложении Грейсмит помещает также и список писем Зодиака, в котором помимо всего прочего указывает, что на конвертах посланий убийцы от 9 ноября 1969, 20 декабря 1969 и 26 июля 1970 не было почтовых марок, в то время как ни у кого не составит труда найти в интернете изображения этих конвертов - марки на них есть. Также Грейсмит перепутал шифровки Зодиака, которые были им посланы зараз в редакции трёх разных газет 31 июля 1969 (стр. 72), при этом почему-то опять указал неточное количество марок на конвертах (стр. 74) и не отметил, что только редакции "San Francisco Chronicle" убийца пообещал раскрыть в шифровке своё имя (чего, конечно, не сделал). Кому-то все эти заморочки с марками покажутся ерундой, но если вы серьёзно занимаетесь делом Зодиака, то в нём даже такой пустяк имеет значение.

С самими посланиями убийцы у Грейсмита тоже не всё в порядке. Почтовую открытку Зодиака от 5 октября 1970 он провозглашает подделкой (стр. 203), но тем не менее вносит её в список посланий Зодиака (стр. 407). А письмо от 14 февраля 1974, в котором Зодиак рассуждает о происхождении названия террористической организации "Symbionese Liberation Army", Грейсмит даже не упоминает. Это анонимное послание было подписано "другом" (a friend), и вероятность того, что оно является подделкой, довольно высокая - но не стопроцентная. Зато послание от 24 апреля 1978 уже повсеместно признано подделкой, но Грейсмит хоть и оговаривает это (стр. 286, 290), окончательно всё-таки не признаёт (на стр. 276 приводится его факсимиле с подписью "Письмо в «Сан-Франциско кроникл», в котором Зодиак сообщает о своём возвращении, 24 апреля 1978 года"), и даже наоборот, исходя из этого послания расшифровывает код Зодиака, приложенный им к письму от 8 ноября 1969 (стр. 317). У нас есть подозрение, что именно Грейсмит и подделал это послание - но это так, к слову. Что более несомненно, так это то, что именно его "Зодиак" послужил причиной волны фальсификаций писем Зодиака, , последнее из которых было зарегистрировано аж в апреле 2004.

Если автор поступает так с Зодиаком (берёт на веру его провокационные заявления, о которых мы говорили выше), которому призывает не верить, то что же тогда делается с показаниями свидетелей? Из книги следует, что слишком часто самый загадочный убийца Америки "вмешивается" в "комок страстей", в котором отношения людей между собой отягощены всякого рода проблемами (особенно это касается убийства Дарлин Феррин). Можно с уверенностью ожидать, что такие люди будут подавать все события субъективно, придавая большое значение и преувеличивая те или иные моменты, которые, может, и к делу-то не имеют отношения. Но это, наверное, и нестрашно, потому что когда Грейсмит начинает разрабатывать версии, что Зодиаком мог быть кто-то из близких знакомых жертв, читать становится невыносимо из-за нагромождения каких-то бытовых наворотов, вникать в которые, если честно, просто лень. Автор излагает очень много подробностей, которые зудят быть названными лишними, но этого сделать нельзя, потому что на них-то и строится вся книга. В "Зодиаках", т. е. личностях, которые по Грейсмиту могли быть Зодиаком, можно запутаться - хотя автор оперирует всего тремя именами. Дело не в их количестве, а в том, что Грейсмит слишком уж нагромождает всё факты и предположения, а так как подозреваемые должны подходить под один портрет (они и подходят), то в них и путаешься. В итоге частенько "Зодиака" читаешь словно какой-то "Twin Peaks", в котором, представьте себе, если сможете, нет атмосферы Дэвида Линча. Само собой, кому такой "Twin Peaks" нужен?

Вот на переводчика "Зодиака" у нас совсем уж нет хороших слов. Самое мягкое, что можно сказать о работе Ю. А. Балаяна, это то, что он переводит письма Зодиака так, как будто это литературные эпизодики, в которых слова и выражения ничего не значат, хотя на самом деле к ним следовало бы относиться как к сложным психо-культурным документам. А называя вещи своими именами, переводчика, пользуясь провозглашёнными Зодиаком в письме от 26 июля 1970 методами, следовало бы замуровать в свинцовой комнате и заставить переводить в абсолютной темноте китайские манускрипты на таджикский язык, причём записи делать исключительно своей кровью. Действительно, человек, сделавший из патолого-юмористических опусов гениального безумца какие-то записки подвального онаниста, не заслуживает мягкой участи.

Иногда создаётся впечатление, что переводчик откровенно не утруждал себя пониманием того, что он переводил. "Однако убийца [Зодиак] не откликнулся на призыв Белли [20 декабря 1969 Зодиак послал открытку известному адвокату Мелвину Белли, в которой умолял помочь ему, на что тот согласился и опубликовал в газете информацию, как с ним связаться]. Прошли месяцы, прежде чем он написал ему снова" (стр. 172). Дело в том, что Зодиак никогда больше не писал знаменитому адвокату. В своей открытке от 28 апреля 1970 он действительно упоминает имя "Мелвин" (стр. 192), но вовсе не факт, что он подразумевал именно Белли, хотя Грейсмит в этом, похоже, убеждён. Не суть, главное, что Грейсмит не мог написать, что Зодиак "написал ему снова". Значит - вина переводчика. Ещё один казус: "Катлин Джонс отправилась на свою последнюю прогулку, на встречу со смертью, в 1970 году, в Вербное воскресенье [22 марта]" (стр. 322), - образно выражаясь, Катлин Джонс действительно отправилась на встречу со смертью, но это не была её "последняя прогулка", т. к. ей удалось убежать от похитившего её вместе с дочерью-младенцем человека, в котором она потом опознала Зодиака.

Надо ли говорить о том, что "Зодиак" в русском издании потерял ещё больше из-за того, что многие употребляемые американизмы, имена и названия фильмов, книг и т. д. не поясняются. То, что переводчик (или редактор) не утруждает себя комментарием некоторых терминов, лишь усугубляет несерьёзность книги. Например, при разговоре о взрывном устройстве, которое Зодиак описывает в своём письме от 9 ноября 1969 (оно изготовляется в домашних условиях с классическим использованием нитрата аммония) упоминается "устройство Руби Гольдберга" (стр. 168). Что это? Какой-то особенный тип взрывного устройства? Ничего подобного: Руби Гольдберг (1883-1970) - американский карикатурист, автор т. н. "машины Руби Гольдберга", которая есть очень сложное, но вместе с тем карикатурное устройство, построенное из бытовых предметов и выполняющее какую-нибудь пустяковую задачу. "Машины Руби Гольдберга" широко используются в мультфильмах и комедиях. А схема подрыва школьного автобуса, нарисованная Зодиаком в письме (стр. 146), действительно напоминает эскиз "машины Руби Гольдберга"…

Провальность отечественного издания книги Грейсмита обусловлена той спешкой, с которой она издавалась АМФОРОЙ перед выходом на экраны "Зодиака" Дэвида Финчера, снятого по этой книге (напомним, что питерским издательством она выпущена в серии "Смотрим фильм - читаем книгу"). Спешку легко распознать и по иллюстрациям в книге: можно заметить, что они были отсканированы с книжного оригинала (у большинства из них рамки с одного края скашиваются) и практически без обработки вставлены в макет (правда, нас озадачило факсимиле второй страницы послания Зодиака в редакцию газеты "Vallejo Times-Herald"от 31 июля 1969, опубликованное на стр. 133, - в сети его можно найти только плохого качества, с просвечивающим текстом на обратной стороне, здесь же оно неестественно чистое, неужто кто-то вычищал?). Иначе говоря, АМФОРА захотела срубить денег. Сомневаемся, что у них это вышло. В случае с "Зодиаком" отечественного кинозрителя в первую очередь интересует всё-таки Финчер, а не сам Зодиак. И вообще, кому в России нужен Зодиак? /Para Bellum/ К содержанию

Игорь Пащенко
"Мании человеческие"
Ростов-на-Дону: ФЕНИКС (серия "X-файлы"), 2007, 205 с.

Издательство ФЕНИКС своими книгами иногда может создать видимость "серьёзного". Но только иногда, да и то, ненадолго. В целом же это популистское издательство, спекулирующее на "острых" темах, к тому же часто поступающее нечестно по отношению к своим авторам. Данной справки, наверно, будет достаточно, чтобы стало понятно, что "Мании человеческие" - вовсе не научное издание. Для кого-то это даже несерьёзное издание. Что-то вроде "Учимся, играя" для взрослых. Или "Смешно о неприятном". Конечно, с точки зрения вульгаризации темы комиксы по Ницше Игорю Пащенко не переплюнуть, но суть примерно та же.

Старания автора по подбору материала для иллюстрации примерами предмета исследования, конечно, вызывают уважение, а иногда даже и восхищение (почему бы и нет?), и "Мании человеческие" всё-таки заслуживают похвалы вроде "добротная компиляция". Однако, то, что компилятор порой так грубо смешивает сложные академические изыски и, допустим, анекдоты и туповатые интернет-приколы, не позволяет выработать какое-то чёткое отношение к его труду: как справочное специализированное пособие книгу нельзя воспринимать из-за попсы и интернета, а развлекательной книжицей из разряда сборников жёлтопресенных статеек труд Пащенко не является именно из-за профессиональных справок.

Может, конечно, что-то и есть в том, чтобы сопоставлять стихи суфия Абу-ль-Атахия и песни, простите, Димы Билана (стр. 111), но можно было бы это подать и как-нибудь потактичнее, что ли, с некоторыми оговорками и уточнениями. А не так наотмашь. Может быть, впрочем, это связано исключительно с нашей оценкой Билана, в соответствии с которой его невозможно упоминать в каком-то серьёзном контексте. То ли дело другой пример в "Маниях" сегодняшнего, даже сиюминутного свидетельства маниакальности нашего общества. В статье о графомании из жизненных примеров больше всего внимания уделяется Сергею Минаеву, автору "Духless" (стр. 55).

Да книгой Пащенко и нельзя пользоваться как справочником - даже при желании. Например: голову даём на отсечение, что должна быть какая-то мания на самоубийство. Действительно, есть - аутофономания. Но многие ли знают, что она называется аутофономанией? Даже если и многие, то кому-то да придёт в голову искать эту манию на букву "с" - но никаких указаний на самоубийство (или суицид) там нет, хотя суицидомания и является синонимом аутофономании. Вот бы ссылку дать! Нет же. Или: справку о мании шопинга вы не найдёте в секции буквы "Ш" - там только шизомания. Подробная же справка о грехе потребления входит в состав статьи об ониомании. Увы, в книге Пащенко нет ничего, что хотя бы примитивно выполняло функцию предметного / терминологического указателя. Вот поэтому мы и говорим о "жёлтой прессе" в применении к его книге чаще.

Скальпелем по литере

2007

WWW.NORK.RU